Случайность длинною в жизнь.

Утро началось с того, что Илья проснулся раньше будильника. Солнце только начинало пробиваться сквозь шторы, а в доме было тихо. Он полежал немного, глядя в потолок, и вдруг понял, что ему хочется сделать что-то простое. Не прыжки, не тренировки, не бесконечные перелёты, а просто… приготовить завтрак, для начала. Он спустился на кухню босиком, осторожно передвигаясь вниз по лестнице, чтобы не разбудить отцов. Они и так мало отдыхали в последнее время. Илья открыл холодильник, оглядел полки с едой несколько раз и задумался. Он никогда не готовил, обычно это делал либо Шейн, либо Розанов, и Малинин успевал лишь перехватить готовый ланчбокс, а теперь нужно удивить отцов по-настоящему. Он достал яйца, молоко, масло, поставил сковороду на плиту, включил газ. Минут десять фигурист пытался взбить яйца вилкой, потом венчиком, порылся в шкафчиках в поисках муки и сахара, а после окончательно осознал, что хочет сделать блины. Вся семья обожала, когда Юна приезжала с контейнером блинов, и ничего лучше Илья-младший уже просто не придумает. Когда на кухне запахло маслом и тестом, на пороге появился Шейн. Он стоял в дверях, сонный, с взъерошенными волосами, и смотрел на сына так, будто тот был пришельцем из другого измерения. — Ты… готовишь? - выдавил он. — Доброе утро, пап, - ответил Илья, даже не обернувшись. - Как спалось? — Я… - Шейн замолчал, сглотнул. - О нет, я разбужу твоего отца. — Не надо! Но Шейн уже исчез. Через минуту на кухню ввалился Розанов — заспанный, с растрёпанными волосами, в старой майке, с глазами, которые говорили «это что за апокалипсис?». — Малинин, - начал он, - ты что делаешь? — Готовлю, не видно? - он отключил плиту и поставил две тарелки на стол. — Видно, и это напрягает. - он подошёл ближе к сыну. - Похоже на блин. — Это и есть блин. — Блин, - медленно повторил Шейн, появляясь рядом. - Ты готовишь блины? С каких пор ты готовишь чёртовы блины? — Я просто решил, что хочу сделать завтрак. Вы же всё время готовите, а я даже спасибо не говорил. Неужели хоть один раз я не могу сделать то же самое для вас? Розанов и Шейн переглянулись. В их взглядах читалось одно и то же: «Это наш сын?». — Илья, - осторожно сказал Шейн. - Ты в порядке? С головой всё хорошо? - он тронул лоб сына, но тот отмахнулся. — Пап, я готовлю. Не крашу волосы в розовый, не бью вазу, не надеваю бабушкины туфли. Го — тов — лю. Отцы не поверили, и Илья это видел, хотя Розанов улыбнулся на словах про вазу. Он потрепал сына по волосам и, потянувшись, сел за стол, глазами намекая сесть и мужу рядом. Холландер подвис ещё на минуту, но после всё же сел. Малинин наблюдал, как Шейн и Розанов берут по первому блину, макают в сметану и пробуют. Он затаил дыхание — не потому что боялся, что невкусно, а потому что хотел увидеть их глаза. Те самые, которые всегда говорили правду, даже когда молчали. Шейн прожевал первым. Остановился. Посмотрел на блин, потом на сына. — Это… - начал он, сглотнул. - Это очень вкусно… — Правда? - Илья приподнял бровь, стараясь скрыть улыбку, но она уже пробивалась. — Правда, - подтвердил Розанов, с удивлением разглядывая блин, как будто тот мог исчезнуть. - Я не знал, что ты умеешь готовить, особенно так вкусно. — Я и не умел, - честно признался Илья. - Вчера вечером гуглил рецепт. — Ты гуглил рецепт блинов вчера вечером? - медленно переспросил Шейн. - Мы были в этом же доме. Ты отказывался от ужина, говорил, что не голоден, а сам сидел в телефоне и изучал, как печь блины? — У меня были другие мысли, - уклончиво ответил Илья. — Дай угадаю… - начал Розанов. - С тёмными волосами, тихим голосом, чуть выше ростом и русские? Илья открыл рот. Закрыл. Снова открыл. В голове проносились отговорки одна за другой — «я просто хотел попробовать», «это был эксперимент», «мне приснилось, что я повар». Но каждая звучала фальшиво. Розанов прожевал, облизнул губы и, не дождавшись внятного ответа, снисходительно прищурился: — А не зовут ли эту отговорку, часом… Петей? — Заткнись и ешь, - Шейн без замаха сунул мужу в рот целый блин, причём с таким выражением лица, что Розанов только возмущённо хмыкнул и зажевал, бросив на мужа красноречивый взгляд. - Когда я ем, я глух и нем. Илья смотрел на них, закусив губу, чтобы не рассмеяться. Внутри всё бурлило — от смущения, от тепла, от того, что отец встал на его сторону, даже не задавая лишних вопросов. — Спасибо, пап, - тихо сказал он, глядя на Шейна. — Не за что, -ответил Шейн, подмигнув. - Твои блины слишком хороши, чтобы их портить допросами. Розанов промычал что-то невнятное, но по его глазам было видно, что он не обиделся. Он просто взял ещё один блин, макнул в сметану и снова принялся за еду, поглядывая на сына с лёгкой ухмылкой. — Так что там с Петей? - всё же не удержался он, прожевав. - Ну, в плане ноги. — Он сказал, что всё хорошо, - выдохнул Илья, вставая из-за стола. - Нога, царапина, заживёт. И прекрати допрашивать, а? — Вы переписывались? - не унимался Розанов, подцепляя последний блин. — Розанов! - перебил Шейн, бросив на мужа предостерегающий взгляд. - Я сейчас засуну в твой рот что-нибудь ещё. — Что-нибудь? - Илья-старший поиграл бровями, глядя на мужа. — О боже… - застонал Малинин, вставая из-за стола. - Сначала я уеду на лёд, а потом суйте друг в друга что пожелаете! Илья-младший быстро ретировался с кухни наверх, явно собирая свою сумку. Он не оглянулся назад, да, наверное, и к лучшему — не услышал, как Розанов отпустил очередную пошлую шутку и как его руки обхватили талию Шейна, даруя мужу утренний поцелуй. Нет, он привык к такому. Его радовало, что отцы не потеряли «страсть» за столько лет, поэтому он подкалывал их таким образом и быстро испарялся, давая мужчинам глоток свежего воздуха в лице друг друга, но наблюдателем быть не хотелось. Сумка была собрана спустя час. Илья спустился вниз, уже полностью одетый, с рюкзаком за плечами, и увидел отцов в коридоре — Шейн, как самый заботливый, несколько раз пересмотрел сумку сына, чтобы тот точно ничего не забыл, а такое бывало часто. Розанов стоял рядом, крутя в руках ключи от машины, и смотрел на мужа с лёгкой усмешкой. — Ты закончил инвентаризацию? - зевнул Розанов. — Очень смешно, - буркнул Шейн, не отрываясь от сумки. - Потом на полпути ты поедешь ему за одним коньком, ясно? — Нет, ты. Ты же плохо проверил. Илья осторожно прошёл между отцами, создавая преграду, и, заглянув в сумку, заметил, что Шейн уже держит в руке один из его коньков. — Пап, верни конёк в сумку, - сказал он спокойно, протягивая руку. Шейн замер, посмотрел на конёк в своей руке, потом на сына, потом на мужа. — Я просто хотел убедиться, что он не сломан, - пробормотал он, но всё же вернул. — Ага, - усмехнулся Розанов. - Конечно. Отцы докинули сына до арены примерно за двадцать минут. Машина мягко затормозила у входа, и Розанов, заглушив мотор, обернулся к заднему сиденью. — Приехали. Давай, вылезай, пока я не передумал и не увёз тебя обратно. — Ты не передумаешь, - усмехнулся Илья, открывая дверь. — Это правда, - подтвердил Шейн, уже выходя из машины, чтобы помочь сыну с сумкой. — Не напрягай сильно руку, ладно? А если станет совсем скучно — мы в хоккейной школе, у нас всегда есть клюшка для тебя. — Спасибо, пап, я позвоню, как закончу. - Илья забрал сумку, закинул её на плечо и сделал шаг назад, глядя на отцов. — Смотри, чтобы у тебя руки не отвалились от тренировок, - фыркнул Розанов, но в голосе его слышалась улыбка. - Я надеюсь на ещё одну порцию блинов. — Если будешь хорошо себя вести, - подмигнул Илья, - Я и ужин приготовлю. — Твой сын тебя уделал. - Шейн усмехнулся и сел в машину. Малинин вошёл в здание, где сразу же ощутил знакомый холод и запах льда. Переоделся, размялся на твёрдой земле, после зашнуровал коньки. Каток встретил его привычным шумом. Где-то кричал Арутюнян, ребята прыгали тройные, кто-то падал и бил лёд, но Пети не было. — Какого чёрта ты тут забыл? - послышался голос Рафаэля. - Вы два идиота, я отправил вас на выходной! — С моей рукой всё хорошо. - он обернулся на голос и слегка подвигал рукой. - Вот, всё чудесно. — Чудесно, говоришь? - Рафаэль подошёл ближе, окинул его взглядом. - Ты вчера упал так, что я думал, тебя на носилках вынесут. А ты уже катаешься? Я сказал вам обоим отдыхать, а вы что сделали? Припёрлись. Малинин озадаченно завис. Тренер сказал «двоя». Он повернул голову, и его голубые глаза стали озираться по сторонам, а меньше чем через минуту он заметил Гуменника. Стратег сидел около бортика, расстроенный и даже немного злой. — А он? — Тоже пришёл. - перебил Арутюнян. - Будет сидеть и смотреть на лёд, как на самую заветную девушку. Если на тебя я ещё могу закрыть глаза, то на его ногу — нет. — Но он же просто хотел… — Малинин, - голос тренера стал твёрже. - У него травма. Если он выйдет на лёд — вы оба останетесь без парного номера. Я прошу только пару дней — и всё. Илья сжал челюсти. Он знал, что Рафаэль прав. Но видеть Петра там, на скамейке, с этим тоскливым взглядом — было выше его сил. — Ладно, я понял. - он поднял руки в знак капитуляции и двинулся к Пете. Илья положил сумку рядом с сумкой Гуменника, сделал шаг и встал рядом с сидящим фигуристом. — Не пустил? - с усмешкой начал Малинин. Стратег поднял голову, словно выйдя из транса. Он посмотрел на Илью, словно не верил, что тот действительно сегодня придёт. — Ты? — Рафаэль сказал, что мы два придурка, но, в отличие от тебя, меня на лёд пустили. — Нечестно. - запротестовал Пётр и сам улыбнулся. — Как твоя нога? - Илья кивнул на перевязанную щиколотку и сел рядом. — Я даже не обращаю на неё внимания. — А выглядишь так, будто тебя лишили самого дорогого. — Разве? - Пётр повернул голову. - Ты ведь здесь. Илья замер. Слова Пети повисли в воздухе, тёплые и невесомые, как пар от кофе. — Это другое, - сказал он, не глядя на Петра, чувствуя, как уши начинают гореть. - Я не лёд. — Нет, - согласился Пётр, и в голосе его послышалась лёгкая улыбка. - Ты лучше. Илья открыл рот, чтобы ответить, но не нашёл слов. Он сидел и смотрел прямо перед собой, чувствуя, как внутри разливается тепло, которое он не мог контролировать. А после просто молча двинулся на лёд. Он ощутил взгляд Петра в свою спину, но никак не отреагировал. Американец ступил на лёд, и коньки привычно заскользили по гладкой поверхности. Он сделал несколько кругов, разгоняясь, чувствуя, как холод обжигает щёки, а внутри всё ещё пульсирует тепло от слов Пети. Он не оборачивался. Знал, что тот смотрит. Чувствовал этот взгляд спиной — тёплый, внимательный, выжигающий. Он начал кататься. Не программу, не элементы — просто скользить, отпуская мысли, позволяя движению говорить за себя. Он делал круги, менял направление, замедлялся и снова ускорялся. Лёд слушался его, но мысли слушались плохо. «Ты лучше». – проносилось эхом внутри парня, такое тёплое и родное… — Илья! - голос Рафаэля разнёсся по арене. - Попробуй прокатать мне ваш показательный, просто без Петра. Малинин замер, услышав голос тренера. Слова повисли в воздухе. — Прокатать показательный? - переспросил он, оборачиваясь к тренеру. - Без него? — Я сказал, что сказал, - ответил Рафаэль, скрестив руки на груди. - Ты должен чувствовать программу. Даже если он не может быть рядом. Это твоя часть номера. Твоя. — Ладно, — сказал Илья, поворачиваясь к тренеру. — Я попробую. Он вышел в центр, встал в исходную позицию. Сделал глубокий вдох, закрыл глаза, пытаясь представить движения — их движения. Музыка заиграла в его голове, и он начал. Он скользил по льду, чувствуя, как лёд подчиняется каждому его движению. Прыжки, вращения, дорожки шагов — всё было точным, выверенным, но внутри не хватало того, что делало номер живым. Он вспомнил, как они репетировали это вместе, как их дыхание совпадало, как они синхронно разворачивались. И он вдруг понял, что без Пети этот номер — просто набор элементов. Красивых, сложных, но пустых. Без Пети всё это не имело никакого смысла. — Ты не собран, - выдохнул Арутюнян. - Ты не здесь на льду, а где-то в другом месте. Илья сжал зубы. Он знал, что Рафаэль прав. Он чувствовал это каждой клеткой — как мысли путаются, как тело работает на автомате, а душа остаётся где-то там, на скамейке, рядом с Петром. — Я пытаюсь. — Ты не пытаешься, - отрезал Рафаэль. - Ты просто выходишь на лёд, словно тебя заставили, а нужно работать. Илья поднял голову, и в его взгляде мелькнула тень обиды. — Я и так работаю. — Нет. Ты существуешь на льду. Это разные вещи. Слова тренера повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие конька. Илья хотел возразить, но не нашёл слов. Он просто стоял у бортика, чувствуя, как внутри разрастается пустота. — Ещё раз, думай о музыке. О движении. О том, что ты чувствуешь, когда лёд подчиняется тебе. Илья оттолкнулся от бортика и поехал в центр. Занял исходную позицию, закрыл глаза. Музыка зазвучала в его голове, и он начал. В этот раз он не думал о Пете. Не думал о том, что он смотрит. Он думал о том, как они двигались вместе — их дыхание, их синхронность, их тепло. И он вкладывал это в каждое движение: прыжки, вращения, дорожки шагов. Лёд слушался его, словно чувствовал, что он наконец перестал бороться с самим собой. Закончив, он остановился и посмотрел на Рафаэля. Тренер молчал несколько секунд, потом кивнул. — Это было похоже на танец, - сказал он. - Ты наконец перестал быть просто набором движений, но если я выпущу тебя с Петром, всё придётся начинать заново. Илья стоял у бортика, тяжело дыша, и смотрел на Рафаэля. Слова тренера повисли в воздухе, холодные и точные, как удар конька по льду. — С чистого листа? - переспросил он, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста. - Вы хотите сказать, что всё, что мы делали — зря? — Нет, - покачал головой Арутюнян. - Я хочу сказать, что ты научился быть на льду один. Это важно. Но когда ты выйдешь с ним — это будет совсем другая история. Вы снова будете шарахаться друг от друга как от огня. Илья открыл рот, чтобы ответить, он смотрел на Рафаэля, чувствуя, как внутри поднимается та самая волна, которую он так долго пытался сдержать. — Шарахаться друг от друга? - переспросил он, и голос его дрогнул. - Мы не шарахаемся. Мы просто… привыкаем. — Вы шарахаетесь, - твёрдо повторил Рафаэль, скрестив руки на груди. - Ты боишься его задеть. Он боится тебя ранить. Вы оба двигаетесь так, будто лёд под вами вот-вот треснет. Это не парное катание. Это игра в угадайку. — Да сдался мне этот номер! Малинин шагнул со льда, натягивая чехлы на коньки на ходу. Он даже не смотрел на Рафаэля. Просто схватил свою сумку, закинул на плечо и двинулся к выходу. Его остановила крепкая рука Петра, практически у двери. Илья поднял голубые глаза, посмотрел на Гуменника — и вся злость и ненависть испарились. — Давай сделаем перерыв, до завтра? - Пётр дождался кивка Ильи и взял свою сумку, выходя вместе с американцем за пределы ледовой арены. - Чего ты так взъелся? — Да потому что! - Малинин толкнул входную дверь и глотнул свежего воздуха. - Я трёхкратный чемпион мира, и мне тычут пальцем, что я не могу исполнить показательный? — Но ты растерян. — Это не поддержка. - он ткнул в Петра пальцем. — Давай выйдем вместе. — Арутюнян не пустит тебя на лёд ещё несколько дней, а у нас времени… Илья вдруг замолчал. В голове щёлкнула азартная идея — он вспомнил, как Шейн хвастался, что хоккейная арена почти всегда свободна по вечерам. Он резко дёрнул стратега за руку, таща за собой. — Эй, эй, куда мы? - Петя чуть не споткнулся о ступеньки, поспевая за Ильёй. — Познакомлю тебя со своей семьёй поближе.