Случайность длинною в жизнь.

Утро для Малинина началось рано. Он сразу спустился на завтрак и поискал глазами отцов — их не было. Миша Шайдоров сидел с чашкой кофе, разговаривал с кем-то, но, увидев американца, взглядом предложил сесть рядом. Илья двинулся к другу. — Ты сегодня рано, — начал Миша. — Спишь нормально или нервничаешь? — Выспался, всё как обычно, — ответил Илья, отпил чай и, намекая на отцов, добавил: — Ты не встречал тут двух громких мужчин? — Твоих отцов? — усмехнулся Шайдоров. — Конечно. Они были минут десять назад. Шейн кушал омлет, а Розанов пил кофе и говорил с менеджером. Сейчас они наверняка в холле. Выглядели серьёзно. — Странно, — сказал Илья. — Они обычно заходят ко мне в номер и будят. Миша пожал плечами, предположив, что, может, решили не тревожить. Илья встал, недоев завтрак, пожелал другу удачи и направился к выходу. Выйдя в холл, он сразу заприметил их у выхода. Розанов что‑то объяснял Шейну. Фигурист улыбнулся, тихо подкрался и запрыгнул на спину Ильи-старшего. Тот едва не перекинул «ребёнка» через плечо, но услышав знакомый смех вовремя поставил сына на пол. — Блять, — воскликнул он по-русски, хватаясь за стену. Розанов обернулся и увидел сына – живого, бодрого, без следов усталости и нервозности перед соревнованиями. Это было хорошо. Шейн тем временем расхохотался во весь голос. — Стареешь, — подколол отца Илья. — Почему не зашли утром? — Сам ты стареешь, — парировал Розанов. — Мы не хотели тебя будить, — мягко сказал Шейн, потрогав сына за щёку. — Дали поспать. Ты вчера поздно лёг. — Пап, мне не пять, — улыбнулся Малинин. — Тогда соберись, поешь, пора немного размяться. — Я уже завтракал, — Илья поднял палец вверх. — Так что я собран. Хочешь, сальто прямо тут скручу? Шейн придержал его за руку. — Давай не будем громить отель. Я до сих пор не отошёл от разбитой вазы дома. Хватит сальто. Илья спрятал улыбку и устремил взгляд туда, куда смотрел Розанов. Он встретился глазами с Петром — как два удара сердца. Американец замер: помахать? Или не стоит? Вокруг вдруг стало тихо — исчезли разговоры, шум холла, даже отцы. Его голубые глаза были широко распахнуты: удивление? - нет. Смущение? Шейн заметил это мгновение, почувствовал напряжение между парнями, но ничего не сказал, лишь приподнял бровь. Розанов же хмыкнул про себя, загадочно улыбнувшись. День, как и короткая программа пролетели быстро. Илья буквально сиял на льду. Завершив выступление, он сошёл и сразу оказался зажат отцами. Розанов на руках отнёс его в «Kiss & Cry». Первое место было ожидаемым, но кое-что смутило парня — оценки Петра. — Это нечестно, — вздохнул фигурист, выходя. — Он катался хорошо. Не идеально, но не на двенадцатое место. Никак нет. — Да, перебор, — Шейн нахмурился, глядя на табло. — Хочешь пойти к нему? — С чего бы вдруг? — поджал губы Илья и, не ответив, ушёл, забрав сумку. Ничего не сказав отцам, он покинул лёд. Молча, без взгляда на них. Просто взял сумку и вышел из зоны ожидания — как будто что-то внутри него щёлкнуло. Хоккеисты оба понимали: это не их разговор. Сын был расстроен за друга — или за того парня, который ему нравился? Или просто возмущён системой? Неважно. Его молчание говорило само за себя. Шейн тяжело вздохнул: — Давай найдём его потом. Розанов кивнул, поцеловал мужа в макушку и молча посмотрел вслед Малинину. Они оставили Илью в покое — дали пространство и время. Фигурист вернулся в отель, скинул вещи и вышел за кофе. Он сел на ту же лавочку, что и вчера. Достал телефон, пересмотрел прокат Петра, вглядываясь в каждое движение: один не совсем чистый заход на прыжок, маленькое замедление перед выходом из спирали. Это всё? Для двенадцатого места — просто смехотворно. Он вздохнул и отложил телефон на колени. Сердце слегка ныло — не за себя… за Петра. Почему он так переживает за этого фигуриста? А сам Пётр после разбора полётов с тренером быстро переоделся в джинсы и тёплую куртку, взял телефон и вышел. Он шёл по тихим улицам Милана, шаги были быстрыми, почти нервными. Когда он подошёл к лавочке, Илья был там. Знал что он там будет? - нет, но надеялся. Американец ругался на английском, говорил быстро, с лёгким раздражением — явно на судей. Его голос звучал не просто расстроенно, а возмущённо: — This is bullshit! He was way better than that! Петя замер. Он не знал, что Илья заметил его оценки и так сильно переживает. Они встретились глазами. Американец замер. «Ну почему именно сейчас? Почему он подошёл именно сейчас?» — пронеслось в голове Ильи. — Ты злишься? Из‑за моего места? — спросил Пётр, подходя ближе. — Это несправедливо, — честно ответил Малинин. — Они оценивают тебя не за технику, не за талант, не за красоту, не за работу, которую ты проделал за всю жизнь на льду, а за то, что ты русский. Просто потому что твоя страна — Россия! Разве тебе не обидно? Это бред. Петя сел рядом. Он знал это ещё до соревнований: судьи будут предвзяты, особенно из-за политического напряжения. Но когда Илья сказал это вслух — так прямо, с такой искренней злостью за него… Петру стало легче на сердце. Потому что кто-то действительно заметил. Кто-то переживал за него. — Ты всегда так злишься за других? — спросил Пётр. — Или только когда они русские? - голос его был шутливым, лёгким. Илья замер, поднял глаза на стратега, а потом усмехнулся. — Только когда они русские. Стратег запнулся. Его карие глаза встретились с голубыми, и в этот момент всё вокруг словно затихло, замерло. Вечер города, шум машин — ничего не существовало. Он слегка наклонил голову набок, молча спрашивая: «Почему?» — Если бы я выступал за Россию, мне было бы обидно, — ответил Илья. — Не знаю, как ты держишься. Мой отец разбил бы уже пару лиц за такое судейство. — Я привык, — Пётр тихо рассмеялся. — Всё детство судьи оценивают по стране. Я просто катаюсь дальше. Хотя внутри иногда больно. — Это достойно уважения, — улыбнулся Илья. Петя заметил: улыбка тёплая. Не такая, как на льду перед толпой — здесь Илья улыбался просто так. Без масок, без показательного блеска чемпиона. Он не знал, как назвать Малинина. Друг? Можно ли назвать его другом, когда сердце бьётся так сильно, словно сейчас выпрыгнет и сделает тройной аксель? Он протянул руку и осторожно коснулся ладони Ильи. — Спасибо, что переживаешь за меня… — Мы же друзья, — сказал Илья спокойно, без пафоса, просто как факт. Пётр не ожидал, что тот скажет эти слова — он сам не решился бы. Улыбнулся мягко, искренне, и слегка сжал руку американца в ответ. — Да. Друзья. — это звучало правильно. — А почему ты выбрал именно эту лавочку? — спросил Илья. — Мне понравилось это место. — Он пожал плечами, будто это было очевидно. — Тихо, уютно. Идеально, чтобы перевести дух. …Я подумал, может, ты сегодня тоже придёшь. — Ты… ждал? — удивился Илья. — Ну да, — кивнул Пётр. — Хотел проверить, как ты после соревнований. — А если бы меня тут не было? — Тогда я пошёл бы обратно. И не услышал возмущений. Илья слегка ударил фигуриста в плечо и улыбнулся. — Мне просто было обидно. Если они продолжат занижать тебя и в произвольной… - он запнулся. - Извини, я лезу не в своё дело. — Нет! — почти сразу выдохнул Гуменник. — Не извиняйся. Ты единственный, кто вообще заметил это. — Не думаю, что единственный. За тебя вся страна стоит горой, и я в том числе. Илья закусил язык, вдруг встал: — Мне пора. Быстро, без объяснений, просто взял куртку и направился к отелю. Пётр остался сидеть один, но теперь с мыслями о том, что кто-то действительно очень сильно переживает за него — больше, чем все остальные. Илья рухнул на кровать в номере и прорычал в подушку: «Зачем? Зачем я это сказал?» Он сжал зубы. Пётр Гуменник… Всего несколько случайных встреч, пара разговоров — и вот теперь Илья цепляется, как щенок за хвост собаки. Он сам не понимал: почему его так бесит несправедливость к этому фигуристу? Почему он так эмоционально защищает человека, которого знает всего несколько часов в сумме? Это было странно… непонятно… И самое ужасное — ему хотелось снова увидеть Петю. Сразу же после того, как ушёл от него сегодня вечером.