Случайность длинною в жизнь.

Переосмысление падения было самым тягучим и долгим по времени для Гуменника. Этот взгляд Малинина после падения... Этот ужас на лице парня... Это было хуже любого прыжка или тренировки до изнеможения. Гуменник закрыл глаза ладонью и глубоко вздохнул через нос. Он же вообще ни в чём не виноват. Они оба ошиблись тогда: Илья дёрнулся слишком резко, Пётр попытался его держать вместо того чтобы отстраниться. Никто из них даже слова толком друг другу сказать успел нормально за весь день. А теперь ещё это произошло... Если бы он, Гуменник, сам упал первый — ну ничего страшного! Но если ты стал причиной чужого падения, да ещё когда человек явно напуган, особенно когда этот человек тебе уже что-то значит... Он ломанулся спустя минут десять, полностью собрав все слова во фразу в голове. Несмотря на травму ноги и боль, буквально нёсся к раздевалке, сбивая всех на своём пути, но, распахнув дверь, внутри Ильи уже не было. Он опоздал. Может, на секунду, может, на минуту, но по ощущениям — на всю жизнь. Он прошёл внутрь, сел на ту самую скамейку, где ещё полчаса назад сидел Илья. Провёл рукой — там, где были его пальцы. — Илья... - прошептал стратег в пустоту. Ответом была тишина. Только гул вентиляции и далёкие голоса в коридоре. Пётр закрыл глаза, сжал переносицу. Мысли метались: написать? позвонить? приехать к нему? Но что он скажет? «Извини, что не удержал»? «Извини, что я вообще рядом»? Он вытащил телефон. Написал одно сообщение: «Ты как?» Прочитано. Три точки. И ничего. Пётр убрал телефон в карман, встал. Нога болела уже сильнее — адреналин кончился. Он вышел в коридор и пошёл за вещами, а после на выход, чувствуя, как в груди разрастается что-то тяжёлое и холодное. Не потому, что Илья не ответил. А потому что он даже не попытался. Телефон завибрировал в кармане. Илья достал его не спеша, снимая обувь в коридоре. Прочитал сообщение несколько раз и не знал, что ответить. — Всё хорошо? - крепкая рука Шейна сжала здоровое плечо. - Кушать будешь? — Чуть позже, я не голоден. Илья спрятал телефон в карман, посмотрел на отца, и на его лице появилась лёгкая, почти невинная улыбка. Шейн заметил это мгновенное тепло, которого не было последние несколько часов. — Чего это вдруг ты потеплел? — Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, - хмыкнул Илья и направился к лестнице. — А я смотрю, тебе уже лучше? Это тебя твой папа научил? - крикнул Шейн ему в спину, кивая в сторону кухни, где гремел посудой Розанов, на лице появилась слабая улыбка. — Понятия не имею, о чём ты, - донеслось уже с лестницы. Наверху Илья закрыл дверь своей комнаты, привалился к ней спиной и выдохнул. Он достал телефон, посмотрел: всё то же сообщение от Пети — «Ты как?», прочитанное уже раз двадцать. Малинин сел на кровать, потом лёг, потом снова сел. Набрал «Нормально», стёр. Набрал «Я в порядке», стёр. Набрал «Извини меня, пожалуйста, я дурак», стёр. Он знал, что должен ответить. Знал, что Петя ждёт. Но каждое слово казалось неправильным. — Ладно, - сказал он вслух и нажал на вызов. Длинные гудки пошли сразу. Илья замер, прижал трубку к уху, считая удары. Раз. Два. Три… Но потом звонок ушёл и сбросился. Занято. На той линии было занято. Ну правильно, не должен же Гуменник только с ним болтать. Он выждал минуту, две, снова взял телефон, готовый перезвонить, но иконка вызова появилась быстрее. Петя сам перезванивал. — Алло? - ответил Илья, и голос его прозвучал резче, чем он хотел. — Илья, я… - начал Пётр. — Нет, не говори. - он выдохнул и быстро отчеканил, как заготовленную речь: - Я хотел сказать, что это моя вина. Только моя. Я дёрнулся, я испугался. И не надо меня успокаивать и говорить, что мы оба. Я сам. — Да хоть перережь ты мне горло лезвием конька, это не так важно, понимаешь? Есть кое-что куда важнее, чем это всё. Намного важнее. — Лиза? - горько усмехнулся американец. — Малинин! Голос Пети сорвался на крик. Илья вздрогнул, ощутив это напряжение через трубку телефона. Он сглотнул, слыша только тяжёлое дыхание Гуменника по ту сторону. Пётр молчал. Дышал. Собирался. — Ты сейчас серьёзно? - спросил он наконец, и голос его был низким, почти шёпот, но в нём звенела сталь. - Ты решил, что я звоню тебе, чтобы сказать про Лизу? — А что ещё? — Да я люблю тебя, придурок. Илья замер. Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки. — Что ты сказал..? — Я никогда не был с Лизой, ясно? - Гуменник выдохнул, голос дрогнул. - Я звоню, потому что не могу без тебя дышать. Потому что ты мне нужен. Потому что когда ты упал, у меня сердце остановилось. Не от страха за ногу, а от страха, что ты сломаешься, как тогда, в Милане. И я не смогу тебя собрать, снова. Вся эта поездка в Штаты на стажировку ‒ блеф. Да, она даст мне пользу, что-то в моём катании изменится, но я хочу, чтобы изменилось не просто моё скольжение и прыжки. Я хочу… хочу, чтобы изменились наши с тобой отношения, я хочу поставить точку раз и навсегда, и эта точка будет поставлена там, где скажешь ты. Я приехал, чтобы быть рядом с тобой, потому что я влюбился и сделал это глупо, по-детски. Я сам себя не узнаю. Илья не мог дышать. Он прижал телефон к уху, сжал его так сильно, что костяшки побелели. Внутри что-то ломалось — не как лёд, а как стена, которую он строил годами. Стена, за которой прятал страх, неуверенность, боль, свои чувства. Прятался от отцов, от Пети. — Не молчи.. - прошептал Гуменник. - Скажи мне хоть слово, просто что не ненавидишь меня… Американец открыл рот, а потом закрыл рукой. Слёзы уже текли по щекам, горячие, солёные, беспомощные. Он пытался выдохнуть, но воздух застревал где-то в груди. Он пытался собрать слова по кусочкам, сначала на английском, потом на русском, потом понял, что забыл оба языка напрочь. — Ты плачешь? - обеспокоенно тихо раздалось от Петра. — Нет.. - голос дрогнул, Илья заговорил на русском. - Я, я просто… Малинин сжал зубы, пытаясь унять дрожь. Он утёр слёзы ладонью, но они всё равно текли ‒ предательски, против воли. — Я не умею... - голос сел до хрипа. - Я не умею говорить, когда мне страшно. Я привык убегать, злиться, привык делать вид, что мне всё равно. А ты... ты появился и сломал это. Все мои стены. Пётр молчал. Слышал каждое слово, каждое всхлипывание, каждый срыв. — Ты говоришь, что не можешь без меня дышать, - продолжил Илья, и голос его стал чуть твёрже. - А я не могу дышать, когда думаю, что ты можешь уйти. Когда ты не пишешь. Когда я вижу тебя с кем-то другим, даже если это просто, просто друг. Я схожу с ума. Я ненавижу себя за это. Я хочу быть сильным, но я снова маленький мальчик, который боится, что его оставят. Опять. - он замолчал, прижал трубку к груди, пытаясь выровнять дыхание. - Но больше всего я боюсь повторить ошибки своих отцов… тяжелее всего будет потерять столько времени и… и ради чего? Гуменник молчал, молчал так долго, что Илья почти решил ‒ он сбросил вызов. Но в трубке было дыхание ‒ ровное, глубокое, как будто он собирался с силами. — Ты боишься повторить их ошибки, - сказал наконец Гуменник. - Но ты уже совершаешь свои. Ты убегаешь, когда страшно. Ты молчишь, когда больно. Ты строишь стены там, где можно было просто подойти и взять за руку. Я знал, я видел, и тоже боялся, но приехал, позвонил и сказал первым. Ты представляешь, сколько мне это стоило? Илья закусил губу. Слёзы снова подступили к глазам. — Теперь ты считаешь меня тряпкой? — Илья, человека, сильнее тебя в этом мире нет и не будет никогда. Не существует того, кто сможет пережить все твои «случайности». — I love you… - произнёс американец. Голос его был тихим, срывающимся, но в нём не было сомнений. Словно он наконец перестал бороться с собой и просто позволил этим словам выйти наружу. Стратег замер. Тишина повисла в трубке ‒ такая же тёплая, как их дыхание. — Я люблю тебя, Илья, - ответил он на русском, и голос его дрогнул. - И это не изменится. Даже если ты будешь убегать. Даже если будешь молчать. Даже если ты снова построишь стены. Я всё равно буду здесь. Просто запомни это. — Запомнил, - прошептал Малинин. - Я попытаюсь их не строить, хотя бы ради тебя. — Ради нас, - поправил Пётр. — Ради нас, - повторил Илья и улыбнулся в темноту.