Случайность длинною в жизнь.

Лёд в Милане был скользким. Илья не отходил от катка. Два дня до произвольной программы он тренировался без оглядки: прыгал, скользил, повторял каждый элемент снова и снова. Даже если уставал, если ноги горели — он всё равно возвращался на лёд после короткого перерыва. Шейн и Розанов сидели на трибунах и переживали больше всех на свете. Они оба знали: перед произвольной нужно отработать каждый элемент идеально, но это не значит убиваться за два дня до выступления. Холландер первым пошёл к сыну, принёс его любимую шоколадку и буквально выманил Илью к борту. — Илья… — тихо начал отец. — Сколько прыжков ты сделал? Четыре комплекта? — Всё в порядке, — ответил Малинин, закинув кусочек шоколадки в рот, и снова оттолкнулся на круг. Вечером фигурист вышел за кофе, снова на ту же лавочку. Он ждал Петра. Ждал хотя бы секунду встречи перед произвольной программой — последним шансом перед боем. Но лавочка была пуста. Тишина казалась оглушающей. Он прождал минут тридцать, надеялся, но не дождался. Вернулся расстроенный, надломленный, не зная, что Гуменник был здесь чуть раньше. Что он тоже ждал — так же сильно, так же трепетно, считая эту встречу нужной и необходимой. Они разминулись всего на пять минут. Если бы Малинин пришёл раньше, если бы Пётр задержался ещё… Увы, неизвестно, как прошла бы произвольная тогда и что случилось после. Судьба решила не помогать им. Не сегодня. Утром перед произвольной всё выглядело спокойно, слишком спокойно. Пётр уже выступил. Пять четверных, всего две ошибки — это почти безупречно, но одиннадцать баллов вылетели на раз. Илья кипел от злости: спорт — политика. Гуменник показал не просто программу, он показал искусство, а судьи ответили плевком не только в самого российского фигуриста, но и во всех остальных людей на трибунах. Малинин вышел на лёд через несколько групп. Он стоял у борта, слушал наставления тренера, потом и отцов. Чувствовал, как они держат его за руки. — Что бы ни случилось на этом льду, мы рядом, — прошептал Розанов и отпустил руки сына. Он выходил с полной головой мыслей, и всё пошло не так с самого начала. Илья боялся не столько опозорить себя, сколько опозорить отцов — и этот страх пришёл. А что касается Шейна и Розанова, то они поддерживали сына как могли, но уже при выходе на лёд его лицо было бледным, глаза — пустыми. Сорванный аксель, падения, при которых Шейн закрывал глаза, боясь, что сын разобьётся. Они рванулись к сыну, как только тот шагнул прочь со льда. Шейн обнял его до хруста, что-то спрашивал, осматривал, но фигурист не разбирал слов, только мотал головой. Когда объявили результаты, Илья оказался далеко не в лидерах. Ни серебра, ни бронзы. Он подошёл к Шайдорову, обнял и поздравил. Голос дрогнул, но он держался. Потом развернулся и ушёл со льда — в раздевалку. Там он стянул коньки и со всей силы бросил в стену. Те с грохотом ударились, и из голубых глаз потекли слёзы. Не тихо, не украдкой — слёзы текли свободно, горько. Он чувствовал позор перед родителями, перед страной, перед собой. Перед Петей, который, кстати, наблюдал за произвольной Ильи со стороны. Когда увидел первые падения, его лицо напряглось. «Что происходит?» — пронеслось в голове фигуриста. Он знал, как хорошо Малинин катается: на тренировках в Милане тот был машиной. Но сейчас всё шло не так. С каждым новым падением Пётр чувствовал боль за фигуриста, который явно страдал на льду от собственных нервов. Когда объявили результаты, стратег не смог просто стоять — сразу направился к раздевалкам. Его сердце бешено стучало, пока он нёсся по коридору. Он боялся за Илью. Боялся за его состояние и, честно говоря, боялся увидеть его слёзы. Гуменник остановился у двери, услышал приглушённые всхлипы и осторожно толкнул её. Он никогда не видел Малинина таким. На всех соревнованиях тот был другим. Всегда спокойный, собранный, уверенный в себе — а сейчас просто мальчик, которому больно от случившегося. Которому тяжело принять поражение — первое за столько лет — и тяжело дышать от слёз. — Илья?.. Американец поднял глаза, ожидая увидеть отцов, но ошибся. Он смотрел на Петра, а слёзы всё ещё текли по щекам. Они стояли молча в полумраке раздевалки, и впервые за долгое время Малинин не чувствовал себя одиноким в своём падении. Пётр не спросил разрешения. Он просто подошёл, опустился перед ним на колени — почти одного роста — и осторожно коснулся тыльной стороной ладони его щеки. Не вытер. Просто прикоснулся. Чтобы показать: он здесь, ему не всё равно. Илья сидел неподвижно, дыхание было неровным, глаза блуждали где-то вдали. Он вдруг ощутил что-то знакомое: белая комната, кто-то другой протягивает руку, и он, кажется, младше… Но видение промелькнуло и исчезло так же быстро, как появилось. — Зачем? — голос Ильи дрогнул. — Я видел твою программу, — тихо ответил Пётр. — Каждый прыжок. Каждое падение. Я хотел проверить, как ты. — По-моему, я всё ещё твой соперник, помнишь? Пётр вздохнул. Сейчас перед ним сидел не соперник, а человек, который сломался. И для Петра что-то изменилось. — Помню, — он взял Илью за запястье. — Но ещё ты мой друг. Малинин перестал плакать, замер. Глаза его стали будто другими — внимательными, почти изучающими. Как будто он видел Петра впервые. Словно что-то большее, чем конкурент. — Тебя опять занизили, — сказал он. — Да, — спокойно ответил Пётр. — Именно поэтому я здесь. Мы оба проиграли, Илья. Но сейчас это не важно. Ему было важнее то, что происходило перед ним. То, как менялись глаза американца. Как тот смотрит — иначе. Уже не так равнодушно, не так тяжело, как в первые разы, а намного теплее и нежнее. — Нет, ты выиграл, — возразил Илья. — Выиграл кучу людских сердец. Их любовь. — Может быть, — прошептал Пётр. Зрители кричали, поддерживали, наверное, именно у него была сильнейшая поддержка. Но сейчас ему не хотелось говорить о любви зрителей. Он аккуратно сжал запястье Ильи чуть сильнее. — На самом деле я надеялся выиграть симпатию только одного зрителя, Малинин. — И какого же? — Илья сглотнул, сжал руку в ответ. Пётр улыбнулся. Его глаза — тёмно-карие, как осень — стали ещё мягче. Он медленно перевёл взгляд с рук спортсмена на его лицо. — Твоего. Одно слово. Без пафоса, без лжи, без театральности. Но с неуверенностью и незнанием, что будет после него. Глаза американца широко распахнулись. Сердце заколотилось где-то в горле. Именно это слово он ждал все эти дни. Именно это чувство беспокоило вчера вечером, когда они не увиделись. — Это ты мне как друг говоришь? — прошептал фигурист. — Знаешь, я… Пётр не успел, ему не хватило буквально пары секунд, чтобы признаться. Сказать наконец-то эти слова и не разъехаться по разные уголки круглого шара, парящего в космосе. Но нет. Дверь скрипнула, и в раздевалку ввалились Холландер и Розанов. В их глазах смешалось всё: переживание, испуг и любовь — и всё только для сына. Повисла гробовая тишина. Она была неловкой, но сказать что-то никто не мог. Илья сидел с опухшим лицом, а Пётр на коленях перед ним — не самая выгодная позиция. Шейн первым нарушил молчание, шагнул ближе, обращаясь к сыну. — Всё хорошо? Голос был спокойным, но в глазах — замешательство. — О, а ты не видишь? — вмешался Розанов. — Его уже успокаивают. Шейн выдохнул, провёл рукой по лицу и тихо буркнул: — А тебе лишь бы свои пять копеек вставить. Розанов только усмехнулся, но спорить не стал. А вот лицо Ильи-старшего расплылось в улыбке, словно кот, поевший сметаны. Малинин набрал в лёгкие воздуха. — Просто… Пётр поднялся с места и приостановил американца, давая понять, что сам всё объяснит. — Я прошу прощения, это, наверное, выглядело странно, но мне показалось, мы с Ильёй в равных проигрышных условиях, поэтому мои слова, думаю, сыграли вес. — Пётр заговорил на чистом английском так, словно использовал этот язык всю свою жизнь. Илья стоял молча, кивал головой и поддакивал, словно дурачок. Розанов не смог сдержать лёгкого смешка. Илья слишком плохо врёт, особенно сейчас. Его глаза выдавали его полностью, показывали отношение к «другу». — Ладно, — пожал плечами Холландер. Он подошёл ближе к Пете и протянул руку. — Шейн, приятно познакомиться с… Он замер, спрашивая подсказку у мужа. — С другом, — Розанов серьёзно кивал, но слово протянул. — С другом, — улыбнулся канадец. Пётр улыбнулся уголками губ и пожал руку в ответ. — Взаимно.