Случайность длинною в жизнь.

Петя не писал Малинину после того диалога. Он не смог найти нужных слов, да и Илья вроде как злится, правда? Лучше не трогать парня в таком состоянии. Он решил поговорить потом, на льду. Тем более американец согласился на парный показательный — это ли не значит, что ему не всё равно? А поговорить они и завтра смогут, ведь верно? Смогут? Гуменник с самого утра торчал в комплексе: сначала растяжка на твёрдом полу, потом тридцать минут на льду, повтор программы, разминка, прыжки, хореография — всё как обычно. Вот только без Ильи, а это напрягало. Но в итоге спортсмен появился: он вышел к бортику со спортивной сумкой в руках уже размятый, а рядом с ним, кажется, Розанов? Малинин вышел на лёд и размялся за двадцать минут. За всё это время он ни разу не посмотрел на Петю. В его голове была одна лишь каша, и её нужно было расхлебать как можно быстрее, ведь каша эта, казалось, была видна всем: Арутюняну, который прожигал парня взглядом, самому Гуменнику, бросавшему переживающие взгляды, и отцам. Утром Малинин разлил сок, разбил стакан, у него всё валилось из рук, а телефон он оставил в прихожей, забыв про него начисто, — совсем не похоже на сына. — Так, - Рафаэль хлопнул в ладоши, подзывая парней к себе. - Ваши персоны привлекают внимание сразу двух стран, и огромное количество людей вас любит и души не чает, поэтому я совместно с твоим тренером, - он указал на Петра, - решил, что один совместный номер вам не помешает. Ничего сложного: просто прокатиться на льду несколько минут и показать, какие мы все разные, но спорт сближает. Идея ясна? — Прокатиться? - уточнил Илья. Тренер без слов протянул обоим распечатки. Ничего особенного, просто приблизительная схема движения по льду. И она была… безумной. Начиная с самого маршрута, заканчивая хореографией и элементами в исполнении одиночников. Арутюнян требовал буквально полноценный парный номер от двух фигуристов, что всю жизнь провели в одиночном катании. — По-моему… - начал Гуменник, вспоминая английский, - это немного не то, что мы представляли. — Сложно для тебя? - с язвой уточнил Малинин. Их глаза встретились. Впервые за сегодня Илья увидел холодные и решительные карие глаза Гуменника — взгляд, от которого по телу бегут мурашки. Илья вздрогнул. Не стоило этого говорить. Номер действительно был сложным даже для него. Петя заметил дрожь и сразу понял: это вызов. — Что ты, - перешёл он на русский, - главное, чтобы это не было сложным для тебя. Малинин фыркнул. Они вернули распечатки Арутюняну и выкатились в центр. Оба слишком уверенные и гордые, готовые доказать и себе, и друг другу, чего стоят. Но реальность оказалась жёстче. Их уверенность разбилась спустя секунду. Они стояли спиной друг к другу, начиная движение. Осторожно и плавно вправо, как показывал тренер. Потом поворот и встреча лицом к лицу. Движения должны были быть не просто лёгкими, а воздушными и близкими. Слишком близкими. В этом и крылась главная проблема. Илья боялся задеть конёк Петра, Петя боялся, что Илья упадёт. Поэтому они то сталкивались, то разъезжались слишком далеко друг от друга. Просто боялись друг друга. Синхронный тройной аксель не выходил: то Петя выезжал слишком быстро, то Илья падал, то они чуть ли не цепляли друг друга. Но самая большая проблема — молчаливое напряжение, соперничество друг против друга. Лёд будто затих, только лёгкое поскрипывание коньков и напряжённый воздух между ними. Каждый раз, когда они приближались, у Ильи замирало дыхание, а Пётр сжимал челюсти. Они двигались как два врага на одном поле боя: осторожно, агрессивно и без доверия. Аксель снова сорвался — Илья не успел выровняться после прыжка Пети. Коньки скользнули в разные стороны, и он едва удержался на ногах. — Это прыжок! Просто синхронный прыжок! - крикнул Рафаэль. - Вы что, не можете прыгнуть рядом друг с другом? Ещё раз! Американец зло выдохнул. Его бесило всё: падения, чувство, будто он новичок на льду. Гуменник видел, как Малинин сжал кулаки и стиснул зубы. Впервые за все их встречи он увидел настоящую злость парня. Не холодный гнев, а искреннее раздражение от собственной неудачи. Рафаэль снова крикнул: — Давайте ещё раз! Аксель синхронно! Или вы думаете, это танцы? Вы спортсмены! Они встали спиной друг к другу. Оба напряжённые и недовольные, к тому же молчаливые. — Стоп! - остановил мужчина, и парни обернулись. - Петя, повернись. Ты выше Ильи. Если он будет к тебе спиной, а ты лицом, может, так будет проще начать. Давайте попробуем. Илья побагровел. Он чувствовал, как Гуменник теперь буквально дышит ему в спину. — Ты нервничаешь? - тихо спросил Пётр. — Не мешай. Малинин начал движение первым — опять рассинхрон. Петя почувствовал, как Илья напрягся перед ним. Дыхание стало быстрым, прерывистым. Они двинулись: Гуменник скользнул вперёд, но тут же потерял ритм — их темпы не совпали. Они замерли на мгновение… и снова столкнулись коньками. Рафаэль закрыл лицо ладонью: — Боже мой… Вы что делаете? Это не дуэль! Вы должны синхронизироваться, а не сражаться! Гуменник нервно провёл рукой по волосам. — Перерыв, пару минут, - тяжело выдохнул Рафаэль. — Это не поможет кое-кому, - Илья тонко намекнул на Петра, отъезжая. — Может, хватит сваливать на меня свою пассивную агрессию? - возмутился Пётр. — Я не агрессирую, просто ты не умеешь кататься, - бросил Малинин, останавливаясь. - Ты не чувствуешь лёд. — А ты не чувствуешь меня. Это не одиночное катание. Здесь ты не один, нас двое! Они замолчали. Илья не нашёл что сказать, поправил волосы, выдохнул. — Может, у тебя есть идеи? - спросил он тише. Пётр задумался. Всё его катание было сольным, индивидуальным. Что Илья, что он — оба привыкли кататься так, словно больше никого, кроме них, на льду нет. — Давай… я буду вести, - тихо сказал он и тут же пожалел: прозвучало как приказ. Он медленно подъехал к Илье — теперь уже не как соперник, а как партнёр. Протянул руку. Не для рукопожатия… а чтобы взять его за ладонь. — Ещё чего! - возмутился Илья. - А почему не я? Пётр замер с протянутой рукой. Глаза сузились — в них мелькнуло раздражение, но не агрессия, а скорее усталость от этого вечно спорящего американца. — Потому что ты паникуешь, - резко ответил он по-русски. - Каждый раз, когда я приближаюсь к тебе на льду… ты либо падаешь, либо дёргаешься, как от огня. Он взял Илью за руку без спроса и слегка потянул: — А у меня из проблем только ты и твои резкие движения. — Ладно. Илья не сопротивлялся — странно, ведь он всегда спорил до последнего. Но сейчас просто позволил Пете взять инициативу. Коньки тихо заскрипели по льду. Пётр начал движение плавно, чётко: первый толчок левой ногой, поворот корпуса… И тут же мягко потянул Илью за собой — как в настоящем парном танце. Они скользили в унисон. Шаги совпадали. Дыхание почти синхронизировалось. Без слов. Лёд под ними жил своей жизнью: он то упруго пружинил под лезвиями, то звонко поскрипывал на поворотах, будто подбадривал. Каждый толчок отдавался в ногах упругой силой, каждый выезд был словно по маслу — и впервые за всю тренировку они не мешали, а дополняли друг друга. Малинин двигался осторожно, старался поймать движение Пети, но всё равно где-то сбивался, цеплялся за собственное недоверие. Внутри него сидел страх: а вдруг он ошибётся? Вдруг подведёт? Вдруг Пётр его не удержит? Последней каплей стало лезвие конька, на которое зачем-то посмотрел светловолосый. Слишком близко, слишком тесно, слишком страшно. — Нет, нет, нет, я задену! - вырвалось у Ильи, и он резко остановился, пытаясь вырвать руку. — Илья, прекрати, всё хорошо, я держу тебя, - Пётр не отпустил. Наоборот, потянул сильнее, заставляя продолжить движение. Но Илья дёрнулся — неудачно, резко, всем корпусом. Конёк левой ноги зацепился за лезвие Пети, и они оба потеряли равновесие. Падение было стремительным и глухим. Илья рухнул на лёд спиной, перекатившись на руке по льду, а Пётр налетел сверху, пытаясь смягчить удар уже своей рукой. Но лёд — не матрас. В какой-то момент лезвие конька Ильи чиркнуло по голени Пети — не сильно, но достаточно, чтобы разрезать тонкую ткань штанов и оставить на коже длинный красный след. — Ай! - выдохнул Пётр и откатился в сторону, схватившись за ногу. Илья замер. В голове — звон. Потом он увидел кровь. Тонкую струйку, которая медленно текла по щиколотке Гуменника. Он сел на льду, не в силах подняться. Руки дрожали. Внутри всё сжалось от ужаса. Он ошибся. Он подставил Петю. С трибуны, где до этого сидели отцы, раздался резкий голос Розанова: — Илья! - он уже поднимался с места. Холландер схватил мужа за руку. Он привстал рядом, и побледнел. Видел, как сын упал, как порезал Гуменника — и как теперь сидит на льду, белый как полотно. Розанов выдохнул сквозь зубы: — Ну почему у них всё через жопу? Илья-старший рванул к лестнице, а за ним через секунду стартанул и канадец. Обоих сейчас больше всего волновал сын. Арутюнян уже помогал фигуристам. Первым делом провёл Гуменника к бортику, чтобы осмотреть рану. Кровь оказалась несильной. Всего лишь небольшая царапина, даже неглубокая — заживёт за несколько дней, больше штаны жалко. — Я в порядке, — сквозь зубы сказал Пётр, глядя на Илью. Гуменник почти не чувствовал боли— всё его внимание было приковано к фигуре, которая медленно, будто сквозь густую воду, поднималась на ноги в нескольких метрах от него. Илья вставал растерянно, неуклюже. Он не смотрел по сторонам, не искал поддержки взглядом — просто поднялся, потому что тело сделало это само, на автомате. Он держался за правое плечо, то самое, на которое ранее упал. Потом сделал шаг. Второй. Походка была шаткой, как у человека, который только что очнулся после долгого сна. Он не понимал, но ноги сами несли его к борту — туда, где стояли тренеры, где мелькали люди. Он был у борта, когда его накрыла тень. Слева подхватил Шейн, справа — Розанов, который что-то говорил резким голосом, но слова не разбирались. Они поймали его в тот самый момент, когда колени Ильи окончательно подкосились. Подхватили под руки, прижали к себе, не давая упасть. Илья опустился на скамейку, но тело не слушалось — он просто рухнул, привалившись спиной к холодной стене. Глаза смотрели в одну точку, зрачки дрожали. — Илья. - Голос Шейна пробивался сквозь вату в ушах. - посмотри на меня. Малинин моргнул. Шейн сидел перед ним на корточках, держал его заледеневшие пальцы в своих тёплых ладонях. Губы отца шевелились, но слова доходили с задержкой, как эхо в пустом тоннеле. — …слышишь? Илья! — Да, - выдохнул он одними губами. Сам не понял, что ответил. Рядом возник Розанов. Он был бледнее обычного — не от страха, от бешенства. Но бешенство это было не на сына. Он присел с другой стороны, резко, по-своему, и вдруг схватил Илью за подбородок, заставляя повернуть голову. — Смотри на меня. Быстро. Зрачки нормальные, - бросил он через плечо Шейну. - Сотрясения нет. — Я в порядке, - сипло сказал Илья, и это было такой очевидной ложью, что даже воздух вокруг сжался. — В порядке? - Розанов дёрнул головой. - Ты себя видел? — Розанов, - предостерегающе начал Шейн. — А что я? - мужчина перевёл взгляд на сына, и голос вдруг сел. - Ты как? Что с рукой? Что с головой? Где болит? Илья молчал. Он слышал вопросы, но они смешивались с гудением в ушах, с пульсом, с тем, как бешено колотится сердце где-то в горле. Перед глазами всё ещё стояло то злополучное падение. — Я не хотел, - прошептал он, и голос дрогнул. - Я просто… Шейн сжал его пальцы крепче. — Он упал, потому что вы оба учитесь. Это тренировка. Такое бывает. — Бывает? - Илья поднял на отца мокрые глаза. - Я его порезал. — Царапина, - жёстко сказал Розанов. - Медики сказали — царапина. Он даже швы не накладывал. Прекрати себя накручивать. Но Илья уже не слышал. Дыхание стало частым, поверхностным. Комната поплыла. Он вдруг понял, что не может вдохнуть полной грудью — грудную клетку сдавило невидимым обручем. — Эй, - Шейн заметил первым. Он положил руку сыну на затылок, наклонил его голову вниз. — Дыши со мной. Медленно. Вдох. Задержи. Выдох. Я рядом, слышишь? Я здесь. — Ты в безопасности, - подхватил Розанов негромко, почти шёпотом. -Ты никого не убил. Ты не специально. Это случайность. Слушай меня, Малинин. Случайность. Пётр, который всё это время сидел у бортика и смотрел на них сквозь прозрачный барьер, видел каждое движение. Он закусил губу так сильно, что почувствовал привкус крови. Внутри у него всё сжалось — не от боли в ноге, а от того, каким потерянным был Илья. На секунду Гуменник даже пожалел, что не побежал за ним, не обнял там, на льду. Но он не мог. Нога не слушалась, да и Илья уже был в руках отцов — в правильных руках. Они что-то обсуждали между собой — Пётр уже не слышал, но кажется, Малинину стало немного лучше. — Ты в порядке? - голос вывел его из оцепенения. Пётр поднял голову. Рядом стоял Розанов. Тот самый, которого показывали по телевизору, чьи интервью разбирали на цитаты. Сейчас он смотрел на Петю без всякой телевизионной картинки — устало, но внимательно. И когда только он успел подойти… — Нормально, - Пётр кивнул на ногу. -Царапина. Заживёт. — Я не про ногу. - Розанов чуть склонил голову. - Ты как? Пётр помолчал. Посмотрел туда, где уже скрылись Шейн и Илья. Потом снова на Розанова. — Он… - начал Пётр и запнулся. - С ним всё хорошо? Он, по-моему, сильно ударился… Розанов удивлённо приподнял бровь. Потом усмехнулся — не зло, а скорее грустно. — Ты сам порезался, сам упал, а переживаешь о нём? — Он испугался сильнее меня, - тихо сказал Гуменник. -Я видел его лицо. Он себя сейчас сжирает изнутри. Розанов молчал несколько секунд. Потом протянул руку и легонько сжал плечо Петра. — С ним будет всё в порядке. Обещаю. Ты лучше сам отдохни, на сегодня с вас двоих точно хватит. Он ушёл. Пётр остался сидеть, глядя на пустой лёд. Медик что-то говорил про ногу, но боли уже не было, только тяжёлый осадок в душе парня. А ведь они так и не проговорили.