Случайная неслучайность.

Январь, 4 Санкт-Петербург 05:06 Громкий, пронзительный гудок поезда разрезает, словно остро заточенное лезвие, гул вокзала, оглушая на несколько секунд. Антон наблюдает, как поезд останавливается, и вагоны друг за другом слегка сталкиваются, создавая шум. Громкоговоритель сжëванно, почти непонятно объявляет направление поезда, и люди, стоящие на перроне, хлынули к вагонам. Вскоре двери открылись, оттуда вышли проводники и люди стали проходить в вагоны. Антон наблюдал за всем этим со стороны, сжимая в пальцах ручку сумки, висящей у него на плече. Любимая олимпийка уже не спасала от холода и сильного ветра, пронизывающего всë тело. Антон куксится, пихает свободную руку в карман, а замëрзший нос прячет в воротнике, хотя это мало чем помогает. Когда поток людей слегка поубавился, Антон тоже шагнул к перрону, пристроившись за какой-то бабусей. Антон протягивает билет стоящей рядом со входом девушке-проводнику. Та проверяет, правильно ли всë оформлено, потом, протянув билет обратно, с лëгкой улыбкой произносит: — Восьмое купе, верхнее тридцать второе место. Антон забирает билет обратно и суëт тот в карман, благодарно кивая девушке и слегка приподнимая уголки губ. — Хорошей поездки, — слышит уже себе в спину он, переступая порог тамбура и направляясь по узкому коридорчику к своему месту. Специфический запах, наполняющий вагон поезда, напоминал Антону тот день, когда он точно также шëл к своему купе, слушая галдëж пассажиров и с трудом пробираясь сквозь толпу. Тогда он даже не осознавал, что его ждëт в этом учебном году... Представить не мог, что одна-единственная встреча сможет изменить его жизнь на "до" и "после", кардинально поменять его взгляд на мир, а уж тем более с такой силой повлиять на его эмоциональное, моральное состояние. Откуда ж он мог знать, что обыкновенный парень, ставший попутчиком Антона в тот день, станет для него настолько значимым, дорогим и нужным, что, потеряв с ним связь в общении всего на несколько дней(тем более, Антон знал, что долго это молчание не затянется — в любом случае всë разрешится), Антону будет так плохо. Настолько сильного морального истощения он не испытывал примерно никогда. Даже когда с Надей расстался — всë равно не было так плохо, как сейчас. Это пугало и вводило в ступор от незнания, нормально это, или это всë же какие-то отклонения, сформировавшиеся на почве зависимости от человека, но одновременно с этим давало возможность узнавать себя с новой стороны, чувствовать, ощущать каждый момент, анализируя реакцию своего тела на нахождение этого человека рядом. В любом случае это опыт, а вот какой он — отрицательный или положительный, — уже не имеет смысла. Дойдя до нужного купе, Антон осторожно стучится, открывая дверь. Свет был выключен, малюсенькое помещение освещалось лишь тусклым светом из коридора. Вслед за ним зашли ещë муж с женой и ребëнок лет восьми. Закинув сумку на предназначавшуюся для багажа полку, Антон, запихав кроссовки под нижнюю койку, чтобы они никому не мешали, залез к себе на кровать и, написав матери о том, что сел на поезд, увалился на мягкую подушку и в конечном итоге заснул. Снился ему Арсений. В этом сне он отчаянно прижимался к Антоновой груди, цепляясь плюгавыми пальцами за его футболку. Антон его лица видеть не мог — лишь мельтешащую чëрную макушку, — но, почему-то, был абсолютно уверен, что Арсений плакал. Фантом Арса не проговорил ни слова, даже ни единого звука не издал, но Антон даже на подсознательном уровне догадался об этом. Быть может, этому поспособствовала сильная тряска его плеч, ведь Антон знал повадки его тела, и такое подрагивание, словно вибрирование, свидетельствовало о разбитости брюнета. Антон его такое плаксивое состояние не то чтобы не любил, просто... Не мог видеть, как Арсений плачет. Ни видеть, ни чувствовать. Сердце в груди от его слëз больно сжималось в тиски, а грудь сдавливало, словно на неë положили увесистую бетонную плиту. Антон гладил Арсения в том сне нежно по волосам, зарываясь пальцами в длинные кудри и массируя кожу головы, словно взаправду ощущая немного грубоватую, смолянистую текстуру его волос. Целовал его в висок, ощущая губами горячую кожу. Жался сам к нему, словно в последний раз... Сон его — приятный до мурашек по коже, нежный до дрожи и чувственный, словно реальный, но вместе с тем же и бьющий по больному с размаху, сыплющий соль на незажившую царапину и кусающий острыми клыками, оставляя после себя тянущий осадок в груди, — прерывается внезапно. Последнее, что Антон видит — это заплаканные, краснющие от слëз глаза Арсения, смотрящие в упор и словно в душу заглядывающие, и шевеление его сухих, треснувших губ, шепчущих что-то нечленораздельное — то, чего Антон никак не мог понять. После образ Арсения окончательно рассыпается на мелкие частички, разлетаясь по углам маленького, провонявшегося запахом доширака и каких-то пирожков купе. Антон моргает несколько раз, пытаясь сфокусироваться на расплывающихся контурах предметов вокруг. Внизу щебечет та девочка лет восьми-семи, рассказывая какую-то весëлую историю, ведь говорила она в приподнятом настроении и практически через каждое слово смеялась. Поезд дрожал, стуча колëсами по рельсам и создавая соответствующий "чух-чух". За окном мелькали деревья, обширные дикие луга и реки, на поверхности воды которых отображалось холодное, но всë же радующее глаз январское солнце. Снег красиво переливался и блестел, словно драгоценный камень. Антон шарится рукой под подушкой, нащупывая телефон и смотря на экран дисплея — 12:37. Если голова Антона всë ещë способна функционировать, а память не внесла его в чëрный список и не ушла в запой, то они едут примерно восемь часов, а это значит, что скоро они должны будут остановится в Твери. Найдя в себе силы встать с кровати, Антон спускается и идëт по направлению к туалетам. С каждым шагом приближаясь к тамбуру, в котором располагалась коморочка с туалетом, Антон вспоминает всë чëтче и яснее тот самый день. Вспоминает эти окровавленные руки, эти перепуганные, панически вытаращенные глаза, эти обкусанные до крови пальцы, сжимающие упаковку сигарет, вспоминает то, как всë его тело пронизывало бесконтрольной дрожью. Вспоминает, и эта картинка, рисующаяся в памяти и становящаяся всë более и более отчëтливой, с каждой новой прорисовывающейся деталью напоминает ему тот образ Арсения из его сна — обеспокоенный, встревоженный, до ужаса напуганный; заплаканный, умоляюще глядящий на Антона, о чëм-то просящий его... Где-то под рëбрами начинает сильно болеть, и Антон резко выдыхает, хватаясь рукой за грудь и слегка сгибаясь в надежде предотвратить эту колюще-тянущую боль. Стоящий впереди него в очереди в туалет мужчина удивлëнно на него оборачивается, вопрошающе подняв брови. Антон мотает головой, слегка приподнимая уголки губ в лëгкой полуулыбке, говоря этим жестом о том, что с ним всë в порядке и помощь ему не нужна. Мужчина ещë несколько секунд смотрит на него косо, словно пытаясь убедиться, что с ним действительно всë хорошо, но потом всë же отворачивается, заходя в туалет. Антон разгибается, слегка покашливая. В боку всë ещë безбожно колит. Ему бы покурить, выдохнуть вместе с дымом все переживания, тревоги, и всë спокойно обдумать, и Антон надеется, что остановка будет уже совсем скоро, ведь эти гнетущие, тяжëлые мысли буквально съедают его изнутри. Мужчина выходит из туалета, и Антон, прошмыгнув в отвратительно воняющую кабинку, щëлкает замком, доставая из кармана спортивных штанов щëтку и зубную пасту. *** 13:47 Как Антон и предполагал, через час поезд остановился на станции в Твери. Быстро соскочив со своей верхней полки, Антон, проверив наличие сигарет и зажигалки в карманах, поспешил выйти на перрон, пока поток людей не хлынул. В воздухе пахло смазкой и маслом, железом, едким запахом вокзальных пирожков. Антон морщится от неприятности этой смеси ароматов, но всë же это лучше, чем сидеть и нюхать отвратительный запах потняка и грязных носков. Щëлкает зажигалка. Антон вытаскивает сигарету из пачки, зажимая еë губами, и подносит зажигалку ко рту. Внезапно вспоминается первое сентября... Вспоминается сидящий рядом, практически бедро к бедру, Арсений. Вспоминается то, как красиво его лицо подсвечивалось пламенем зажигалки. Вспоминаются его глаза, отражающие в себе игру огня. Вспоминается и то, как он притянул Антона, не успевшего сообразить, к себе и соединил кончики их сигарет... Вспоминаются его неимоверно красивые губы, обхватывающие тонкий белый фильтр. Вспоминается вкус этих жëстких, ядрëных сигарет. Горечь на языке. Жжение в зубах. Спокойствие, которое он испытывал в тот момент и, кажется, был счастлив... Антон мотает головой, с неохотой выныривая из болота приятных, но сдавливающих до боли в тиски сердце, воспоминаний, замечая, что сигарета уже догорела до фильтра. — Тьфу ты, — цыкнул он и, бросив еë под ноги, затоптал подошвой кроссовок. Осмотревшись, он разглядел сквозь толпу людей небольшой магазинчик. Как оказалось, это был газетный киоск, в котором можно было купить журналы и газеты в дорогу. — Здрасьте, а сигарет у вас не будет? — согнувшись в три погибели и постучав в окошко, за которым сидела преклонного возраста женщина, евшая какой-то пирожок(от которого, кстати, воняло тухлятиной так, что сразу вставало сомнение: свеж ли этот пирожок), спросил Антон. — Каких именно, мальчик? — так и не откусив противно воняющий пирожок, спросила она, откладывая тот на жирную грязную бумажку. Облизнув пальцы-сардельки, она открыла ящик в столе и вытащила оттуда несколько пачек разных сигарет. Первое, что бросилось в глаза, это яркая пачка "Мальборо" и, блять, естественно ебучая "Ява". "Блятская хуета, блять", — шипит про себя Антон, смотря на эту злосчастную жëлтую пачку. — А скок красный "Мальборо" стоит? — спрашивает Антон, нарочно игнорируя лежащие ближе всего к нему "Яву", вкус которых фантомно ощущается под языком. — Двести восемьдесят рублей, — отвечает женщина, складывая руки на груди смотря на него так, словно Антон сделал ей что-то плохое. Ну, несмотря на то, что он оторвал еë от еды. Хотя это можно пережить, и смотреть с таким презрением вовсе необязательно. Антон хмыкает. "Ебать, чë так дорого", недоумевает он и, помолчав немного, всë же произносит: — А "Ява"? Женщина цыкает, подбирая со стола какой-то листок и внимательно смотря в него. — Сто восемьдесят, — отвечает наконец она и, осмотрев Антона внимательным, словно выжигающим взглядом, произносит надменно: — Курилка ещë не выросла у тебя, пацанëнок. Антон, услышав эти слова, поднимает на неë охуевший, разъярëнный взгляд. Рука, потянувшаяся за деньгами в карман, замирает. — Да-да, и не надо так на меня смотреть. Молодой, зелëный, а уже всякую хрень в рот тянешь. Эх, вот молодëжь пошла, а, — мотает она головой из стороны в сторону. Антон чувствует, как внутри от такой наглости разгорается пламя. Он, сжимая кулаки, цедит сквозь зубы: — За комментарий, конечно, спасибо, но вас никто не просил открывать рот. Ваше мнение мне абсолютно неинтересно. Ваше дело — продать, и положить полученные деньги в кассу, так что ешьте молча свой пирожок, а в дела чужих людей свой длинный нос не суйте. С этими словами он кидает ей на стол сто восемьдесят рублей и, забрав пачку сигарет, уходит прочь, оставляя осаждëнную женщину наедине со своими мыслями. *** Сигареты никак не помогают — Антон по-прежнему на нервах. Он выкурил уже больше полпачки, его уже проводники ругают за стоящий в тамбуре запах табака, но тревожные, сгрызающие его заживо мысли не дают покоя. Образ Арсения не уходит из головы, все мысли только о нëм, о том, как он там, а не слишком ли резко Антон уехал, а не ввëл ли его в ступор, в непонимание, не заставил ли переживать?.. Антон, наверное, хотел бы написать Арсению о том, что с ним всë нормально, что он просто поехал к родителям, ведь на новый год у них не получилось встретиться, и что переживать ему не нужно, ведь он скоро вернëтся, но... У Антона не было номера телефона Арсения. Зачем, если они живут бок о бок, и практически всегда в свободное время вместе? Антона терзают эти мысли целый день. За окном уже темнеет, в небе загораются звëзды, висит большая, полная и красивая луна, а Антон всë никак не может успокоиться. Блять, надо было хотя бы записку ему оставить... Антон корит себя за свою тупость и за то, что он не предупредил его, потому что теперь Антон уехал, а Арсений остался один. И, сука, не дай бог с ним что-то случится, Антон же себе этого не простит... Осознание того, что он бросил его наедине с истерикой от незнания, куда делся Антон и почему он вообще уехал, и панической атакой от разных накручиваний — мол, Антон из-за ссоры с ним решил от него съехать, не давало покоя, душило, уцепившись своими огроменными руками ему за шею, сковывало и не позволяло ни о чëм больше думать, кроме как об этом. Блять, ну какой же он ебучий идиот. Антон жмурит глаза, отворачиваясь лицом к стене и впиваясь пальцами в волосы. Голова гудела, рой бесконечных, тяжëлых мыслей атаковали его, связав и не позволяя даже двинуться с места, в какую-нибудь другую сторону, на что-нибудь отвлечься. Так тяжело ему, блять, не было никогда. Это всë этот ебучий Арсений, за которого Антон пиздец как сильно переживает и жизни без него уже не видит. Телефон вибрирует под подушкой. Антон раздражëнно вытаскивает его и включает, чтобы убедиться, что ничего важного ему не прислали, а раз неважное, то можно и на хер послать. Но писал ему Павел Алексеевич, а он, как правило, пишет в личку в двух случаях: либо когда хочет передать конфиденциальную информацию лично, либо когда ругает. В основном это одно из двух. Антон хмурится. С чего бы Воле писать ему, тем более, что сейчас каникулы? Антон открывает чат, в котором написано всего одно-единственное сообщение: "ты где". Без привета, без ответа, просто грубый вопрос, передающий всю жëсткость настроение преподавателя и, почему-то Антон ещë улавливает в этом простом, коротком сообщении тревожность. Жуткую тревожность. Почти на грани паники. Следом приходит ещë одно сообщение: "привет, Антон, где ты? Ты уехал?", а первое сразу же удаляется. Павел Алексеевич бы никогда так не сделал — он бы миллион раз перечитал своë сообщение, исправил бы и обязательно переписал бы сразу, если бы ему не понравилось. Он никогда так сдуру сообщения не отправлял, особенно если хотел поругать. Это был явно не он. Вы: "Арс, ты, чтоли?" Печатает дрожащими пальцами Антон. Почему-то ему кажется, что он не ошибся... На том конце долго молчат, и Антон окончательно убеждается в своëм предположении. Паша куратор: "Какая разница? Ты где?" Сообщение не терпит возражений: оно чëткое, ясное, без лишних слов. Вы: "Я к родителям поехал" В ответ молчание. Антон, тяжело сглотнув, пишет следом: Вы: "Прости, что не предупредил. Забегался и забыл. Не злись, пожалуйста, ладно? Я правда виноват..." В ответ снова молчат. Антона это молчание не устраивает. Вы: "Арс" Паша куратор: "Шасткн, блчть, идт нахцй" И в следующую же секунду Арсений вышел из сети. Антон, увидев это, хмурит брови. Вы: "Арс" Следующим же: "Аарс" И опять молчание. Он так и не прочитал. "Бля, ну я же по-нормальному попросил, ну че ты" Арсений не ответил через минуту, через две, пять, десять. Всë это время Антон просидел в чате, ожидая, что, может быть, свершится чудо и Арсений зайдëт в сеть, но... Этого чуда так и не случилось. Вы: "Короче, если не хочешь говорить и обсуждать всю эту хрень сейчас, то давай хотя бы обсудим всë тогда, когда я в вернусь в Питер, ок?" Подумав, отправляет ещë одно: "У меня к тебе тоже назрело очень много вопросов, которые я бы хотел обсудить, так что давай не будем это всë распалять и поговорим тогда, когда оба остынем" Арсений, наконец-таки, заходит в чат и читатет сообщения. Антон с предвкушением и бешено колотящимся сердцем в груди ждëт ответ. Это их первый диалог за последние четыре или уже даже пять дней... Паша куратор: "Хорошо" Единственное, что он отправляет, и после вновь выходит из сети. Антон, смотря на это короткое, сухое "хорошо", тоже откладывает телефон, запихивая его куда-подальше, и, отвернувшись к стене, прикрывает глаза. Хотя бы стало немного легче от того, что они всë же условились нормально поговорить. Антон считает это уже первым шагом к их примирениею, а значит, всë будет хорошо. Главное, не изговнять всë окончательно... *** 20:06 Антон, слившись с потоком пассажиров, выходит на перрон, вдыхая, наконец, свежий воздух полной грудью. Уже темно, город окутала тьма, бережно накрыв его ночным одеялом с ярко горящими в небе звëздами. "Значит, завтра ясно будет", — мельком думает Антон, пока идëт гуськом за народом в здание вокзала. Мама с папой обещали забрать его, сказав, что будут ждать на входе, поэтому Антон, с трудом пробравшись через этот жутко буйный поток людей, наконец выходит на улицу. Снег классно хрустит под ногами, что удивительно, ведь обычно для Воронежа не свойственна такая по-настоящему зимняя погода. Обычно зимы здесь намного теплее, чем в Питере, и дождливее, от чего снег на тротуарах и дорогах надолго не задерживается. Антон расстëгивает тëплую зимнюю куртку, набитую синтепоном так, что он ощущает себя в ней шариком, а не человеком. Развязывает шерстяной шарф, который, кстати говоря, никогда не спасал его в Петербурге от морозов. Жарко. Антон весь мокрый, словно бежал вслед за поездом, а не ехал на нëм. Родители, стоящие около машины, обнаруживаются достаточно быстро. Антон, растянув губы в широченной улыбке, быстрым шагом(практически бегом) идëт им навстречу. Мама с радостными громкими криками, которыми, кажется, пугает полвокзала, бежит к нему и тут же вешается ему на шею, расцеловывая горячими губами и лепеча о том, как же она скучала по нему. Отец остаëтся на месте, но когда Антон, буквально неся маму на себе, подходит ближе, тоже обнимает сына и горячо целует в щëку. — Господи, мальчик мой, мальчик мой! Распахнутый ходишь, заболеешь же! — лепечет мама, не переставая широко улыбаться. Она, не дав Антону очухаться, застëгивает на нëм пуховик и завязывает шарф, прикрывая не только горло, но ещë и нос. — Совсем уже головой тронулся! В такие морозы ходить нараспашку! Что там с тобой этот твой Питер сделал, а? Наверняка, красуешься перед девчонками ходишь, ишь, нашëл моду! Чтоб я больше тебя распахнутым не видела! Майя строго грозит пальцем, а в следующую же минуту, дождавшись послушного кивка от сына, снова громко заливисто смеëтся и обнимает его. — Ой, ой, включила режим "супермама", — подключается отец, стоящий всë это время чуть поодаль и улыбаясь во все тридцать два. — Сама ж такая же, а пацана моего ругаешь. Антон чувствует, как по всему телу у него разливается тепло — как же он обожает приезжать к родителям после своего долгого отсутствия... Они садятся в машину и выезжают с вокзальной парковки. У мамы не закрывается рот всю дорогу — она лепечет и лепечет обо всëм попало. Рассказывает про то, каких красивых кошка Люся у тëти Марины из тридцать пятой квартиры котят родила; про то, что алкаш-Вовка с соседнего дома совсем уж спился, что белочек стал ловить; про то, что Алиска, дочка тëти Гали — продавщицы из овощного ларька, — вышла замуж за красивого иностранца. Антон слушает всë это с таким удовольствием, как голодный кот, которому дали со стола немного сметаны. На душе становится так спокойно, так умиротворëнно, словно он дозу успокоительных принял, а не послушал нахер ему не нужные сплетни про соседей. Родители всегда были способны успокоить его, укрыть ненавязчиво собой от внешних проблем и забот, клюющих Антона в мозги. Его родная квартира, в которой он прожил всë своë детство, служило каким-то особым логовом, защитным коконом, в который Антон может всегда приехать и где ему всегда будут рады, где его всегда поддержат и позаботятся о нëм. Беззаботное лепетание матери, еë смех, улыбка, лучики морщинок в уголках глаз; спокойный, будто и вовсе отстранëнный взгляд отца; да даже запах в машине, и тот кажется таким родным, расслабляющим, и Антон чувствует, как его внутренняя эмоциональная буря постепенно успокаивается. Переживания о том, всë ли в порядке с Арсом и не сделал ли он ничего критического с собой; беспокойство о их предстоящем разговоре после приезда Антона; гнетущая тоска и чувство пустоты отходят на задний план, позволяя другим, более тëплым чувствам занять их места. Отходят, но не исчезают вовсе. Антон то и дело смотрит на дисплей телефона в надежде, что Арсений напишет что-нибудь ещë, или спросит, как дела у Антона и хорошо ли он доехал... Заходит в чат с Павлом Алексеевичем(кстати, странно, что он писал с его номера, хотя это сейчас самое последнее, о чëм бы Антону хотелось думать), смотрит на их сухую переписку и кусает губу от того, как сразу в груди тянет болезненно — факт того, что они остаются в ссоре, никуда не девается, и Антон продолжает нести в себе его тяжесть, вес, ощутимо даващий на внутренности. Но когда он начинает слушать мамины рассказы и шутки, он ощущает, как в груди появляется чувство невесомости. Он как бы всë ещë находится в напряжении и ощущает это давление на себя, этот гнëт, съедающий изнутри, но вместе с тем же и потихоньку начинает расслабляться, отпускает себя. За окном мелькают родные, знакомые от корки до корки места. Они опять-таки проезжают выставочный экспонат "Гото Предестинации", и Антон закусывает губу от того, как тепло, словно горячая лава, разливается у него внутри, затапливая внутренности и заставляя плотный ком затянуться у горла — вспоминается Арсений... Его образ встаëт прямо перед глазами, всплывает в памяти его хрипловатый, низко посаженный голос, прорисовываются контуры его улыбки, вспоминается глубина его глаз, в которой Антон тонул — прямо как в море тонул, но без страха, скорее в предвкушении. Вот они проезжают его унылую, серую, пошедшую уже большими трещинами и явно плачущую о капитальном ремонте школу. Вот детский садик, в который он ходил. Вот дом его лучшего друга из секции по футболку — Андрюхи, семья которых переехала отсюда давным-давно. Вот та самая побитая, раскуроченная детская площадка, на которой Антон прогулял с пацанами со двора всë детство. А вот тот самый гараж, на котором они написали слово "хуй" и, конечно же, смачно получили за это по спиняке от отцов. Вот этот полуразвалившийся ларëк, в котором Антон покупал после школы всякие вкусняшки и после получал выговор от матери о том, что он питается всякой хренью, а нормальную еду не ест. Антон с немного печальным вздохом вспоминает былые времена, тепло улыбаясь. Машина паркуется на стоянке возле подъезда, и Антон, забрав сумку с седенья, вылезает из салона. Он с какой-то особой любовью смотрит на серую панельку, которая воспитала его с пелëнок и которая, несомненно, надолго останется в памяти Антона под названием "дом". Поднимаясь по грязной подъездничной лестнице на нужный этаж, Антон, вдыхая с запахом сырости и мочи, вдыхает и запах чего-то родного, знакомого и настолько привычного, что не выковыряешь из-под корки сознания ни при каких условиях. Звенят ключи, щëлкает замок, открывается с протяжным, отражающимся от стен, скрипом дверь, пропуская Антона в коридор. Как только он переступает порог квартиры, то сразу же чувствует запах приготовленной мамой шарлотки, которая наверняка ждëт его на плите, и запах борща, который Антон всегда так восхвалял и любил. Вешая куртку на крючок и проходя на их тесную кухоньку, Антон понимает — он наконец-таки дома. Там, где он может расслабиться, где может позволить себе быть собой. Дома — где его любят и где его всегда ждут родные и близкие люди, наполняющие его любовью и теплотой. Дом — для всех разное понятие. Для кого-то это его место рождения, для кого-то то, что он любит, для кого-то это человек, ставший со временем настолько родным, что жизни без него уже не представляется... Но все эти понятия объединяет в себя одно единое, большое и обширное — дом — это обязательно чувство комфорта, защищëнности, чувство тепла и любви. Самое важно, конечно, это то, кто наполняет этот дом всем этим, кто заботиться о сохрании такой приятной обстановки и, самое главное — кто стал этим самым домом. Для кого-то это мама и папа, для кого-то сестра или брат, бабушка или дедушка, кошка или собака — не важно. Важно то, что люди эти — родные, или же просто близкие, — которым можно смело доверять и не опасаться того, что они могут в любой момент от тебя отвернуться. В них можно, и даже нужно быть уверенными, и тогда эти люди станут для вас частью вашего дома, в который бы хотелось возвращаться и возвращаться. Но... Что вот делать с тем, что человек, с которым ты знаком от силы месяца четыре и не знаешь о нëм почти ничего(Арсений действительно мало рассказывал ему о себе, о своей семье; Шастун знает лишь о существовании бабушки и какой-то там тëти с сестрой), способен вызывать в тебе абсолютно те же чувства комфорта и безопасности, что и люди, которых ты знаешь, по ощущениям, миллионы лет? Антон не то чтобы сомневается в том, что Арсений сможет принять для него тот самый образ "дома", совместив в себе все вышеперечисленные чувства, которые он вызывает у Антона при общении с собой, просто... Возможно ли вообще это?.. Возможно ли то, чтобы он — по сути, совершенно чужой человек — вызывал в Антоне то самое сокровенное чувство комфорта, чувство нужности, чувство тепла и правильности... Чувство дома... Антон вдруг понимает кое-что пиздецки важное — Арсений — его второй дом. С ним действительно легко. С ним уютно, спокойно. С ним комфортно. С ним ни о чëм не думается. С ним хорошо. Антон с ним по-настоящему расслабляется и отпускает себя, позволяет быть себе самим собой. А так вести себя он себе разрешает только дома... В кругу родных, близких и любимых людей, в которых он уверен на все сто процентов, что они обязательно будут рядом в трудную минуту. И Арсений тоже входит в его небогатый список людей, которым он может доверять... Арсению можно доверять и не опасаться, что он раскроет кому-то его секреты. Арсений — равно защита. Арсений — равно комфорт. Арсений — равно тепло и уют. Арсений — равно второй дом Антона. Эта мысль жëстко пульсирует в голове, отражаясь эхом и заставляя Антона шокированно хлопать глазами от осознания того, о чëм он только что подумал. Арсений — равно его второй дом. Вот что это за чувство, которое Антон к нему испытывает. То самое чувство, не похожее на любое другое известное ему чувство, которое он мог испытывать при общении с другими людьми. Вот, почему Арсений ему так дорог и важен. Вот, почему он за него так отчаянно цепляется и переживает из-за их конфликтов. Потому что одна ссора — равна разбитой чашке в этом доме, равна непроветренной, затхлой комнате, равна грязи и пыли, равна печали и одиночеству, горю и слезам. Между ними словно образовалась их собственная маленькая квартирка, сооружëнная из общих чувств, в которой они делают ремонт и каждый сам от себя чего-то добавляет: с любовью клеит обои — склеивает каждый их проведëнный вместе день, формируя на этой основе некую зависимость друг от друга; с нежностью укладывает полы — заливает фундамент ласковыми объятиями, комплиментами и желанием быть вместе, ощущать человека рядом с собой, чувствовать его защиту и отдавать взамен то же самое; с осторожностью вешает люстру — словно вешает их чувства, под самый-самый потолок, поближе к горячему солнцу, чтобы они никогда не тухли и всегда оставались такими яркими, приятными и горячими, как и близжайшая Звезда. А каждая такая ссора все эти труды уничтожает — сдирает обои, полы, разбивает люстру. И вместе с этим причиняет жуткую боль, от которой скорее хочется избавиться, залечить полученные царапины, нежно заклеить пластырем, ласково и с любовью поцеловать ушиб. Антон очень неконфликтный человек, да и Арсений, очевидно, тоже, но эти разногласия, недопонимания, вспыхивающие между ними в абсолютно любой момент, заставляют их расстаться на несколько дней, недель, и подумать обо всëм сложном. Если сразу не получается решить нарастающий конфликт, то обязательно нужно выделить для анализирования всего происходящего время. И это тоже очень важно всегда, ведь размышлять, искать ответы на вопросы, искать подход друг к другу — это одна из самых важных первоначальных задач в постройке любых — хоть дружественных, хоть деловых, хоть любовных — отношений. Так что, с одной стороны даже хорошо то, что сейчас происходит между ними, а с другой... Конечно, хочется мира, компромисса. Хочется просто жить в идиллии и ни о чëм не задумываться — приходить после учебы и заваливаться в объятия друг друга, ласково гладить, осторожно пробираться ему под одежду и с нежностью оглаживать выступающие позвонки, целовать за ушком, шептать разные комплименты, тычась ему в одурманивающе пахнущие волосы и с наслаждением наблюдать, как щëки его густо краснеют, но... Попытки понять друг друга это ведь труд, работа. И кто-то не справляется с этим, отступает, думая, что они слишком уж разные и между ними невозможно какое-либо взаимопонимание. А над этим просто нужно работать. Антон же считает такие передышки друг от друга хоть и пиздецки болезненными и переживательными, но очень важными во взаимоотношениях, ведь каждому человеку иногда хочется побыть наедине с собой и своими мыслями, переварить всë то, что навалилось в последнее время, и... Это действительно полезно. — Анто-ош? Слышишь меня? — его раздумья разрывает немного обеспокоенный голос мамы, которая, следом за ним вошедшая на кухню, щëлкает пару раз пальцами у него перед глазами. Антон медлеено возвращается в реальность, пару раз моргая и фокусируя взгляд на маме. Он выглядит крайне недоумевающе, а его мозг никак не может окончательно осознать, что от него хочет мама. — Всë хорошо? — уточняет женщина, внимательно оглядывая сына. — А... Да, да... Всë... Всë хорошо, мам, — Антон немного нервно улыбается, наконец прогоняя дымку забытья, в которой он находился пару минут назад, и кусает губу. — Задумался просто. — Чего-то ты какой-то нетакой приехал в этот раз, — хмыкает мама, а потом вдруг, словно ей в голову взбрело что-то хитрое и подлое, спрашивает: — Не от того ли это, что у тебя наконец кто-то появился? — еë зелëные блестящие глаза наполнены интересом и предвкушением, а от довольной улыбки, растянувшейся до самых лопоухих(кстати, как у Антона) ушей, щëки едва ли не по швам трещат. Отец, стоящий в дверном проëме, сложа руки на груди, закатывает глаза, усмехаясь. — О, ради Бога, оставь сына в покое со своими расспросами. Антон жутко краснеет, кусая губу едва ли не до крови. Этот вопрос мамы ввëл его в тупик, ведь он не знает, что именно нужно отвечать. Новость о том, что их сын, оказывается, (прости господи)гей, который по уши влюблëн в своего соседа по комнате, явно их не обрадует, а врать родителям о какой-то выдуманной заместо Арсения девушке вовсе не хотелось. Если всë же его тайна откроется, то отсутствие девушки на протяжении долгого времени можно будет объяснить и вовсе отсутствию интереса к ним, а если он щас ляпнет, что эта девушка всë же есть, то потом будет крайне сложно объяснить негодующим родителям о том, что он еë просто-напросто выдумал. Поэтому он выбирает безобидную позицию "просто промолчать и проигнорировать мамин неудобный вопрос". — Май, угомонись, ради бога, — вмешивается отец. — Мальчишка только с поезда сошëл, ещë даже в себя не пришëл. Почти шестнадцать часов в дороге! А ты от него чего-то хочешь. Лучше, давай, на стол накроем, накормим его, да спать отправим, а то уж больно изнемождëнно наш мальчик выглядит, — мужчина садится на стул, откладывая свою газету на подоконник. — Ой, да ладно вам! Прям спросить нельзя! — шуточно возмущается Майя, принимаясь наливать по тарелкам борщ. — Я, может, уже внуков понянчить хочу! — О, боже, нет-нет, спасибо, — Антон усмехается, чувствуя, как горят щëки от смущения. — Может быть когда-нибудь потом, но уж точно не сейчас. Мама расстроенно дует губы, но больше ничего не говорит. — Достань сметану из холодоса, и дуй мой руки. Щас есть будем, а то, я смотрю, ты там в своей общаге одним воздухом питаешься, — ворчит она, но глаза еë блестят задорством. — Я отправляла в Питер не скелет ходячий, а вполне нормального, пусть и всë ещë худого, мальчика, а в итоге приехала какая-то глиста в скафандре! — она протягивает руки к лицу сына и осторожно, так, чтобы не сделать больно, хватает его за отсутствующие щëки. — Где вот мяско вот здесь, а? Плечи острые, локти торчат, это что вообще за подобие на человека! Говорю, девочка тебе нужна, чтобы хотя бы следила за тобой и насильно в рот тебе еду пихала, раз ты сам не знаешь о существовании приëмов пищи. — Ой, там девочке не до меня будет, — усмехается Антон, склоняясь к маме и обнимая еë, утыкаясь носом в ëжик волос на загривке. — Нас в следующем семестре Павел Алексеевич на шашлыки пустит, блин. Придумал там какой-то проект, который мы должны будем сделать до конца учебного года, так потом его ещë и защитить. В общем, дел невпроворот, она и сама есть успевать не будет, — Антон хихикает, отстраняясь от мамы. — Я вашего Павла Алексеевича! — она подняла палец вверх, грозя им в воздухе. Отец, сидящий всë это время на своëм месте и молчащий, смеëтся. Антону сдержать улыбки тоже не представляется возможным. — Сама на шашлыки пущу и всем его студентам скормлю. Взрослый мужик, тю! А не понимает, что детям надо есть. Ну это же ужас какой-то, не! — она всплëскивает руками, едва ли не задевая правой тарелку борща, стоящую на столе. — Хорошо, так ему и передам, — усмехается Антон и направляется в ванную. — Обязательно передай! Ишь, смотри какой важный, как п... Бумажный! — кричит ему уже вслед мама, на последнем слове осекаясь и замолкая. Антон откровенно ржëт, щëлкая выключателем и включая свет, после чего открывая кран и начиная мыть руки. Взгляд невольно цепляется за своë отражение в зеркале, откуда на него смотрит действительно уставший, вымотавшийся пацан, и непонятно от чего — то ли действительно, как предположил отец, от длительной поездки, то ли от произошедшей ситуации, о которой он в последнее время слишком уж много думал. Антон мотает головой, вытирая руки полотенцем и прогоняя вновь возвращающиеся мысли об Арсении. Хотелось от этого передохнуть и не думать, не нагружаться и не ебать себе этим мозги, поэтому Антон, утверждая, что всë обязательно наладится и всë будет хорошо, уже в приподнятом настроении выходит из ванной и идëт на кухню. Войдя в комнату, Антон садится на своë излюбленное место — рядом с подоконником. Он берëт ложку и, наконец, впервые за эти долгие часы проглатывает что-то реально вкусное и питательное. — Боже, как я скучал по твоему борщу, — с удовольствием смакуя вкус бульона на языке, проговаривает Антон. — Специально для тебя готовила, — мама, чьи труды были нахвалены и оценены по достоинству, довольно улыбается, тоже пробуя первую ложку борща. — В этот раз побольше свëклы добавила, а ещë она оказалась намного сочнее и слаще. — Очень вкусно, — Антон улыбается, откусывая хлеб. Едят они в тишине, но Антон вовсе не ощущает какого-то гнëта между ними, напряжения. Скорее, тихое, счастливое и спокойное умиротворение. В который раз он подмечает для себя, что похожее умиротворение он ощущает в Арсением. Не просто у себя там, в комнате, а именно с Арсением, именно когда он рядом; сопит в одеяло или шуршит страницами от книг, смеëтся или же просто улыбается, когда рассказывает что-то или с удовольствием слушает — абсолютно всë равно, при каких условиях, главное, что тот факт, что Антон находится рядом с Арсением в расслабленном состоянии отдаëтся под рëбрами чем-то приятным, тëплым, правильным. — Антош, — снова начинает мама, — ну, ты ведь знаешь, что я не отцеплюсь, ведь так? — она невинно улыбается, смотря на него из-под красивых, длинных ресниц. — Расскажешь нам с папой, может, есть какая-то девочка, которая, ну... Симпатию, там, вызывает? Отец усмехается опять, тарахтя ложкой. Антон же, покраснев щеками, отвечает: — Прости, мам, но вынужден тебя расстроить — таковой не имеется, — Антон улыбается абсолютно правдопободно, так, что мама даже не догадывается о том, что Антон нагло врëт ей в глаза и не краснеет. Потому что, да, таковой, конечно, не имеется, но вот такового... Он, как раз-таки, имеется. Хотя, если смотреть на ситуацию, которая происходит между ними прямо сейчас, то имеется тут, скорее, бедный мозг Антона мыслями об Арсении. И всë равно, как бы он не пытался отогнать их окончательно, они не уходили — лишь заседали где-то в тëмных углах его сознания, выжидая удобного момента для выхода на бис. Мама закатывает глаза, шутливо улыбаясь. В дальнейшем ужин проходит в по-семейному тëплой обстановке. Отец рассказывает что-то о работе, о новом проекте, которая их фирма собирается заключить с иностранцами и экспортировать этот товар заграницу; мама с чувством рассказывает Антону о том, как же еë бесит их главврач, возомнивший о себе чëрт-те чë и сбоку бантик и дальше своего носа ничего не видевший; рассказывает о том, как к ним в отделение прислали молодых практикантов, и что среди них есть очень хорошая девочка, которая Антону "уж точно бы понравилась". — Май, харэ об одном и том же, — хмыкает отец, натирая чеснок на корку хлеба и посыпая ту солью. — Прицепилась, как банный лист до одного места, к пацану. Ты смотри, а то первым, кто узнает о его отношениях, буду я, а не ты, монстр ты терраризирующий, — он глухо смеëтся, наблюдая с удовольствием за тем, как густые брови женщины взлетают вверх в удивлении. — Слышишь, умник! — мама поднимает указательный палец вверх, чуть наваливаясь на стол, тем самым пытаясь предать своему виду немного грозности, но из-за милых и мягких черт лица у неë ничего не выходит. — Ух, как заговорил! Наверное, половником по башке давно не получал, да? Монстр я! Так ещë и терроризирующий! Вот это новость! Антон, сидящий рядом и облокачивающийся спиной на горячие батареи, наблюдая за этой сценой, откровенно ржëт, в один момент едва не падая с табуретки. — Не, ну я что, не права, Антош? — искренне удивляется мама. — Пиздюлей твоему папиньке надо выписать, и не одних! — Майя, не смотря на то, что ругалась и возражала, всë равно выглядела достаточно безобидно, поэтому сидящий напротив неë мужчина лишь усмехнулся. — Обязательно, — хмыкает Антон, пряча свою довольную, счастливую улыбку за ладонью. Блять, как же ему не хватало этих дебильных сцен на родительской кухне и всех этих шуток... Родители ещë недолго спорили о чëм-то(о чëм конктретно Антон, к сожалению или к счастью, не вслушивался, ведь был занят раздумьем над тем, как будет признаваться им в том, что девушки его вовсе не привлекают, и всë из-за одной голубоглазой, пиздец какой красивой особы с чëрными вьющимися волосами, постоянно умилительно падающими на глаза, с обворожительной улыбкой и просто очаровательными ямочками на щëчках), потом же мама стала убирать со стола, отец пошëл в комнату, а Антон в ванную. Стоя под тëплыми струями, Антон чувствует, как всë напряжение, накопленное за последние несколько дней, кажется, наконец, отпускают его, смываясь с его кожи вместе с водой. Окончательно Антон будет спокоен, конечно, лишь тогда, когда поговорит с Арсением и когда эта странная ситуация уладится, но и то расслабление, которое он испытывает после душа, тоже неплохо. Одевшись в свои старые, пахнущие шкафом и жутко растянутые тряпки(так их называла мама, потому что считала, что носить их уже просто невозможно), Шастун выходит из ванной. Маленькие кристалики капель капают со влажных волос. Поцеловав и пожелав родителям спокойной ночи, Антон проходит в свою комнату, в которой не был уже почти полгода. Деревянная кровать со старыми скрипящими пружинами по-прежнему стоит у стены, застеленная замуздыканным пледом. Рабочий стол, стул, который он с отцом не раз чинил скотчем. Шкаф с вещами, книжная полка. В комнате слегка приоткрыто окно, благодаря чему здесь не воняет затхлостью. По полу тянет лëгкий сквозняк, но Антон не считает это бедой — так холодно, как было в общажной комнате(в особенности в те моменты, когда Арсения не было рядом) не бывает больше нигде в посещаемых Антоном местах. Оставив дорожную сумку валяться у порога(пофиг, всë равно завтра уберëт), Антон проходит вглубь, ступая босыми ступнями на затëртый и примявшийся ворс ковра. Он подходит к окну и с особой внимательностью вглядывается в темноту ночи. Фонарный столб, стоящий не так далеко от окна Антона, уже несколько лет не имел смысла, ведь свет, которым светила истощëнная лампочка, был очень тусклым и слабым и не освещал собою практически ничего. Голуби, нахохлившись, сидели на проводах. Деревья тихонько шелестели, и тишина в переулке была настолько густой, что даже звух бьющихся друг об друга голых веток был едва ли не оглушительным. В домах напротив уже почти везде погас свет. Антон, осматривая угрюмую пятиэтажку напротив, замечает Михал Василича, курящего на балконе — того самого мужика, гараж которого они с пацанами когда-то осквернили, написав на нëм слово "хуй". Антон усмехается. Внизу разбитая площадка, которая, когда Антон ещë был маленьким, была вполне себе приличной. Сейчас же это любимое место алкашей и подростков. По раскорëженной, давно не знавшей ремонта дороге медленно проползает машина, скрипя колëсами. На город медленно начинает оседать туман, обнимающий собою здания и погружая их в сон. Антон отходит от окна, предварительно зашторив его, чтобы утренний свет не смог его разбудить. Он выключает свет и, наконец, ложится в постель, ощущая, как одна из пружин старого матраса упирается ему в бок, но это, считай, ничего страшного. Забравшись под одеяло, Антон сладко засыпает, как только голова его касается подушки. Тишина и покой обволакивают его с ног до головы, и Антон наконец-таки чувствует, как расслабляется. Когда телефон, отложенный на тумбочку и поставленный на зарядку, оповещающе вибрирует, Антон уже спит крепким сном и, к сожалению или к счастью, не слышит этого звука.