Случайная неслучайность.

Январь, 5 Воронеж 12:15 Проснулся Антон от того, что на кухне папа(Антон смог определить, что это именно он по его смачному коронному "блять") с громким лязгом уронил кастрюлю на пол, а мама накричала на него за его неосторожность. Судя по недовольному отцовскому "ай", дала ещë и тряпкой по спине. Антон вставать и вылезать из-под тëплого одеялка не спешил — до полпервого нежился в кровати, наслаждаясь последними остатками сна и того беззаботства, которым сейчас наполнено его тело с головы до пят. Ему было настолько лениво, что появлялось такое ощущение, что у него по сосудам и венам течëт не кровь, а жидкая нега, поражающая собою каждую мышцу его тела и не позволяющая двигаться. В комнате было достаточно темно — плотные шторы, которые, кажется, не менялись с того момента, как семнадцать лет назад эта комната была преобразована в так называемую детскую Антона, не пропускали назойливо лезущие лучи зимнего холодного солнца, заставляя их неслышно и отчаянно биться об стекло снаружи и тесниться в мелкие, тонкие щели, касаясь затоптанного ворса ковра и задней части кровати. Антон широко зевает и вытягивается во весь рост, от чего кровать под ним опасно скрипит, заставляя насторожиться, ведь особого желания упасть и окончательно раздолбать старый каркас не было. Он приподнимается на локтях и подхватывает телефон с зарядки. Парень удивлëнно приподнимает брови, замечая какое-то сообщение от Павла Алексеевича, тут же открывая телефон и залезая в мессенджер. Сердце забилось быстрее в надежде, что Арсений ему хоть что-то написал. Но как только он открыл чат, то увидел, к своему разочарованию, лишь пару удалëнных сообщений, и больше ничего... Прикусив губу, Антон выключает телефон и суëт тот под подушку и, едва не ударившись головой о изголовь кровати, заваливается на спину. Все надежды на хотя бы малюсенькое сообщение от Арса с вопросом о том, как дела у Антона, сыпятся с громким лязгом на пол. Досада осаждает его, заставляя печально прикрыть глаза, но Антон не позволяет себе грустить — он подскакивает на ноги и заправляет постель. Открывает шторы, наконец впуская в комнату свет, и откидывает форточку. Внизу, покрывая тротуары и дороги лëгким, рябым ковром, лежит снег. Дети гуляют на раздолбанной площадке во дворе, пытаясь лепить снежки из этого мокрого, грязного, даже с какой-то стороны жалкого снега. Взрослые куда-то спешат, кто-то громко разговаривает по телефону. Вдалеке лают собаки. На балконе напротив курит, дымя словно паровоз, какой-то незнакомый мужик. Жутко хотелось курить. Зажать тонкую никотиновую палочку между губ, ощутить то, как еë бумажная структура касается собственных губ, услышать щëлкание зажигалки и увидеть, как искры пламени рассыпаются кругом, вдохнуть, наконец, в себя едкий, горький дым, поражая всех ебучих бабочек, вспорхнувших в глупой надежде на то, что Арс ему написал что-то любезное, и, угомонив свои разыгравшиеся чувства, выдохнуть вместе с никотином прах этих сраных бабочек, заставляющих сердце Антона биться беспорядочно и оглушительно быстро. Антон, с трудом удерживая себя от желания залезть в дорожную сумку и вытащить оттуда пару сиг(нельзя, а то родители уж точно почувствуют запах сигарет и будет Антону очень несладко), напоследок вдыхает свежий морозный воздух полной грудью и закрывает окно. Находит в нижнем ящике тëплые шерстяные носки и, напялив их поверх обычных, так как пальцы жутко замëрзли и оледенели, вышел из комнаты. В коридоре пахло чем-то вкусным и пряным, но Антон никак не мог определить, что же это за запах — вроде знакомый, но угадать никак не получается. Когда он переступает порог кухни, мама сразу же обращает на него своë внимание, окидывая каким-то слишком перетормошенным взглядом, а потом хмурит брови, уставляясь куда-то в угол — скорее всего, там сидел отец, просто Шастуну из-за угла было не видно его. — Ну вот, из-за того, что у тебя руки растут из одного места, Антон теперь будет невыспавшимся! — ворчит она, переворачивая ни то оладушки, ни то блины на сковородке. — Он и так там не спит, не ест, а тут ты ещë. Слон тише тебя! — Ой, кто бы говорил! — слышится бурчание отца из-за стены. — Это он из-за твоего ора, который услышало пол-Воронежа, проснулся! Только Майя хотела что-то возразить отцу — она даже упëрла руки в бока и шумно вдохнула побольше воздуха, чтобы осыпать мужчину обвинениями и возражениями, — но Антон успел еë перебить: — Ма, па, прекратите, — парень прошлëпал до стула и уселся на него. — Всë нормально, я встал из-за того, что хорошо выспался, и вы здесь вовсе ни при чëм. Майя, ничего не ответив, отворачивается к плите и продолжает жарить завтрак. Отец шуршит газетой, утыкаясь угрюмым взглядом в напечатанный текст. Антон встаëт и достаëт из шкафа три кружки, после чего заваривает в них чай. Спустя некоторое время, мама всë же доготовила и разложила дымящуюся еду по тарелкам, выставив на стол. Чай тоже был расставлен для каждого. Баночка мëда и сметаны дополнили сервировку стола. Антон внимательно уставился на хлеб, обжаренный в яйце, в муке и в сахаре, удивлëнно вскидывая брови: — Гренки? — Ага, — кивает женщина, присаживаясь за стол и принимаясь за еду. — Ты же их сто лет не готовила, — хмыкает Антон, беря одну гренку в руки и с наслаждением откусывая сладкий кусок хлеба. Так вот почему он никак не мог распознать запах, стоящий на всю квартиру — последний раз Антон ел гренки, когда ему было лет тринадцать, если не меньше. — Ага, — снова кивает мама, отпивая кипяток из кружки. — Забыла про них, да и вы не просили особо. Вот, вспомнила почему-то, и захотелось приготовить, — она пожимает плечами. — Вкусно, — соглашается отец. — Ещë б тебе было невкусно, я бы тебе эти гренки запихала в то место, откуда у тебя плечевой сустав развивается, — насмешливо хмыкает Майя. Мужчина закатывает глаза, но ничего не отвечает. Антон усмехается. — Ты расскажи нам хоть, как дела, успехи. А то мы вчера толком не успели поговорить, — между делом просит мама. Антон слизывает с губ оставшийся после гренки мëд. — Да хорошо всë, и рассказывать нечего, — жмëт плечами он. — Всë стабильно — также учëбы до жопы, работа, научные проекты, их защита. Повышение цен на сиги, вследствие чего приходится менять каждую цену на работе. Короче, всë сложно, да. Мама мотает головой, поджимая губы. — Кошмар. Даже у нас не всë так сложно в отделении, как у вас, за исключением того случая, что где-то около за две недели до Нового года пришлось положить к нам человек пятьдесят, эвокуированных с горящего дома с сильнейшими ожогами. А так в остальные дни с девочками точим конфеты и пьëм чаëк. Антон шокированно поднимает брови, удивлëнно хмыкая. Мама на это никак не реагирует, лишь плечами пожимает — естественно, для неë это, считай, едва ли не ежемесячная практика, а отец переводит тему обратно: — Ещë б ты успевал есть, спать, и с девочками встречаться, — комментирует отец. Шастун-младший усмехается, согласно кивая. — Как Димочка? Катюша, Ира? Давно их не видила и не слышала. Как у них дела-то? — подхватывает мама, откусывая гренку. — С "Димочкой" всë прекрасно, с Катькой, по совместительству, тоже. Поехали на Новый год сначала к еë родителям, потом к его. Того гляди, поженятся скоро. — усмехается он. — С Иркой тоже всë прекрасно. Всë также юна и весела. В Нововоронеж уехала четвëртого к родителям, уже, наверное, вернулась, — он жмëт плечами, отпивая чай из кружки. — Понятно, — кивает мама. Она внимательно осматривает Антона оценивающим взглядом, словно видит его насквозь и догадывается, что он чего-то не договаривает. Антон кусает губу. Да, говорить про Арса не хочется, но и молчать под еë таким взглядом — всезнающем, всевидящем — тоже очень тяжело. Но Шастун держится из последних сил, кусая щëку изнутри и стараясь не подавать виду, что его всë-таки гложит что-то изнутри. Держится до тех пор, пока отец не уходит в зал смотреть хоккейный матч, а мама не продолжает сверлить еë своими зелëными, насыщенными, словно джунгли в сезон дождей, глазами. — Ну-у, что? Так и будешь молчать? — хмыкает она, допивая чай из кружки и отставляя ту на столешницу. Антон куксится, немного смущаясь от прямого разоблачения матери его некоторой тревожности и беспокойства, которые, пусть и поумерились, но окончательно не утихли. — Давай-давай, рассказывай всë, — она кладëт свою тëплую, маленькую ладошку Антону на острое плечо, и шатен чувствует всю ту заботу, любовь и ласку, которой пропитано осторожное прикосновение матери. Антон вдыхает поглубже воздуха в лëгкие, но как начать даже не представляет, поэтому женщина берëт всë в свои руки, понимая, как Антону сейчас тяжело и страшно ей обо всëм рассказать, посвятить ей все подробности его петербургкой жизни: — Тош, — она перемещает свою руку ему на щëку с вылезшей двухдневной щетиной, поглаживая большим пальцем выступающую скулу, заставляя тем самым посмотреть Антона себе в глаза. — Ты ведь знаешь, что я тебя очень и очень люблю, ведь так? Антон кивает, сглатывая образующийся ком в горле, который с каждой минутой распирал глотку всë сильнее и сильнее. — Я всегда буду на твоей стороне, слышишь? — она говорит тихим, сформированным голосом, выражающим поддержку и тихую, почти неслышимую обеспокоенность, которую Антон как раз-таки и улавливает. Он снова кивает, отводя взгляд и утыкая его в стол. Спустя несколько минут мирного молчания, в котором Антон думал о том, как правильнее будет изложить свои мысли, а мама просто ждала, не прерывая тишину между ними, позволяя Антону сосредоточиться, он наконец шепчет тихим, неуверенным шëпотом, словно желая, чтобы все те слова, которые он произнесëт, остались в стенах кухни. — Если... Если ты про наличие девушки, то еë у меня правда нет, — прочистив горло, сипит Антон севшим от волнения голосом. Он знал, что мама никогда его не осудит и не станет за что-то ругать, но всë же делиться тем, что гложит его — все эти изощрëнные мысли насчëт того, любит ли он Арсения и тому подобное, — было странно. И страшно. Страшно по тому, что он не знал, какую реакцию вызовет у мамы той новостью, что его не привлекают девушки... Хотя, сейчас рассказывать об этом уж точно рано. — Я знаю, милый, — она кивает, слегка улыбаясь. — Даже если бы она и была, я бы видела по твоим счастливым, горящим глазам, — она осторожно убирает выбившуюся прядку волос Антону за покрасневшее от смущения ухо. — А глаза у тебя светятся, но по-другому. Более грустно, печально. Как будто что-то случилось. — Случилось, — поджимая губы, кивает Антон, не имеющий более сил сопротивляться. — И... То, что произошло, не даëт мне покоя... Уже несколько дней я словно сам не свой. Это странно... Раньше я не зацикливался на подобной хрени... Мама гладит его затылок, зарываясь пальцами в волосы и массируя кожу головы. Вообще, Антон не любил, когда его трогали по волосам, и делать это можно было лишь двум людям — маме и, как бы это банально не прозвучало, Арсению. От еë прежней весëлости, с которой она вчера встречала Антона с вокзала, не осталось и следа. Заметив хотя бы мельчайшую частичку грусти во взгляде сына, она тут же переменилась, став вмиг серьëзной. — Ты кого имеешь ввиду? — всë же интересуется Майя. — А, прости. Соседа по комнате. Арсения, — нервно усмехается он, произнося это имя, так сладостно и одновременно горько ощущаемое на языке. Каждая буковка, задействованная в этом слишком уж полюбившемся имени, отдавалась звоном в черепной коробке, кружа голову. — К тебе всë-таки подселили кого-то? — женщина вскидывает брови, но ничего более в еë лице не меняется. — Угум. Первокурсника, — хмыкает Антон. — Мы... Поссорились с ним из-за какой-то ерунды, и... Не общаемся уже почти неделю, — кусая щëку изнутри, говорит Антон. Маме он говорит о "ерунде", рассорившей их, но сам он понимает, что это была вовсе не ерунда, а вполне такая серьëзная статейка за домогательства... А если ещë и учесть, что Арсу восемнадцать будет только в марте, м-м... Антон может прилично так присесть, если Попов накатает на него со злости жалобу. — Вообще никак. И мне... Мне тяжело как будто бы без этого общения, хотя я не могу сказать, что нас с ним что-то связывало... — врëт он, кусая губу и тут же краснея. Мама знает, что он врëт, но ничего не говорит, поэтому Антон, слепо веря, что остался нераскрытым, продолжает: — Просто... Ну, неприятно, что... Мы так хорошо общались, даже дружили, вместе Новый год отмечали, а... В итоге между нами образовалась такая огромная дыра... И я понимаю, что виноват в этой хрени я, но заставить себя самого, по личной иницативе, взять и подойти к нему, извиниться, я... Не могу себя заставить. — Он... Он нравится тебе? — вдруг спрашивает мама. Голос еë звучит осторожно, так, чтобы не отпугнуть сына этим двояким вопросом, однако Антон, услышав еë слова, тут же отстраняется, выкатив глаза и шокированно глянув на неë. — Оу, нет-нет, я... Я не это имела ввиду. Он нравится тебе как... Человек? Как друг? Антон расслабленно выдыхает, поняв, что мама ничего не поняла и всë то, что происходит между ним и Арсом ей неизвесто. Беспокоится Антон из-за этого не просто так, ведь мама всегда каким-то волшебным образом узнавала о всех пакостях парня, причëм ни сам шатен, ни кто-то из еë знакомых не рассказывал ей ни о чëм. Она сама обо всëм догадывалась по, как она сама выражалась, искрам в глазах. Странный и достаточно изощрëнный способ, но, нужно признать, работающий уже не первый десяток лет. Вот и сейчас было бы не очень хорошо, если бы она раньше времени обо всëм узнала. — Он... — начинает Антон, слегка отрывисто выдохнув и на долю секунды прикрыв глаза от облегчения. — Он отличный парень, — слова эти он произносит с какой-то щепоткой нежности, ласки... Гордости даже. Мама это, видимо, замечает, потому что глаза еë вдруг начинают светиться, словно излучать солнечные лучи. — Я рада, что в твоей жизни появился человек, которым ты можешь гордиться, — она продолжает поглаживать его по плечу, улыбаясь счастливо. — Это хороший знак. Держись за него. Антон прикусывает губу, но улыбку сдержать не может. Внутри разгорается дикое пламя, охватывающее всë внутри и заставляющее Антона безудержно пылать. Он даже чувствует, как на глаза накатывают слëзы от этой приятно-режущей боли в груди, но ничего с этим не делает — не пытается смахнуть выступившие слезинки, проморгаться, прикрыться руками, потому что знает — при маме можно. Она никогда не осудит и поддержит, если это будет требоваться. — Знаешь, — попытавшись в который раз сглотнуть мешающий говорить ком, произносит Антон. — Я никогда не встречал никого, кто был хотя бы немножко похож на Арса. Он... Словно неземной какой-то. Все, кого я знал и знаю, они даже близко не стоят с ним, — Антон прикусывает губу, пытаясь сосредоточиться не на чувствах, которые в этот момент уж слишком сильно разыгрались, а на том, что он говорит, чтобы не дай бог не сморозить чего-то лишнего. — Ты ни про кого ещë так не говорил, — шепчет мама, наклоняясь ближе к Антону и внимательно смотря на него. Антон замечает, что в уголках еë глаз тоже скопились маленькие хрусталики слëз. — Не теряй его, — она чмокает сына в щëку, горячо прижимаясь губами к выступающей скуле, отстраняется, хлопает его по плечу и, подмигнув, встаëт из-за стола. Антон улыбается, вытирая глаза. Он смеëтся — громко, заливисто, так, как смеялся последний раз лишь с Арсением. Образ его заседает в голове, но Антон не спешит его прогонять. Наоборот, с трепетом прижимает его к сердцу, прикрывает глаза, прорисовывая ещë чëтче каждую деталькую, каждую мелочь. Поджимает губы, представляя, как касается ими нежной, горячей кожи брюнета, как пылает его тело под собственными ладонями. Слышит его тихий смех, бархатный шëпот, и уже боится, что он успел чем-то обдолбаться или хорошо набухаться, потому что... Всë это ему кажется таким реальным, словно Арсений не где-то далеко, не в мыслях, не в представлениях — а вот он, как на ладони. Целый день он провëл в облаках. Мама мягко улыбалась, а еë глаза светились, как сочная трава на солнце. Папа недоумевал, не понимая, что происходит и почему они так странно себя ведут, почему улыбаются до ушей друг другу и почему на все вопросы о том, что случилось, многозначительно мотают головой и вновь переглядываются. Антон наконец почувствовал себя полностью здорóво, будто он отбыл срок в санатории средь свежего горного воздуха и наконец его внутреннее состояние успокоилось, утихомирилось, а та огромная глыба из переживаний, страхов, недоумений и тяжких мыслей раскололась и осыпалась с его плеч стремительно быстро. Вечером Майя всë же ещë раз зашла к Антону проведать, как он. Тот уже лежал в кровати, что-то смотря в ютубе. Свет в комнате был потушен, горел лишь старый ночник, без которого в детстве Антон не мог засыпать, особенно после хорошей страшилки, но и он не справлялся с густой темнотой ночи, пробирающейся через стекло окна и охватывающей собою всë пространство. Женщина прикрыла окно, чтобы ночью в комнате было не холодно, глянула на пятиэтажки, окутанные в туманное одеяло, и присела на кровать рядом с сыном. Антон смотрел на неë так любяще, ласково и счастливо, что она не смогла сдержать широкой улыбки, которая буквально разрезала еë милое, округлое лицо. Антон прикусил губу, приподнимаясь на локтях и целуя маму в щëку. — Спасибо тебе, — шепчет он ей в самое ухо, чувствуя, как она тоже обнимает его за спину. — Без тебя... Я не знаю, чтобы я делал, правда. Наверное, прежде бы, чем я доехал до Питера и успел бы с ним поговорить, меня бы сожрали те мысли, которыми была полна моя бошка. Спасибо, правда. Мама улыбается, заправляя Антону за ухо торчащую прядь волос. — Я люблю тебя, — говорит она, прикрывая глаза и облокачиваясь спиной на стену. — Я тоже, — Антон прижимается к ней, чувствуя, как еë тëплые, маленькие в сравнении с его, руки — сейчас вновь большие и самые сильные, крепкие и безопасные — гладят его по спине, считая позвонки, а Антон — снова маленький мальчик, разбивший коленку об асфальт или обиженный старшими ребятами со двора. Так хорошо ему не было уже давно... — Тоже очень-очень сильно тебя люблю. И тебя, и папу. Больше всех на свете. Мама утыкается носом ему в волосы, вдыхая свежий запах шампуня и целуя кожу головы. — Будь осторожен там, хорошо? — Конечно, буду, — усмехается Антон. — Я знаю, ты уже взрослый и всë такое, — продолжает Майя, поглаживая его по худощавому боку. Голос еë звучит приглушëнно из-за того, что она всë ещë говорит Антону в макушку. — Но я всë равно очень волнуюсь за тебя. Не подставляй себя опасности, слышишь? И... Береги свою жизнь и всех, кто тебе дорог. И этого мальчишку особенно, — Антон смущëнно булькает при упоминании Арса. — Если он производит на тебя такой эффект, то, думаю, тебе стоит цепляться за него, как за талисман. Надеюсь, он хороший. — Очень, — встревает Антон, улыбаясь и растворяясь в этом моменте. — Очень хороший. — По крайней мере, отзывы о нëм пока что неплохи, — усмехается женщина, а Антон смеëтся тихонько. Ещë немного посидев в приятном молчании, Майя встаëт, целует сына на ночь и, пожелав спокойной ночи, уходит из комнаты, вытаскивая ночник из розетки. Антон, проводив маму взглядом, заваливается обратно на подушки и счастливо улыбается, прикрывая глаза. Будильник он ставит на семь утра, а сам, завернувшись, словно в кокон, в меховое тëплое одеяло и уткнувшись носом в подушку, засыпает с приятной пустотой в голове.