Случайность длинною в жизнь.

Милан для обоих фигуристов закончился потерей самой важной награды в их жизни, но и приобретением чего-то большего, чем просто железка на ленточке. Они разлетелись домой: Илья — в Штаты, Пётр — в Россию. Первая неделя была тихой: они отходили от Милана каждый по-своему. Потом — лайк на пост и ответ на историю, упоминание друг друга в интервью и куча совместных фотографий через нейросеть, над которыми как конь ржал Розанов на весь дом. А потом лёд тронулся. Они начали переписываться чаще. Малинин писал «доброе утро», Гуменник спрашивал «как дела». Они делились незначительными фактами из своей жизни, но, кажется, самыми ценными для обоих. Первый звонок произошёл случайно. Илья набрал Петра, перепутав кнопки, и не успел сбросить, а Петя… он снял трубку молниеносно, словно ждал. — Соскучился? — донёсся тихий русский голос. — Да, — не стал отрицать американец. Они могли разговаривать часами: болтать, как прошли тренировки, куда поедут на неделе, какие шоу и мероприятия. Обо всём, что можно было рассказывать и нельзя. Они не говорили о том, что было в Милане, не говорили друг о друге как о чём-то большем, чем друзья. Кажется, их устраивало это положение, но лишь на первый взгляд. Каждый день Малинин воспроизводил ту сцену в раздевалке. Вспоминал тёплую ладонь на своей щеке, спокойный голос и русскую улыбку, что не забудет, даже потеряв память. И фразу. Он перебирал миллион слов, пытаясь понять, какую же фразу тогда хотел сказать Гуменник, — ни одна не подходила, не была достаточной. Каждую ночь Гуменник корил себя за то, что не успел сказать. За то, что не смог признаться и заговорить об этом после, и сейчас. Но что было бы, если… Вдруг Илья посчитал его чокнутым? Оттолкнул? Может, они не стали бы такими близкими друзьями, как сейчас? Может, так было нужно, и сейчас разыгрывается самый лучший вариант событий? Что касается Розанова и Холландера, то оба молчали. Хотя скорее пытались закрывать глаза и рот, особенно Илья-старший. Обычно Шейн после еженедельной закупки привозит домой коробку шоколадок Hershey’s для сына. Их хватает почти на месяц, и Малинин первым делом лезет по пакетам, ища коробочку. Но в один из дней что-то поменялось. Когда мужчина поставил пакеты около столешницы, Илья-младший уже летел со второго этажа, как обычно, на поиски. По крайней мере, так думал Холландер. Парень пробежал глазами по пакетам и немного порылся в них. — Они в третьем пакете, сейчас твой отец-растяпа принесёт, — уточнил мужчина. — Я не ищу шоколад. — Мне послышалось? — удивился вошедший на кухню Розанов, отдавая сыну пакет. — Почему сразу послышалось? — парень цокнул и достал из пакета связку бананов, игнорируя заветную коробку. Хоккеисты переглянулись, синхронно посмотрев сначала друг на друга, а потом на сына. — С каких пор ты любишь бананы? — канадец изогнул бровь. — С этих, — пожал плечами Малинин и освободил фрукт от кожуры. — Вам помочь? — Мы сами, — синхронно произнесли отцы. Малинин пожал плечами и, захватив сразу второй банан, побежал назад к себе. — Тебя ничего не смущает? — уточнил Шейн, посмотрев на мужа. — Вырос. — Вырос? С каких пор он не летит за коробкой шоколада, а предпочитает фрукты? — Ба-на-ны, — по слогам уточнил Розанов. — Ты ведь тоже предпочитаешь бананы. Точнее, один конкретный. — Он развернулся с нахальной улыбкой. Холландеру понадобилась минута, прежде чем он сопоставил слово «банан» и фразу «один конкретный», плюсуя ухмылку мужа. — Розанов! — возмутился мужчина, слегка ударив того кухонным полотенцем. Это были только первые неожиданные вбросы от сына. Потом он попросил Розанова помочь ему углублённо выучить русский язык — видимо, хочется понимать вообще любую фразу и говорить без акцента. Потом Малинин стал странно позировать на выступлениях: расстёгивать рубашки, подмигивать в камеру и выбирать открытую одежду. Не спать всю ночь, разговаривая с кем-то по телефону, постоянно ходить в наушниках по дому, переворачивать телефон экраном вниз — в общем, делать всё то, чего никогда не делал. А потом… побежал слух об отношениях Петра и Лизы. И мир рухнул. Малинин увидел кучу совместных фото и видео не только в России, но и из Милана. В те самые дни, когда, казалось, Пётр был только с ним. Сидел на лавочке, пил кофе, разговаривал и поддерживал. Они продолжали общаться как и раньше. Гуменник присылал Илье фото с тура, показывал города России, а Малинин натянуто улыбался, стараясь скрыть печаль в глазах и сердце, боясь спросить: правда ли это всё или лишь слухи. Первым напряжения не выдержал стратег. Одним из вечеров, когда они болтали по телефону, он решил спросить прямо. — У тебя всё хорошо? — Да, — спокойно, без суеты ответил Илья, словно знал и готовился. — А что такое? — Просто… будто что-то поменялось в тебе. — Тебе кажется, — Илья улыбнулся. — Просто немного устал от шоу и не верю в третье золото на ЧМ. Петя поверил. Сделал вид, что поверил. Он решил сделать шаг назад: может, Малинину нужна свобода? Может, он хочет небольшую передышку и боится об этом сказать? Их общение немного угасло. Илья сосредоточился на шоу, почти не бывал дома, бесконечные разъезды. А Пётр посвятил всего себя тренировкам и постановке новых программ. Одну из которых было решено ставить с Арутюняном в Штатах. Первым делом он хотел сообщить Малинину, но почему-то рука остановилась в написании сообщения. Не стал. Прочтёт из новостей. В то утро (вернее, вечер) Малинин спустился к отцам. Его лицо было кислым, уставшим. Да и сам парень был бледным и немного измотанным. Шейн и Розанов сидели за столом, когда сын вошёл. Глаза потухшие. Даже волосы растрёпаны были больше обычного. Розанов сразу приметил что-то неладное, но пошёл издалека. — Ну что… как ты? — спросил он мягко, отодвигая стул рядом для сына. Шейн молча наливал чай в кружку, но его взгляд тоже был прикован к Илье. — У меня всё хорошо. А что такое? — Малинин сел за стол. Отец нахмурился. «Всё хорошо»? Илья так говорил, когда ему совсем не было хорошо. Даже детские годы показывали: если сын так говорил, значит внутри буря. Шейн поставил перед ним кружку чая. Без слов. Но в глазах читалось: «Мы видим тебя». — Просто… ты выглядишь уставшим, — осторожно сказал Розанов. Он не стал давить сразу с вопросами… просто наблюдал за сыном. — Я в порядке, просто немного устал от выступлений на шоу, — Илья нахмурился, откусывая кусок хлеба. Холландер перестал есть. Он всё видел — как сын нахмурился, как сжал челюсть после первого же куска хлеба. Это не было «в порядке». Наступила короткая пауза. Звук чайной ложки о кружку Ильи-старшего, шуршание бумажных салфеток и запах свежей еды. — Тебя подвести? — не выдержал Холландер. — Я сам доберусь, — опережая очередной вопрос отца, Малинин встал из-за стола и направился наверх за сумкой. Как только сын скрылся, Илья-старший прошептал: — Ты его спугнул. — Я спугнул? Ты видел, с какой физиономией он спустился? И вообще, смотрел на его состояние? — Я не слепой, у меня два глаза, — язвительно скривился мужчина. — А почему ты не сказал ему? — А почему ты не сказал? Весь диалог мужчины шептались «тихо», по крайней мере им так казалось. На самом же деле это был просто агрессивный шёпот, который вот-вот перешёл бы на крик. — Что между вами происходит? — раздался голос сзади. Мужчины замерли. Шейн посмотрел на сына с улыбкой, пока Розанов сидел к нему спиной. — Всё хорошо, — Холландер подпёр подбородок рукой. — Нет, вы ведёте себя так, словно что-то скрываете. — Дохуя умный, что ли? — тихо прошептал Илья-старший и, получив от мужа ногой под столом, наконец обернулся с улыбкой. — Обсуждаем отпуск. Малинин медленно покивал, глядя на мужчин. Он видел их такими всего несколько раз в году. Один из этих дней — его день рождения. Обычно за день до праздника отцы шепчутся и странно улыбаются. Но к чему улыбки сейчас — неясно. — Я на лёд, — сдался Илья-младший. Когда дверь хлопнула, мужчины снова переглянулись. — Нужно было сказать… — Шейн поправил волосы. — Может, они не пересекутся? — Пересекутся. Американец явился как по будильнику. Начал с разминки, потом вышел на лёд. Он не то что не знал, но даже не догадывался, что Гуменник приехал в Штаты для постановки программы. Но зато знали Розанов и Холландер — всё утро пытались поймать удобный момент, чтобы сказать, но не вышло. Парень заканчивал вращение, когда ощутил взгляд. Словно кто-то или что-то смотрит, выжигая дыру. Это было вроде привычным из-за популярности фигуриста, но с другой стороны ощущалось совсем не так, как раньше. — Чуть сбился под конец! — крикнул Арутюнян из-за борта. — Но в целом прилично. Тяжело дыша, фигурист поднял голову, чтобы ответить тренеру, и замер. Рядом, облокотившись на бортик, с тёплой русской улыбкой стоял Пётр. В форме. И смотрел. Смотрел не отрывая глаз от Малинина. Лёд под коньками перестал существовать. Трибуны, голос Арутюняна — всё растворилось. Остался только он. Пётр. С тёплой, чуть смущённой улыбкой, которую Илья видел в Милане. Ту самую. — Чуть не сбился, — сказал Илья, подъезжая к борту. Голос сел, будто он не разговаривал неделю. — Вижу, — ответил Пётр. — Ты всегда так отвлекаешься? — Только когда ты рядом. Пётр усмехнулся, но не отвел взгляд. — Ты здесь, — выдохнул Илья. Это прозвучало как вопрос. — Здесь, — кивнул Пётр. — Послал бы тебе смс, но… хотел увидеть реакцию. — Доволен? — Очень. Илья опёрся на борт, совсем рядом. Их пальцы разделяли сантиметры. Никто не протянул руку — слишком рискованно, слишком много глаз. Но воздух между ними искрил. — Я всё ещё не совсем понимаю, почему ты здесь… — начал Малинин. — После тренировки поговорим, — перебил Гуменник, улыбнувшись шире. — Я всё объясню. — Обещаешь? — Обещаю. Они смотрели друг на друга. Мир вокруг снова включился: Арутюнян кричал про дорожку шагов, где-то смеялись фигуристы. Но для них двоих сейчас существовала только эта секунда. И обещание, что дальше будет больше. — Тогда не пропадай, — сказал Илья. — Не пропаду, — ответил Пётр. Он оттолкнулся от бортика и поехал в круг. Илья остался стоять, чувствуя, как сердце наконец-то перестало колотиться. — Малинин! — крикнул Арутюнян. — Иду. Он двинулся в центр льда, но краем глаза всё равно следил за Петром. И улыбался.