Случайная неслучайность.

Санкт-Петербург Февраль, 5 6:17 Антон, подавив в себе желание послать трезвонящий на ухо будильник и в том числе всë остальное тоже — работу, пары, — на хуй, тянется к прикроватной тумбе и, продрав глаза и разглядев время на часах, отключает будильник, чтобы не разбудить Арсения. Ему по понедельникам ко второй паре, и Антон жутко ему завидует белой завистью, и рушить его покой не имеет желания. Блять, он должен был встать ещë пятнадцать минут назад, чтобы не спеша собраться и потом не бежать как угорелый в страхе получить от владельца ларька по шапке, но, видимо, не опаздать ему сама судьба запрещает. Антон всë же заставляет себя встать с кровати, направляясь в душевые, чтобы смыть с себя остатки сна и наконец проснуться. Струи горячей воды немного ободряют, но Антону всë равно не достаточно — глаза закрываются, и он то и дело норовит упасть плашмя и прямо так и уснуть. Одевшись и причесавшись, Антон направляется обратно в комнату чтобы собрать все оставшиеся вещи и наконец выйти на работу. Он, стараясь не шуметь, надевает куртку, застëгиваясь, и завязывает шарф — всë же слечь с простудой ему не особо хотелось. Только он собрался выходить, как вспомнил, что забыл деньги на проезд — он, конечно, мог бы и быстренько добежать до универа, тем более, от места его работы до здания всего двадцать минут, но он уже на опыте и знает, что Вадим Витальевич — тот ещë старый хрыч, и быстро его не отпустит — всë будет мусолить, бубнеть о чëм-то, а если его ослушаться и уйти — то он запросто уволит. Антону терять работу не хотелось, поэтому он на протяжении десяти минут выслушивал всë то, что этот старик бубнил себе под нос, а потом прыгал в автобус и спешил на пары. — Да блять, — ругается под нос он и на цыпочках, стараясь не пачкать полы и не шуметь, хотя это вряд ли бы у него вышло, даже если не учитывать его неуклюжесть — доски здесь слишком уж старые и просевшие, и поэтому скрипят громче, чем воет сирена скорой помощи. Антон, конечно, преувеличивает, но всë равно, блять, пиздец громко. Шатен подходит к прикроватной тумбе и, открыв первый ящик, роется в нëм среди своих трусов и других вещей, которые он всë никак не мог разобрать. Среди вещей он отрыскивает пятьдесят рублей — Антон хмурит брови. В последнее время цены на автобусы сильно стали завышать — проезд уже стоит пятьдесят шесть рублей! Антон вытаскивает все свои трусы и бросает на кровать, но в глубине ящика нашëл только два рубля. Нужно ещë четыре. — Да ну сука, — шипит себе под нос Антон. Он проверяет свои карманы, но в них не находит ничего, кроме фатника от конфеты. Он уже начинает раздражаться, как вдруг вспоминает, что Арсений частенько сваливал мелочь в первый ящик своей тумбочки. Антон кусает губу, чувствуя, как в груди завязывается неприятное ощущение. Он сжимает пальцы в кулаки, слегка дëргая ими, удерживая себя от желания сорваться с места и взять у Арсения эти долбанные четыре рубля. С одной стороны, ничего ведь страшного в этом нет — это же всего четыре рубля! Он их сможет запросто возместить, но... С другой стороны ему было жутко стыдно рыться у него в вещах, и уж тем более что-то брать. Антон смотрит на время в телефоне — семь тридцать три. Он, если не поспешит, с вероятностью в восемьдесят пять процентов из ста опять опаздает, чего ему уж точно не хотелось. — Твою мать, — выплëвывает он и, закусив губу, чувствуя, как щëки горят от стыда и страха быть замеченным, делает несколько шагов к тумбе Арсения и отодвигает ящик. Тот с громким грохотом отъезжает — Антон и забыл, что он у него неисправный и при любом незамысловатом движении может вылететь. Антон жмурится, морщась, и смотрит на уткнувшегося в подушку, завернувшегося в шерстяной плед, Арсения. По телу проходит нервная дрожь, и он уже хочет всë бросить и убежать, пока брюнет не очнулся и не застал Антона за его неприличным делом, когда Попов шебуршится и поворачивается лицом к нему. Антон всматривается в его спокойное умиротворëнное лицо, наблюдая, как длинные густые ресницы слегка трепещут, бросая на бледные, усеянные созвездиями родинок щëки тени, ощущая, как тело словно свинцом наливается — руки и ноги каменеют, а сердце совершает кульбит и уходит куда-то вниз, оставляя после себя лишь лëгкую пульсацию в висках и ощущение тошноты в желудке. Антон сглатывает. Арсений замирает, начиная снова сопеть в подушку, что свидетельствует о том, что он вновь с головой окунулся в сон. Пересилив свой страх, Антон всë же начинает тихонько копаться у него в ящике, кусая губу и с трудом подавляя в себе ощущение неправильности. В конце концов, это же всего лишь четыре рубля, не так ли? Мелочь он находит и задвигает ящик обратно, уже собираясь подхватить сумку с учебниками и тетрадями и поспешить на работу, как вдруг замечает на полке упаковку таблеток. Ту самую, которую Арс вчера убрал в первый ящик. "У него что, опять ебучий приступ был?.." — непонимающе хмурит брови Антон, беря упаковку с полки и рассматривая еë. Он вытаскивает оттуда блистер, но к счастью не обнаруживает отсутствия ни одной таблетки. Облегчëнно выдохнув, Антон тянется положить упаковку обратно, как вдруг его голову озаряет одна до ужаса неэтичная, но такая гениальная идея, что отказаться от неë он не может. Схватив упаковку и сунув еë себе в карман прежде, чем его совесть начнëт упрекать его в этом поступке, он подтыкает одеяло Арсения плотнее, чтобы тот не замëрз, целует его в лоб — почему бы и нет, раз такая возможность появилась?.. Губы касаются тëплой кожи, и Антон улыбается, наслаждаясь контактом с его телом. Не удержавшись, он ещë раз наклоняется и теперь целует его в украшенную множеством родинок щëку, после чего отстраняется и убегает из комнаты, чувствуя, как пылают щëки от смущения. *** 12:37 Антон, закрыв ларëк на ключ и повесив с той стороны на дверь табличку с громогласной надписью "вернусь через десять минут", пошëл вдоль по тротуару в любимую шаурмичную, где всегда обедал. Там он успел за полтора года познакомиться с одним классным парнем — Макаром, которого, в общем-то, зовут Илья, но он всегда просил называть его сокращëнно от фамилии — Макаров, а Антон возражать не имел права. Как только он заходит в небольшое помещение, отведëнное под аренду шаурмичной, его тут же обдаëт горячим воздухом, насыщенным запахом жареного мяса и других различных ароматов. Расстегнув куртку до середины, он проходит к стойке, где его тут же приветствует Макар. — Здорово, дружище, — усмехается он в своей манере. Отросшие длинные передние пряди его волос падают ему на лоб, слегка перекрывая искрящиеся счастьем глаза. Он обходит стойку и жмëт Шастуну руку. — Извини, сегодня без тактильности — я весь усратый в соусы, — усмехается он, указывая на свой испачканный поварский фартук. — Ничë, — Антон отвечает на рукопожатие, смотря на Макара снизу вверх. Каким бы Антон ни был высоким и огромным в сравнении с другими людьми, рядом с шатеном он всегда оказывался мелкой букашкой, потому что тот не только немного превосходил его в росте, но и в массе — был гораздо более большим и внушительным. — Тебе как обычно? — Макар возвращается к доделыванию шаурмы клиенту, стоящему около стойки и что-то печатающему в телефоне. — Да, конечно, — кивает он, усаживаясь на табуретку. Макар, отдав заказ, принимается готовить шаурму для Антона. — Как дела в универе? — между делом спрашивает он, нарезая помидоры. — Ой, даже не спрашивай, — махнул рукой Шастун. — Уже тошнит от этого слова. — Пиздец, да? — усмехается он, не поднимая глаз. — Не говори, — соглашается он. — Сегодня надо сраный проект Добровольскому защитить, а я нихуя не успеваю. Ещë эти ебаные конспекты, у меня уже мозоль на пальце! — Антон вытягивает руку, демонстрируя небольшую и шершавую выпуклость на подушечке большого и среднего пальцев. — Уверен, что это от того, что ты много пишешь? — усмехается Макар. До Шастуна доходит смысл его слов не так быстро, как ожидалось, но когда он всë же понимает, что к чему, то густо краснеет и, хмуря брови, машет рукой в его сторону. — Ой, да иди ты, — фыркает он. Макар смеëтся в бороду, заворачивая лаваш в завертан и отправляя в гриль. — Я вот предрассудительный, — заявляет он. — Вылетел из этого адового места на первом же курсе, и сейчас живу припеваючи, с армянями шаурму кручу, — тихо, так, чтобы никто из окружающих их не мог слышать, хмыкает Макар. — Так что учись, учись, учись, и ещë раз учись. Антон не отвечает, лишь выдыхает как-то немного устало, опираясь щекой о ладонь. — Спасибо, — благодарно кивает Антон, когда Макар кладëт перед ним шаурму. Он протягивает из кармана наличкой триста восемьдесят шесть рублей, принимаясь с охотою жевать. — Даже есть банально не успеваю. — Понимаю, — хмыкает Макар. — Но всë равно нельзя бросать, Тох. Ты вспомни, как ты стремился к этой мечте, как жил ею. Сам же рассказывал мне, как ночами не спал, зубрил эту химию, эту биологию, лишь бы поступить. И что? Сейчас вот так брать всë и бросать? Антон мотает головой, понимая, к чему клонит парень — Макар прекрасно осознаëт, что этим отчислением из универа неплохо так поднасрал себе в жизнь, и что он от чистого сердца желает, чтобы Антон не повторял его ошибок и реализовался, как и хотел когда-то, в будущем. — Никому нелегко в этой сраной жизни, — продолжает он свои речи. — Так что яйца в кулак и вперëд. — Бля, знал бы ты, как я обожаю тебя, — Антон улыбается, наблюдая, как на лице друга распускается зеркальная улыбка. — Я не собираюсь бросать ни в коем случае. Безусловно, я помню как пахал в одиннадцатом, да и в девятом, чтобы попасть сюда, так что даже если я уж и захочу уйти и бросить, не сделаю это чисто из принципа, потому что с тем же успехом я мог бы проебланить, сдать экзамены на низкий бал и голопом по Европам отправиться в ПТУ, местных шлюх без презика трахать и наблюдать, как они потихоньку в декреты уходят. Макар заливается смехом, вороша волосы Антона. — Ну ты даëшь. Антон широко улыбается, откусывая ещë один кусок шаурмы. Макар отвлекается на нового клиента, а Антон, доев свой обед и попрощавшись с другом, вышел на улицу. Куртка слегка пропиталась запахом жареного мяса, что было не очень приятно и комфортно, но что поделать, зато Антон вкусно поел и зачëтно почесал языком. Всë конечно очень хорошо, но Вадим Витальевич, если узнает, что Шастун отлынивает от работы в забегаловке неподалëку, тут же задаст ему смачных таких пиздюлей, да ещë вприбавок к этому и премию ему снизит. И так как Антону этого жуть как не хочется, то он, натянув капюшон на уже успевшие замëрзнуть уши, поплëлся по снегу в сторону табачного ларька. Рабочий день довольно-таки быстро подошëл к концу, и Антон, отчитавшись хозяину заведения и выслушав нагоняй за то, что "Кэмэл" не на своëм привычном месте — на верхней полке справа, — а чуть ниже, собрал сумку и побежал на остановку. До первой пары оставалось пятнадцать минут. *** 20:09 Антон, облегчëнно выдохнув, запихнул в сумку тетрадь с ручкой и наконец вышел из душной аудитории, насыщенной смешанными запахами ядерно-сладких женских духов, пота, ко всеобщему удивлению до сих пор не завявших на подоконнике роз и, конечно же, хлорки, которой Галина Андреевна всегда мыла доску и парты. Однокурсницы о чëм-то активно щебетали — и как в них сохранилось столько энергии после тяжëлого дня понедельника? Парни кроют преподшу трëхэтажным матом, ведь она им двоим поставила низкий балл по тесту, который они писали на прошлой неделе. Честно говоря, в последнее время на Антона столько всего навалилось, что он уже и забыл, о чëм был этот тест, когда он был, на какую тему и даже какую оценку получил. Не то чтобы Шастун похуист — хотя он и есть похуист, чего мелочиться, — просто он сильно устал, не выспался, проголодался, а ещë сильно переживает за Арсения и его эти дурацкие неизвестные таблетки. Кстати, о таблетках. Они провалялись на дне его сумки целый день, и он так и не нашëл минутки хотя бы глазком на них взглянуть, как планировал. Но, взвесив всë за и против, решил, что сейчас ему уж точно не до таблеток — хотя бы до кровати доползти. Уже представляя, как его тяжëлая болящая голова коснëтся колющейся перьями подушки, а глаза в блаженстве закроются, Антон дëргает ручку двери. Та приветствующе скрипит, открываясь, и парень застывает на пороге от уведенной перед собой картины. В комнате царит полупрак и слегка веет холодом из-под незаделанной трещины в раме окна, которую они уже несколько раз пытались заклеивать строительной пеной, но это обычно помогало лишь на несколько дней — потом она либо отклеивалась, либо разваливалась. Но это отнюдь не то, что поразило Антона, заставив волну беспокойства пройтись по всему его телу. Когда он перешагнул порог комнаты, он увидел сидящего на полу среди кучи разбросанных вещей и вырванных с мест ящиков, Арсения. Тот бубнил себе под нос ругательства, и тон его голоса был нервный, дрожащий. Движения резкие и неаккуратные, а дрожь в руках можно было определить даже при таком отвратительном освещении. Арсений явно что-то искал — что-то, что было необходимо ему в этот момент. Антон, сглотнув сформировавшийся ком в горле, распирающий глотку и мешающий говорить, осторожно, стараясь не напугать, подошëл ближе, присев на корточки рядом с Арсом. Тот шарахнулся, испуганно взвизгнув и с грохотом упав на пол — по всей видимости, был настолько погружëн в свои мысли, что не заметил то, как Антон вошëл в комнату. Шастун в ужасе прикусил губу, когда увидел перекошенное паникой, ужасом и страхом лицо парня. Он тяжело, грузно дышал, грудь его ходила ходуном. На губах уже успели запечься капельки крови. Глаза, широко распахнутые, выпученные и расширенные ни то от испуга, ни то от всеобщей паники, которую тот явно испытывал, смотрели на Антона затуманенно, расфокусированно. — Антон? — на выдохе со свистом проговорил Арсений, глядя на Шастуна и словно пытаясь понять, действительно ли сейчас перед ним шатен. Антон хмурит брови, не понимая, что происходит и кто напугал Арсения до такого состояния, что тот не может в точности различить находящегося перед ним человека. — Арс, что происходит? — звук собственного голоса доходит до сознания Антона словно через призму воды. Сердце бьëтся в ушах так оглушительно сильно, что он не слышит ничего, кроме этого стука и сбивчивого дыхания Арсения, когда вдруг понимает, что с Арсением действительно что-то произошло. И это "что-то" — уж точно не очень хорошее. — Уходи, — сипит Арсений, жадно глотая ртом воздух и возвращаясь к своим яростным поискам. Антона такой ответ, конечно же, не устраивает, и он продолжает настаивать на своëм: — Арс, что случилось? Что ты ищешь? — он хватает его за плечо, сжимая чуть сильнее, чем планировалось, впиваясь пальцами в проступающие под футболкой острые кости. Он старается развернуть Арсения к себе максимально безболезненно, но тот ни в какую не поддаëтся и, игнорируя касания Антона, продолжает рыться в своей сумке, с которой ходит на учëбу. — Арсений! — прикрикивает Антон в лëгком раздражении, стараясь обратить его внимание на себя. — Объясни, что происходит! Что ты ищешь?! — Ничего! — в том же тоне вскрикивает брюнет, подскакивая на ноги и направляясь широкими, не свойственными ему в обычное время шагами к их общему шкафу, рывком открывая дверцу и вышвыривая вещи со своей полки, проверяя карманы каждой. — Просто не трогай меня! И уходи! Пожалуйста! Звучит он умоляюще, а к концу фразы его голос срывается. Антон морщится, слыша этот жалобный, беспомощный звук. Он тоже поднимается на ноги и, перешагивая через разбросанные по полу вещи, подходит вплотную к парню и хватает его за дрожащую руку. — Арс, — звучит он уверенно, решительно, железно, желая выяснить причину такого испуганного, обескураженного поведения Арсения. — Что. Произошло? Арсений возводит на него раздражëнные, испуганные, наполненные паникой глаза, влажные от маленьких хрусталиков слëз в уголках. Жëсткое выражение лица Антона тут же сменяется на обеспокоенное, и он тянет руку к лицу Арсения, укладывая свою большую ладонь на его красную горячую от эмоций щëку, чуть поглаживая. Арс смотрел на него, казалось, целую вечность, а Антон ту же вечность утопал в его голубых, расширенных зрачках. Но потом Попов, словно у него в голове что-то щëлкнуло, перенастроив его, оттолкнул от себя Антона, и тот едва ли не ушибся о сзади стоящую тумбочку. Бутылка воды, стоящая на ней, пошатнулась и упала на пол, закатившись под кровать, но на неë никто и не думал обращать внимание. — Уходи, Антон! Сказал же, блять, уходи! — умоляет Арсений, чувствуя, как щëки обжигают слëзы, а глаза застилаются туманом. Он хватается за дверцу шкафа, чтобы не потерять равновессие и не упасть. Тело бьëт дрожь, и Арсений едва контролирует себя, чтобы не сорваться. Он в опасной близлсти к этому... — Арсений... — пытается что-то возразить Антон, наблюдая за его отчаянными попытками остаться в тонусе и не натворить глупостей. Он знает, что может произойти, если оставить Арсения одного в такой ситуации, и, пусть сам Попов и просит его уйти, он его не оставит здесь одного — не посмеет. Слишком хорошо Антон знает последствия такого невменяемого поведения брюнета. — Арс, тебе таблетки нужны? — Да блять, не нужно мне ничего, ясно?! — взрывается он и, помешкав слегка, вдруг срывается с места и выбегает из комнаты, громко хлопнув дверью, да с такой силой, что хилый замок едва не вылетает. Антон остаëтся в комнате один, окружëнный лишь пустотой, звуком, отчëтливо и громко отражающимся от стен, стремительно удаляющихся от комнаты шагов. В висках пульсирует, сердце оглушительно стучит по ушам; дыхание сбилось, вырываясь из его груди какими-то скомканными бесконтурными вдохами и выдохами. Он слышит, как открывается дверь соседней комнаты, а после раздаëтся недовольный голос Дениса — третьекурсника, с которым Антон познакомился, когда случайно, перепутав комнаты, запëрся к нему, а он занимался сексом с Алисой Воробьëвой — уже одногруппницей Антона. Они тогда обсудили эту ситуацию и договорились о том, что Антон никому не скажет о их связи с Алисой, а Денис ему за это купил четыре бутылки жигулëвского. — Блять, вы прекратите дверьми хлопать, или нет? Заебали, мешаете, ну! — крикнул он на весь коридор, а после со скрипом закрыл дверь. Антон всë также стоял у входа в комнату, пустым испуганным взглядом глядя на обшарпанную дверь. Нужно было срочно что-то делать, нельзя стоять просто так. Арсений может серьëзно навредить себе, а Антон может не успеть вовремя оказать помощь. И с этой судорожной мыслью Антон, найдя в своей универской сумке таблетки Арсения, выбежал из комнаты. Он обыскал всë общежитие — был в подсобке, в курилке на первом этаже; забежал на четвëртый этаж в закуток, где хранились швабры уборщицы; проверил все лестницы, вход на чердак; даже на улицу выбежал, осмотрев едва ли не всю территорию университета, но Арсения нигде не нашëл. Разочарованный, напуганный, не знающий, что делать, Антон, возвращаясь обратно в комнату и проходя мимо туалетов, вдруг слышит тихие приглушëнные всхлипывания, узнавая в них всхлипы Арсения. Может быть — да даже не может быть, а точно, — Антон ëбнутый на голову, раз по одним всхлипам — по тому, как он сначала резко и быстро несколько раз заглатывает воздух, а потом медленно вдыхает несколько раз, пытаясь успокоиться, — может определить, что плачет именно Арсений, но в данный момент ему неважно абсолютно ничего. Он, не долго раздумывая, проверяет наличие таблеток в кармане и, убедившись, что те на месте, решительно распахивает дверь в туалеты, проходя в тускло освещëнную, едко воняющую комнату. Внутри располагалось пара раковин, одна из которых была перемотана целофановым пакетом и заклеена сверху изолентой, что говорило о том, что кран неисправен, а другая с разбитой основой; окно, заклеенное подрипанной плëнкой, три кабинки с изрисованными маркерами дверьми и ржавая, с облупленной, сыплющейся краской, батарея. "Катя шлюха" — читает Антон одну из надписей. — "Кирилл пиздолиз". "Андрей гомик". "Паша Добровольский лучший". Антон усмехается, но как только слышит очередной судорожный глоток воздуха, то сразу же делается серьëзным. Звук доносился со стороны окна. Антон бросил взгляд на крайнюю дверь, осторожно подходя к ней. — Арс? — он не спешит дëргать за ручку, давая Арсению возможность самому, без уговоров и насилия, впустить Шастуна внутрь. Но никакого ответа не следует — лишь ещë один сдавленный всхлип. — Арс, открой дверь, — уже громче произносит Антон — он уверен, что Арсений там. — Арсений, — повторяет он спустя пару секунд давящей, напрягающей тишины, сковывающей всë тело холодным липким страхом. — Не заставляй меня срывать эту дверь к ебени матери, — звук собственного голоса меркнет, перебиваемый бешенным стуком сердца и крови в ушах. Но за дверью снова молчат. Тогда Антон дëргает ручку — закрыто, как и ожидалось. Шатен дëргает ещë раз, более сильно, чем в прошлый раз. Кабина шатается. Замок хлипкий, Антон знает. Он дëргает ещë раз, и на пол с оглушительным звоном падает болт, удерживающий механизм задвижного замка. Антон глотает тяжëлый ком в горле, рывком открывая дверь. Арсений, сидящий всë это время на закрытом крышкой унитазе и поджимающий ноги к груди, дëргается. Лицо его искажено страхом, глаза красные, на впалых бледных щеках сверкают дорожки слëз. Губы искусаны в кровь. Он смотрит на Антона зашуганно, испуганно, вжимаясь в бочок унитаза и жмуря глаза. Антон опускает взгляд вниз, вдруг замечая несколько капель крови на грязном закиданном салфетками полу, а потом смотрит прямиком на руки Арсения — тонкие худощавые запястья исполосованы новыми глубокими порезами, из которых сочится алая кровь, а рядом валяется банковская карточка с отколовшимся окровавленным краем. — Твою мать, Арсений, — рычит Шастун. Звук собственного голоса — низкопосаженного, глубоко, грудного — он не узнаëт, но не зацикливает на этом особого внимания. Он подбегает к нему, хватает его за руки и подносит к лицу. Отвратительный, периодически мигающий свет не позволяет как следует рассмотреть и оценить степень того вреда, который Арсений себе нанëс, но Антон не может не ужаснуться — даже сейчас он понимает, что то, что происходит с Арсением — эти таблетки, эти приступы, эти переживания — нихера ненормально. — Боже мой... Он облизывает пересохшие губы, хватая Арсения за плечи и выволакивая из кабинки. Тот что-то протестующе мычит, но его голос звучит настолько обессиленно и скомканно, что Антон не может разобрать ни слова. — Тише-тише, Арс, тише, — пытается как-то оказать поддержку Антон, таща его к раковинам. На пол крупными каплями падает кровь с запястей Арсения, и Антон закусывает губу, пытаясь унять ту вспыхнувшую в его груди боль от взгляда на эту картину. — Сейчас немного пощипит, но ты же потерпишь, да? Ты же потерпишь, малыш? Антон, стараясь сделать свой тон голоса как можно мягче, словно он разговаривает с маленьким ребëнком, открывает кран, и оттуда плещет грязно-белая вода. Антон морщится, дожидаясь, пока налëт не прольëтся и вода не сделается хотя бы приблизительно чистой, и наконец подставляет его руки под струю холодной воды. Раковина тут же окрашивается в алый цвет. Арсений дëргается, мыча от боли, и Антон плотнее прижимает его к себе, судорожно повторяя дрожащим голосом: — Тише-тише, милый, тише, мой хороший, я здесь, я рядом, я с тобой. *** 21:38 Антон, сидя на полу меж разведëнных коленей Арсения, осторожно, стараясь причинить как можно меньше дискомфорта, обрабатывал изрезанные руки парня. Плавным движением руки он обтëр ваткой всю кровь, а после, слегка смочив другой диск перекисью, стал промакивать глубокие раны. Арсений сидел молча, стараясь не издавать ни звука. Когда было совсем больно, он кусал губу, тихонько шипел себе под нос и слегка дëргал рукой, но ничего не говорил. А что он скажет? Антон тоже молчал. Молчал, даже не смотря на то, что хотел высказать Арсению многое — и по поводу того, что у него абсолютно не было никаких причин не доверять Антону и прогонять его; или расспросить о том, что произошло и кто довëл его до такого состояния; — но всë равно молчал, понимая, что парень сейчас не готов к подобным расспросам. Арсений чувствовал это напряжение, зависшее между ними и заполонившее своими габаритами всë пространство комнаты. Ощущал, как давит на уши тишина, как пульсирует кровь в висках. Чувствовал, что Антон хочет обо всëм расспросить, узнать; что он в некоторой степени даже злится на Арсения за то, что тот позволил дойти делу до нынешнего положения, ведь, не оттолкни Арсений руку помощи Антона, этих страшных ран бы не было на его запястьях. Арсений сглатывает набежавшую слюну, возводя мокрые от слëз глаза в потолок. Щëки загораются алым, а грудь сдавливает от смущения и стыда. Когда же старший заканчивает и делает последний узел на бинте, чтобы тот не развязался, после чего складывает все понадобившиеся препараты обратно в ящик и убирает тот под кровать, Арсений, спрятав руки за спину, словно пытаясь отделаться от липкого ощущения собственной вины за эту ситуацию, тихо произносит: — Спасибо... Антон этого слова почти не слышит, ведь говорит Арс в заложенный нос, но тем не менее слегка приподнимает уголки губ и понятливо кивает. — Пожалуйста, — он трепет брюнета по волосам и встаëт с пола, присаживаясь рядом с ним на кровать и слегка приобнимая, ощущая, как сердце в груди ускоряет свой ритм и начинает долбиться в грудную клетку. — Если понадобиться помощь с перевязкой — всегда можешь ко мне обратиться. — Невзначай напоминает он. Арсений кивает, но вслух ничего не произносит. Посидев так ещë немного, Антон, чувствуя, как напряжение между ними усиливается, поднимается со своего места и, не зная, куда себя деть, начинает наводить порядок вокруг — разбросанные в приступе по всей комнате вещи Арсения осторожно складывает и убирает в ящик, а тот в свою очередь вставляет обратно на место; брошенный на пол плед отряхивает и застилает им постель парня, поправляя подушки. — Прости... — тихий, неуверенный и совершенно подавленный голос Арсения, не успев даже слететь с его губ, мгновенно поглощается густой тишиной между ними. Когда Антон не оборачивается к нему, видимо, не услышав его из-за размышлений, Арсений повторяет чуть громче, но всë ещë выжато и измотанно: — Прости, ты... Ты не должен был этого видеть... Опять... Антон, на секунду замерев с ящиком в руках, который он собирался поставить обратно на место, оборачивается к Арсению, окидывая его скептическим, слегка недовольным взглядом, из-за чего Попов, смутившись, снова поникает и зажимается ещë сильнее в плечах, а после возвращается к своему делу. — Арс, ты же знаешь, что я абсолютно спокойно к этому отношусь, — хмыкает Шастун, пытаясь вставить колëсики от ящика в нужные прорези. — Да твою мать, — ругается он себе под нос, когда ящик снова соскальзывает и едва ли не валится на пол. — Нет, конечно, мне всë это жуть как не нравится — эти таблетки твои, приступы, срывы, раны, — Арсений жмурит глаза от стыда и сжимает кулаки так, что ногти впиваются в мягкую ткань ладоней и оставляют глубокие лунки на коже. — Но мы уже обсуждали это в прошлый раз, и я сказал, что меня тебе стыдиться не за чем. Разве не так? — Арсений на его вопрос не отвечает. Антон и не ждëт ответа, понимая, что Попову сейчас сложно совладать со своим чувством вины и успокоиться. — И мне казалось, что ты понял смысл моих слов. — Д-да, понял, но... — бормочет под нос Арсений, и звучит он совершенно разбито. — Но? — наконец, вставив ящик и задвинув тот на место, переспрашивает Антон, разгибаясь и смотря прямиком на Арсения. — Н-но... — пытается что-то выдавить из себя Арс, но получаются лишь какие-то совершенно бессвязные звуки. — Я просто... П-просто... — Антон, слегка улыбнувшись — как ни крути, а Арсений всë равно, даже в таком отвратительном, расстроенном и беззащитном состоянии, выглядит до ужаса милым, — присаживается перед ним на колени. — Арсюш, — положив свою большую тëплую ладонь брюнету на острую коленку, хмыкает Антон, чуть поглаживая еë круговыми движениями. — Я хоть ещë от тысячи таких приступов тебя успокою, ты главное позволь мне это делать. Арсений смотрит на него как-то слишком уж ущимлëнно, пригвождëнно, растерянно. Антон и не сразу понимает, что надавил на самое больное Арсово место — беспомощность в моменты таких приступов. А когда осознал это, то Арсений уже судорожно шнуровал ботинки и накидывал на плечи куртку. — Арс? — он растерянно оборачивается назад, смотря широко распахнутыми глазами на то, как Арсений спешно собирается. — Арс, стой! — он подрывается с места и буквально оттаскивает его от двери. Попов начинает протестующе барахтаться в его руках, но Антон отпускать его не собирается — а куда он пойдëт? К кому он пойдëт? Он не может допустить Арсового ухода. — Пусти меня! — сквозь зубы шипит Арсений, пытаясь вырваться из хватки Антона. Тот же, в свою очередь, ещë сильнее прижимает его к себе и не даëт даже руками шевелить. — Антон! — вопит Арсений, брыкаясь всем телом и пытаясь освободиться из рук парня. В ушах звенит, сердце колотится как ненормальное. Куда он пойдëт? Никуда Антон его не отпустит. Шастун прижимает Арса к стене, чувствуя, что держать парня ему становится всë тяжелее и тяжелее. — Куда ты пойдëшь, дурень? — тоже шипит Антон, слегка раздражëнный такой самоотвагой Арсения. Арсений шипит что-то наподобие "не твоë дело", ощущая, как к горлу подступает ком страха — Антон его держит. Насильно держит и отпускать не собирается. Он не даëт двигаться и все попытки вырваться обрывает ещë более сильной и болезненной хваткой. Это может быть похоже лишь на... — Нет! Нет, отпусти! Отпусти меня! Антон! Антон, не надо! — начинает верещать во всë горло Арс, выпучив глаза и брыкаясь ещë сильнее. Его захлëстывает дикая паника, ужас, но Шастун, не понимающий, какие мысли своими действиями навеял на Арсения, продолжает его крепко держать. Такими темпами — а Арсений орëт пронзительно и громко — к их комнате соберëтся очередь готовых их убить студентов за то, что они мешают спать, и Антон, понимая это, начинает судорожно накидывать в голове варианты о том, как заставить заткнуться Арсения. Руки заняты, если отпустит его — он убежит, а так как Арс достаточно испульсивен, неизвестно, что он сделает с собой на этот раз, и Антон, готовый избежать этой ситуации любыми способами, вдруг хватает Арсения за щëки и, грубо развернув к себе, целует. Это сложно назвать именно поцелуем — скорее, просто быстрое, необдуманное, импульсивное касание. Антон не особо в этот момент задумывался, что творит; перед ним стояла конкретная задача — успокоить, угомонить и заткнуть Арсения любыми способами, чтобы не разбудить орами пол-общежития, а уж какими именно способами — неизвестно. В голову не пришло ничего лучше, чем заткнуть его губами. Кстати, это отлично сработало — Арсений, ещë пару секунд побрыкавшись, вдруг каменеет в руках Антона, замирая, словно остановленный в стоп-кадре. Он просто висит на его шее, ухватившись за плечи, как тряпичная кукла, смотря широко распахнутыми от шока глазами куда-то Шастуну за спину. Осознание того, что он только что сделал, приходит к Антону с замедлением, а когда он всë же понимает, что всë-таки произошло, становится слишком поздно. Арсений, резким движением отстранившись от него, смотрит шокированно Антону в глаза, и Шастун отчëтливо прослеживает то, как в голубых, искрящихся от жëлтого света ночника глазах проскальзывает подлинный страх. Он дышит тяжело и отрывисто, разомкнув сухие, треснувшие, слегка блестящие от слюны Антона губы, и до Шастуна, наконец, доходит. Сердце совершает кульбит, ударяется несколько болезненныз раз о грудную клетку, да так, что у Антона создаëтся впечатление, что оно еë сейчас пробьëт к херам собачьим, и ухает в пятки. Всë тело немеет, словно свинцом наливаясь, голова вдруг начинает слегка кружиться. Его бросает сначала в жар, потом в холод, потом снова в жар; щëки его краснеют так сильно, что лицо начинает печь. Он смотрит в эти прекрасные голубые глаза, заволоченные пеленой слëз и испуга, и понимает, что сейчас произойдëт что-то поистенне ужасное. — А... Арс... — образовавшийся в горле ком мешает говорить, отчего голос Антона звучит сдавленно, сорванно. Он пытается сглотнуть его, избавиться от мешающего здраво мыслить дискомфорта, но всë без толку — тот словно только расширяется, а Арсений всë размывается от вставших в глазах слëз. — А-арс, я... Это... Это к-какое-то недоразуменее, я... — дрожащим голосом шепчет он, и сам себя почти не слышит — тишина вокруг настолько давящая и напряжëнная, что поглощает все пытающиеся еë пробить звуки. Арсений мотает головой — Антон не понимает, к чему этот жест(ему вообще сейчас очень сложно хоть что-то понять), — но в следующую секунду Арс, вырвавшись из ставших ватными рук Антона и схватив с тумбочки разбитый телефон, выбегает из комнаты, хлопнув дверьми так, что задрожали тонкие гипсо-картонные стены. Антон, ощущая, как голова становится невыносимо тяжëлой, падает на кровать, которая в ответ на это недовольно скрипит пружинами. Рой назойливых мыслей тут же заполонил его голову; они, словно мелкие жужжащие насекомые, разлетелись по всей комнате, заполнив собою всë пространство, тем самым забив Антона в угол. Каждая из них вещала о своëм, долбила в голову, стучала по батареям, стенам, столу, кастрюле из-под толчонки; но самая масштабная, самая большая и габаритная — как муравьиная матка, — но при этом и самая болючая, — была — я всë испортил. Всë, что можно было, починил, и в следующую же минуту раскрушил. Примечания: