Случайная неслучайность.

Санкт-Петербург Февраль, 5 22:48 Гробовая, тяжелая тишина заполняла собою тесную комнату, забиваясь в каждый ее уголок и тем самым делая свободное от мебели пространство еще меньше. Нарушал эту так называемую идиллию лишь звук бьющихся об уличный подоконник дождевых капель и сильные, свистящие порывы ветра, заставляющие хлипкое окно ходуном ходить. Незакрытая Арсением дверь ходила от сквозняка, тянущегося по полу, словно гремучая змея, туда-сюда, раздражающе стукаясь ручкой о картонную стену, а холод, отражающийся от стен и мешающийся с давящей на виски тишиной, заставлял тело щеголяющего по комнате Антона то и дело содрогаться и в итоге надеть на онемевшие пальцы носки. С момента ухода Арсения прошло чуть больше часа — Антон не особо вдавался в подробности того, сколько там времени прошло, больше его интересовал вопрос "что делать", — а Шастун все никак не может найти себе места. Шатается по комнате, ходя из угла в угол, выглядывает в окно, воодушевленный какой-то глупой и непонятно с чего вообще сформировавшейся идеей о том, что увидит там Арсения. Хуже всего, наверное, в этой ситуации даже не ужасный стыд, который он испытывает, лишь вспоминая о том недопоцелуе(как-то по-другому у Антона язык не поворачивается назвать то, что произошло между ними; подростки так неуверенно не целуются, как они — взрослые разумные люди, между прочим, уже студенты), а то, что он даже представить себе не может, где Арсений и что с ним. Под влиянием сильных эмоций он может учудить абсолютно все — начиная от несильных, но все же глубоких и страшных порезов, сделанных отломленным уголком карточки, до реальной попытки вскрытия вен. Антон не может точно предположить, ведь не живет у него в голове(а жаль, так было бы намного проще понять его), но знает точно — тянуть дальше с решением этого вопроса нельзя. И если он еще минут двадцать назад сомневался, что Арсений будет в еще большей ярости от того, что Антон его нашел и вновь докапывается к нему(у Антона все же были мысли о том, что Арс хочет побыть в одиночестве и переварить все только что произошедшее), и именно эти мысли(а еще немного то, что он все же хочет чтить личные границы Арсения) не позволяли Антону схватить телефон и позвонить Павлу Алексеевичу, то сейчас он полностью уверен — даже если уж они не обсудят все сейчас, то Антон хотя бы будет знать, что с Арсом все в порядке. Антон подлетает к прикроватной тумбе и хватает телефон с зарядки, ища в поиске контакт Павла Алексеевича. Номера Арсения у него не было, ведь они живут в одной комнате и до этого момента он был не нужен, но зато Антон теперь знает, что Попова возможно отыскать через куратора. Он в душе не чает, какая связь между Арсом и Добровольским, ведь Паша у группы Арсения, кажется, даже ничего не ведет, но если бы они не дружили или хотя бы не общались, вряд ли Арс стал бы писать ему с телефона мужчины. Набрав дрожащими пальцами номер куратора, Антон поднес телефон к уху, слушая череду гудков. — Сука, — шипит Антон, сбрасывая звонок. Как он мог не подумать — на часах одиннадцать вечера, и мужчина скорее всего уже спит, а он тут звонит ему! Отшвыривая телефон на тумбу, так, что тот едва ли не заваливается между нею и стеной, Антон валится на кровать, впиваясь пальцами в волосы. Теперь точно пиздец. Что делать? К кому обращаться? Переживания безжалостно сжирают его изнутри, перекрывают доступ кислороду, заставляют тело ломаться от безысходности и наворачиваться слезам на глаза. Он сегодня точно не уснет. Антон переводит взгляд на пустующую кровать Арсения — простынь все еще слегка смята, на подушке валяется блистер таблеток, который Антон откинул за ненадобностью после того, как дал одну таблетку Арсу. А это ведь все из-за него... Из-за него случился Арсов срыв, ведь именно он забрал с собой гребаные таблетки, из-за чего Арсений не мог найти их. Именно из-за него усилившаяся истерика захлыстнула Арса новой огромной волной, затуманив разум и заставив его успокаиваться подручными средствами, ведь если одну боль заменить другой болью, то первая станет тише. Шастун не уверен, работает ли эта теория с приступами Арсения, но то, что он начинает причинять себе вред, если не успокоит себя таблеткой, куда более, чем очевидно. Именно из-за него Арсений и ушел — кому, блять, кроме него могло прийти в голову решение заткнуть поцелуем? Тем более, что Арсений и без этого был навзводе, нервничал, и едва-едва успокоился от прежней истерики, как Антон устроил ему вторую. Ну, сука, кто его просил? Антон закрывает болящие от напряжения глаза, проводя вспотевшими от нервов ладонями по лицу. Закусив губу, он поднимается со своей кровати и пересаживается на кровать Арсения, а после, управляемый какими-то неистово сильными, непоборимыми силами заваливается на его подушку, вдыхая запах его волос, оставшегося между складками. Быть может, у него просто не было сил сопротивляться своим желаниям, и именно поэтому он так легко поддался им — Антон не знает, а думать сложно. Голова раскалывается, хочется, чтобы это все поскорее закончилось или оказалось сном. Хочется, чтобы Арсений сейчас пришел из душевых в своей забавной, даже немного детской пижаме с самолетиками, с мокрыми черными волосами, блестящими в свете лампы, и одурманивающе пахнущий шампунем и пеной для бритья. Придет, завалится на кровать, укроется одеялом до самого носа, как делал это обычно(Антон втайне любовался на него — такого разнеженного, уязвимого, милого), и мирно засопит, перед этим в обязательном порядке пожелав Антону спокойной ночи. Но никто не приходит... В коридоре не слышны тихие шаркающие шаги, старая дверь не скрипит несмазанными петлями, а пружины преветственно не плачут, сжимаясь под весом тела Арса. Антон, осознавая это, ощущает себя таким пиздецки одиноким, что хочется рыдать в подушку и выть на луну от отчаяния. Он в принципе этим и собирался сейчас заняться, ведь беспокойство все нарастало и нарастало, Арсений все не возвращался и не возвращался, а невыпущеныне эмоции все рвались и рвались наружу, отчего грудь сдавило сильнее, а в уголках глаз выступили хрусталики слез, как вдруг, разрезая тишину, словно остро заточенный нож, вытаскивая Антона из этого вакуума, раздается звук прихода сообщения. Антон подскакивает на кровати, словно ошпаренный, подлетая к своей тумбе и хватая ранее отброшенный телефон. Писал ему Павел Алексеевич с просьбой о том, чтобы он зашел к нему в рабочий кабинет через десять минут, но Антон ждать не стал — тут же подорвался, закрыл комнату на ключ и сбежал вниз по лестнице на первый этаж, где в основном располагались комнаты преподавателей, отведенных им либо для отдыха, либо, кто не имел своего жилья или прибыл также из другого города, для проживания. Ударив костяшками пару раз о темно-серую с местами облупившейся краской дверь, он приоткрыл ее и просунул голову в образовавшуюся щель: — Павел Алексеевич, можно? Мужчина, сидящий за небольшим деревянным столом, заваленным бесконечной кипой бумаг, обернулся на звук и приподнял очки. — Конечно, проходи, — кивнул он, вновь возвращаясь к документам. Антон, прикрыв за собой дверь, проходит внутрь и садится на обшитый мягкой обивкой небольшой диванчик, которые обычно можно было увидеть в детских больницах. Сам кабинет представлял из себя миллипиздрическую коморочку, у которой было лишь одно окно, выходящее на мусорки, с залеженным ковриком, лежащим на полу, диванчиком, книжным шкафом, заваленным тоже какими-то документами, и рабочим столом со стареньким ноутбуком. — Пару минут, Тош, — хмыкнул Павел Алексеевич, поправляя съехавшие очки и с громким клацаньем печатая что-то в ноутбуке. Антон послушно кивает. — Так, ну, рассказывай, что у вас там с Сеней произошло? — спустя пару минут молчания, спрашивает мужчина, складывая очки в чехол и убирая тот в первый ящик стола. — Ээ... Ну, я его нечаянно обидел, но... — Антон слегка оторопел от такого прямого вопроса в лоб, но быстро собрался с мыслями. — Хотя нет, ничего не рассказывай, ничего не хочу знать! — взмахивает руками Добровольский, прерывая его. — Это ваше личное дело и лезть к вам я не собираюсь. Антон облегченно выдохнул. Ну, хоть выкручиваться и отмазываться не придется. А еще было очень неловко, если бы Паша узнал действительную причину их ссоры. — Значит так, — он откинулся на спинку старого потрепанного стула, отчего та протяжно скрипнула, но послушно прогнулась под весом его тела. Он, задумавшись, приложил два пальца к щетинистому подбородку, внимательно осматривая Антона с ног до головы. — Значит так, — снова повторяет он, доставая из ящика кусок бумаги и ручку. — Бери, пиши адрес. Антон, бесприкословно следуя приказам мужчины, записал продиктованный им адрес. — Молодец, — одобрительно кивает он, а после вытягивает из кармана связку ключей. — Вот тебе ключи, на случай, если он не откроет. Едешь туда и со всем разбираешься, прямо как взрослый мальчик, — он улыбается, глядя своими добрыми карими глазами в зеленые испуганные Антона. — И пока не помиришься, не смей возвращаться, иначе башку снесу, — грозит он ему пальцем. Антон шокированно усмехается, растягивая губы в улыбке, и прячет ключи и адрес в карман толстовки. — Четырнадцатая маршрутка едет прямиком до моей улицы, последний ее рейс, в... Щас скажу, — он смотрит на время на наручных часах. — В двадцать три часа пятнадцать минут. Если не успеешь к этому времени на остановку — закопаю. Антон понятливо кивнул, поджав губы — Павел Алексеевич не умел шутить, об этом знали даже первокурсники. — Я на ночь останусь у девушки, так что квартира вся ваша. И, Антон, — он понизил голос, так, словно собирался поделиться с ним каким-то особо важным секретом, подозвав его к себе. — Не просри свой шанс. Антон усмехается, кивая. Павел Алексеевич легонько бьет его по плечу, смотря своими добрыми шоколадными глазами вверх на Антона. — Ты ему нужен, — он подмигивает, а после выпроваживает его из кабинета: — Давай, шуруй, а то маршрутка без тебя уедет. Антон, ошеломленный таким откровением со стороны Павла Алексеевича, долго тупит и не сразу понимает, что стоило бы вообще-то отблагодарить его, но Добровольский уже закрыл за ним дверь, да и время поджимало — оставалось всего двенадцать минут. Антон, поджав губы и засунув все свои вопросы и пожелания глубоко и надолго, убежал в комнату за курткой и деньгами, едва не сбив уборщицу. Через десять минут Антон уже стоял на остановке, пряча ледяной нос в вязаный шафр(кстати, похожий был у Арсения, только более старый и потрепанный, но не менее прекрасный, чем сам Попов). Мысли об Арсении заставляли в груди одновременно что-то счастливо и нежно порхать и болезненно тянуть. Его беспокоило и не давало покоя многое — и то, все ли там в порядке с Арсом, и то, как он отреагирует на его приезд — положительно, или же пошлет его на Северный полюс(Антон не обидится, если бы он действительно так сделал, потому что ему собственное импульсивное поведение тоже не нравится); а также ему было любопытно — каким таким макаром Попов оказался на квартире у Добровольского?.. Паша у них, как говорилось ранее, ничего не ведет, его предмет преподает Оксана Вячеславовна — возрастная женщина со своими строгими правилами и подходами(Антон благодарен всем богам, в которых верят люди по всему свету, что она преподает не его группе), а за полгода настолько доверительных отношений выстроить(особенно учитывая замкнутость и вспыльчивость Арсения) невозможно, ведь с Шастуном они живут в одной комнате, и до сих пор есть некоторые моменты, которые не улажены. Выходит, вариант только один — Паша родственник Арсения. Да, звучит абсурдно, Антон бы и сам не поверил, если бы ему кто-то такую галиматью наплел — послал бы этого человека по грибы да по ягоды в дремучий лес. Они даже не похожи между собой, но это и не обязательно — может, они какие-то дальние родственники, или Паша вообще его дядя двоюродный. А может и троюродный. Или брат? Тоже, кстати, вариант. Или... — Молодой человек, вы выходите? — мысленный процесс Шастуна остановил внезапный резкий голос водителя маршрутки. Это был усталый седой мужчина в возрасте, с пролысинами на голове и заделанной в мазут рубашке. Он стоял посередине маршрутки, уперев руки в бока и недовольно смотря на Антона. — Конечная остановка. Антон словно из воды вынырнул. Пробормотав скомканное "извините", подскочил и выбежал из автобуса, проверяя наличие в кармане бумажки с адресом и ключи. К счастью, все оказалось на месте, и Антон, вновь зарывшись холодным носом в щарф, спешно зашагал вдоль по улице. Квартира Павла Алексеевича располагалась в красивой новопостроенной многоэтажке. Подъезд был заставлен различными живыми цветами, и в общем-то пахло здесь очень приятно. Но Антону не особо удалось заценить обстановку — только открылась подъездная дверь, он тут же побежал по лестнице на шестой этаж — так было быстрее. На этаже было шесть квартир — три с одной стороны, и три с другой. Найдя нужную, он, переведя дух и собрав волю в кулак, стукнул два раза костяшками по покрытой лаком черной двери. Минуты две оттуда не доносилось ни звука, и Антон уже успел себе надумать кучу вариантов — например, то, что Арсений ушел в магазин. Он уже занес руку, чтобы постучать еще раз — ну, мало ли что, может, он там, просто не услышал, но тут ключ в замочной скважине провернулся, ручка дернулась, и дверь приоткрылась на маленькую щель, из которой тут же выглянула вихрастая черная макушка. Антон закусил губу, встречаясь взглядом с Арсением — тот глядел на него так, будто Шастун убивать его пришел. — Ан-антон?.. — прошептал он, как-то неверяще осматривая его с ног до головы и наконец встречаясь взболомошенным взглядом с недовольно-укоризненным Антона. Шастун не отвечает, проходя без разрешения в квартиру. Арсений, все еще не понимающий, что происходит, закрывает дверь на ключ. Антон же вешает куртку на крючок и стягивает ботинки, с недовольным вздохом садясь на обувной пуфик и начиная буравить Арсения ожидающим пояснения взглядом. Не то чтобы он прям сильно злился на него, ведь и сам так один раз сделал — уехал, даже ничего не сказав, заставив Арсения здесь убиваться временем и гадать, куда же делся Антон; внутри боролись абсолютно противоречивые чувства, и Антон не мог понять, к чему сейчас склонен больше - к страху, тревоге, или все же злости. Он не собирался кричать или отчитывать, ведь знал, что это сейчас никак не поможет и не развернет ситуацию в более понятное русло, да и к тому же чтением нотаций он оттолкнет Арсения еще больше и вообще рассорит их, а этого ему уж точно не хотелось. Именно поэтому он просто молча сидел, отведя глаза в пол, на пушистые бубончики на тапках Арсения, и ждал, когда тот найдет силы в себе говорить. Арсений же, понимая, что Антон недоволен ситуацией не меньше него, прикусывает губу и осторожно присаживается на пуфик рядом, сжимая колени вместе. Пару минут он молчит, а потом, чтобы, видимо, разбавить ставшую напрягающей тишину, говорит: — Тебе Паша рассказал где я, да? Вопрос логичный, потому что без Паши Антон действительно не нашел бы его, на что, собственно, Арсений и расчитывал. — Он просто хотел тебе помочь, — хмыкает Антон, украдкой поглядывая на рядом сидящего Арса. — Все вы хотите "просто помочь", а в итоге делаете только хуже, — выплевывает Арсений язвительно, но тут же понимает, что сказанул лишнего, когда слышит со стороны Шастуна резкий выдох. — Ты намекаешь на ту ситуацию в комнате? — уточняет Антон, и в голосе его слышится наигранное спокойствие. Он смотрит на Арсения внимательным взглядом, и сам Арсений под ним сворачивается в комочек, скатывается по стенке и скукоживается окончательно, ноги на пуфик поднимает и колени обнимает. — Да что я, виноват что ли, что так резко реагирую? Даже для самого себя? — тихо говорит он. Антон рядом тоже куксится, хмурится. Ссорится сейчас было не лучшей затеей, это понимали оба. Поэтому оба молчали. Антон засунул руку в карман, надеясь там нащупать пачку сигарет, но нащупал лишь фантик от какой-то конфеты, которая непонятно как взялась у него. Арсений поднял глаза к потолку, медленно выдохнул. Антон рядом не шевелился. — Ладно, извини меня пожалуйста... — говорит наконец Арсений после пяти минут гнетущего молчания между ними. — Ты приехал специально на другой конец города, а я веду себя как последняя сволочь... — Ты не сволочь, Арсень, — такая вариация имени бьет по ушам и отдается чем-то невероятным глубоко внутри, но Арсений ничего на это не говорит. — Я опять, не подумав, вламываюсь в твое личное пространство. Со своей помощью, которая может и требуется, но тебе ведь все равно нужно время на осмысление, на подумать. А я лезу из-под палок. Как будто если я этого не сделаю, то весь мир сломается. А этого не надо, в особенности так резко. — Надо, очень надо, — внезапно выпаливает Арсений прежде, чем успевает подумать, прерывая Антона, и Шастун действительно понимает, что Паша был больше, чем прав. Он боязливо порывает руку и кладет ее на колено парня, чуть сжимая и чувствуя, как тот дернулся от неожиданного приятного действия. — Ты не представляешь, как надо, — все же заканчивает Арсений, совладав с собой. Антон поднимает глаза и видит, как Арсений тут же сглатывает, поймав его взгляд на себе. Он порывается убрать руку, но Антон берет его запястье в свою ладонь и осторожно, несильно сжимает. — Я... Я такой идиот, Антон, я такой долбоеб, — говорит Арсений, и в голосе его слышатся истеричные нотки. — Блять... Антон, переселив себя и отбросив все опасения о том, что его могут оттолкнуть, уверенный и заверенный самим же Арсением в том, что это сейчас требуется больше всего — осторожно кладет вторую руку на плечо парня, и увидев, что тот не шарахается, подвигается ближе. Смотрит серьезно в глаза, всматривается в трепетающие ресницы, во влажные глаза, в дрожащие сухие губы. Арсению почему-то жутко захотелось рассказать все светловолосому, вылить душу, вывернуться наизнанку, чтобы он помог, или хотя бы просто выслушал. Чтобы тот нежно обнял его за плечи, чтобы почувствовать его живое тепло, тепло человека, которому на тебя не все равно. И он поддается желанию. Льнет к Антону, зная, что его не отвергнут, утыкается словно слепой котенок тому в плечи, ластится, руками шею обвивает. Антон тоже обнимает. Обнимает так крепко, что выбивает из Арса весь воздух. Арсений не станет сейчас рассказывать абсолютно все — Антон это понимает по дрожащим плечам, по влажной собственной шее. По тому, как крепко Арсений сжимает в кулаках его футболку. — Прости, Антон, — шепотом говорит Арсений, и его практически не слышно в этом вакууме, которым обхватила их обоих пустая квартира. — Прости, я просто... Я такой долбоеб... И за эту гребаную, уебищную ситуацию прости, за то, что я такой ебанат. Ты ко мне со всей душой, а я, как гнилая тварь, отвергаю, да еще и так грубо. Прости... И за это, и за... Я... Я не знаю, что... Я просто не знал, как реагировать, и... Мне стало страшно, и я... я сам не знаю, чего испугался, но мне тогда казалось, что ты меня убьешь. И за запястья, и за... Я т-так испугался этого поцелуя, я... Господи, боже, извини... Антона словно током прошибает — он дергается всем телом, так, что Арсений в его руках тоже вздрагивает, а по спине бегут неприятные мурашки. — Что? — ошарашенно спрашивает он, тем самым перебивая. Он... испугал Арсения поцелуем? Блять! Какой же он дебил! Он ведь даже не задумался о последствиях, вытворяя то, что на уме! — Я же вообще не умею реагировать на такие резкие действия, поэтому реакция всегда разная, непредсказуемая. Ну и за то, что руки поранил. Я, правда, я не знаю что на меня нашло, мне просто чертовски тяжело справляться со стрессом, а таблетки... Я не нашел. Они ведь от этого, — он кивнул вниз на запястья, чуть дернув ими, и Антон опустил глаза, чтобы еще раз посмотреть на слегка окровавленные бинты. — Чтобы я не ранил себя, не царапал. Они мне очень помогают. И мне было так плохо. Я так испугался, когда он сказал, что найдет меня, я... А потом еще и ты, и поцелуй, и вообще каша в голове. Я просто не справился, я буквально чувствовал, как меня разрывает от чувств, я... — Стоп, стоп, стоп! — прервал его Шастун. — Во-первых, кто "он", а во-вторых, что ты уже сделал? И что вообще произошло, Арсений? — в глазах подлинный страх, а голос дрожит от непонимания и тревоги. В груди завязывается неприятный распирающий ком и ощущение того, что случилось что-то очень нехорошее. — Ну, там такая ситуация, — Арсению жутко некомфортно говорить на эту тему — это было очевидно по тому, как он отводил взгляд в сторону, не желая встречаться им с Антоном, как кусал губу и перебирал пальцами ткань футболки, но для Антона он все же переборол себя. — Он, это Игорь Понаморенко, одноклассник мой, который заебывал меня с десятого класса, а потом просто выяснилось, что я ему... ну, нравлюсь, в плане как девочки нравятся другим мальчикам, а мальчики девочкам, — Антон понятливо кивнул, мол, продолжай. Арсений, переведя дух и облизнув пересохшие от волнения губы, продолжил: — Мы с ним встречались полгода до окончания одиннадцатого, а потом я узнал, что этот пидор с девками по углам лижется... Мы расстались, и он до этого момента искал меня зачем-то, в любви, блять, клялся. А сейчас он нашел общежитие, в котором я проживаю, позвонил, сказал подойти, поговорить. Ну, я пришел. Он приставал ко мне тогда, на заднем дворе, типа... пытался облапать, — Арсений между словами всхлипнул, поморщился, шмыгнул носом и утер слезы, окончательно отстранившись от Антоновой шеи. — А я не дал. Оттолкнул его, он врезался в забор, наткнулся на камень и разбил полхлебала. И он сказал, что найдет меня еще, что обязательно отомстит. А я испугался. Меня накрыло, и... И в комнату, таблетки, а там нет, а потом ты, оказавшаяся в кармане кредитка с поломанным краем, нервы, нервы, снова ты, по-поцелуй, — он запинается, произнося последнее слово, а Антона в этот момент бьет непонятной дрожью, и он наблюдает у Арсения ту же реакцию. — И мне в конец стало так страшно, я так обосрался, во мне как будто что-то щелкнуло, что-то завелось. Я такого страха дикого в жизни не чувствовал. Даже сначала думал нахер свалить отсюда, поехать куда угодно, лишь бы здесь не оставаться, а потом дядь Паша, его предложение умостить меня здесь, и я согласился. Антон не ответил. Прижал Попова ближе к себе, и почувствовал, как тот дрожит. Дрожит так сильно, что сам Антон начинает с ним дрожать, и вся комната идет ходуном. — Кажется, опять начинается... — говорит Арсений, шарится по карманам, но не находит того, что искал и испуганно озирается по сторонам. Потерял. — Здесь в тумбе еще есть, нужно только... — Нет, не надо, — перебивает его Шастун, и ловит недовольно-взволнованный взгляд. — Давай... Давай без них попробуем? Обещаю, я помогу. Арсений мешкает с ответом. Без капсул ему было трудно, очень трудно. Но почему-то рядом с Антоном — этим странным парнем, который почему-то докопался к Попову с его самочувствием — ему становится спокойнее, и он как будто даже не против. Антон словно излучает какие-то успокаивающие лучи, и к нему тянет довериться, лечь в его объятия, и Арсений, поддавшись слабо трясущимся рукам, покусыванию губ, метанию взгляда, громкому, прерывистому дыханию и оглушительному стуку сердца в груди, кивает. Кивает, потому что знает, что Антону доверять можно, Антону доверять нужно, Антону доверять хочется... Антон улыбается, и Попов впервые видит его таким — светлым, по-детски довольным, словно только что спер конфету со стола у родителей, а те его даже не заметили. И такой Антон вызывает в самом Арсении тоже улыбку. Попов чувствует, как растягиваются его губы, как нос снова щиплет — не от боли, не от страха — от удовольствия, от... счастья... Такого давно забытого, покинувшего его еще давно чувства... В этот момент Антон наблюдает на лице Арсения настоящий спектр эмоций: от непонимания до удовлетворения. От удовлетворения до нежного спокойствия. И Антон замечает за собой то, что такой Арсений — спокойный, с лёгкой улыбкой на лице, вызывает в нём бурю, ураган чувств. Он ощущает, как по спине, по всей длине позвоночника, бегут мурашки, и замечает такие же мурашки на руках Арсения. Они пару секунд, кажущиеся им обоим долгими, как вся их жизнь, сидят и смотрят друг другу в глаза, упиваются налаженной, пропитанной спокойствием атмосферой друг меж другом, а потом Арсений предлагает Антону пройти на кухню, и через пару минут уже стоит чайник. Антон вызвался заварить ромашковый чай, найденный в полке, а Арсений и не был против. Стрелка настенных часов уже давно перевалила заполночь, когда парни убрали за собой кружки и, беседуя о чем-то абсолютно будничном и неважном, расслабляющем и ненапрягающем, плавно переместились в гостинную, где разложили диван. Арсений принес постельное белье, и они постелили спальное место для Антона. Договорились так, что эту ночь он проведет здесь, а Арс в своей прежней комнате. Брюнет дал Антону одну из своих старых футболок, пахнущих шкафом, с изображением какой-то металл группы, и штаны на завязочках, которые оказались Антону немного малые, но он Арсению об этом не сказал. После Антон отправился в душ. Арсений же отказался, сказав, что мылся еще задолго до прихода Антона. Антон быстро разделся и шмыгнул под теплую воду, с удовольствием нежась в ласковых струях и смывая с себя сегодняшний день. Это всегда приятно — очистить кожу от налипшей пыли усталости и волнений, переживаний, и лечь спать уже готовым для событий следующего дня. Антон особенно любил этот ритуал, поэтому, сам того не заметив, провел в душе пятнадцать минут. Очухался, когда услышал тихий, осторожный стук в дверь и обеспокоенный голос Арсения: — Шаст? Ты в порядке? — Э-э. Да-да, все хорошо, Сень! Выхожу! — крикнул ему Антон, выключая воду и принимаясь спешно вытираться. Натянув на себя предложенную Арсеним одежду, он вышел из душной ванной в прохладный коридор, с облегчением вдохнув свежий холодный воздух. Арсений стоял рядом, с цветным пледом в руках. — Прости. Просто давно не принимал нормального комфортного душа. Сам же знаешь, какая параша у нас с этим в общаге, — усмехнулся Антон, почесав затылок. Арсений кивнул. — Я не против, просто... Переживал, — хмыкнул он. Антон улыбнулся мягко. Глядя на Арса — такого домашнего, милого, комфортного и мягкого Арса, с пушистыми, стоящими торчком волосами, с блестящими от мягкого белого света ламп голубыми глазами, смотрящими на Антона так, словно пытаясь заколдовать ими его; в его растянутой майке, обнажающей ключицы, которую нестерпимо хотелось сорвать и отбросить к чертям, и пледом в руках, — его хотелось съесть. Обнять, прижать к себе крепко-крепко, и никогда больше не отпускать. Слиться с ним воедино, залезть друг другу под кожу, и целовать-целовать-целовать. Антон мотнул головой, отгоняя от себя эти мысли и фокусируя взгляд на лице Арсения. Тот уже чутка хмурил свои густые, изумительные темные брови. — Не называй меня так, пожалуйста, — просит он, прижимая плед к груди и жалостливо смотря на Антона. Желание заобнимать, зацеловать и затискать его, словно маленького котенка, возросло примерно в тысячу раз. — Как? — переспросил Антон, подавляя с трудом это желание внутри себя. — "Сеней"? — Арсений кивнул. — Почему? Это мило, — удивленно пожав плечами, спросил Антон. — Мне не нравится эта вариация моего имени, — хмыкнул он. — А вообще, это связано с не очень хорошими воспоминаниями, — прикусив губу, уже тише добавил он. Антон хлопнул глазами, взял плед у него из рук, к чему Арсений добавил, чтобы он им в случае чего накрывался, ведь в квартире иногда гуляют сквозняки; и, взяв того под руку, повел в спальню. Прикрыл дверь, выключил свет, оставив гореть лишь ночник в виде котика, и усадил его на кровать. Сам приземлился напротив. Положил одну руку ему на колено, поглаживая, а второй взял его ладонь в свою, тем самым показывая — я с тобой, я рядом, я выслушаю и поддержу. — Расскажешь? — с толикой надежды в голосе попросил Антон, заглядывая в его насыщенные неуверенностью глаза. Сам же Антон через прикосновения и взгляд старался передать Арсению максимально больше спокойствия, чтобы тот расслабился и смог довериться ему. — Я не настаиваю, и если хочешь, то можешь отказаться, правда. — Нет-нет, — мотает головой Арсений. — Все нормально, — он улыбается, слегка поджимая губы, и Антон понимает, что ему немного некомфортно. И тогда в бой идет прекрасная, работающая в большинстве случаев тактика, которой Антон даже дал название — "откровение за откровение". Она пригождалась нечасто, но была достаточно метка. Этому Антона научила мама, когда узнала от соседки, что он курит, и пыталась вывести его так на чистую воду. Так что сейчас Антон, поблагодарив маму за преподнесенный урок и хорошенько подумав о том, что бы Арсению рассказать такого неимоверно сокровенного, чтобы он тоже решился поделиться своей тайной, шепчет, не желая нарушать ту комфортную, обнимающую собой тишину, образовавшуюся между ними: — Я в седьмом классе на молоденькую учительницу дрочил. Арсений таращит на него удивленно глаза, а потом, неожиданно кажется даже для себя, заливается громким смехом. Антон, видя, как Арсений, начинает понемногу себя отпускать, широко улыбается. — Да-да, правда, — кивает он, подтягиваясь к нему ближе. — А еще, я пытался за ней ухаживать, приносил ей каждый день спизженные из дома конфеты, которые мама всегда откладывала на какие-нибудь праздники или застолья, и просился проводить ее до дома, — конечно, этого не было, и здесь Антон дал волю своей фантазии, но Арсений широко улыбался, и в глазах его теперь искрилось веселье, что для Антона было дороже всего. — Представляешь, каким я глупым был, а? Арсений снова хихикает, и смех его — звонкий, чистый, искренне счастливый, — отдавался от стен бодрой трелью, заполняя собой комнату. — Дурак, — шепчет одними губами он, зарываясь тонкими пальцами Антону в волосы и вороша непослушные пряди. — Еще какой, — соглашается Антон, поддаваясь навстречу прикосновениям парня, ластясь, словно кот. На некоторое время между ними воцаряется тишина, которую нарушает тихий шепотот Арсения: — Меня так родители называли. — Как? Дурак? — улыбаясь, спрашивает Антон, глядя на Арса задорными глазами. — Дурак, — смеется брюнет, легонько шлепая его по макушке. — Сеней, — поясняет он. — И они так говорили только тогда, когда им нужно что-то от меня было. "Сеня, пойди в магазин за водкой сходи". "Сеня, купи сиги". "Сеня, сгоняй к теть Марине за картошкой". А в обычное время я был "эй, ты". Они даже моего полного имени не знали, — печально усмехается Арс. — В общем, ничего критичного, просто мне жуть как неприятно вспоминать их голоса, когда меня так называют. Антон понятливо хмыкает, прикусывая губу. — У тебя и мать, и отец пили? — осторожно, так, чтобы не задеть за больное, спрашивает Антон. — Не пили, — мотает головой Арсений, снова усмехаясь печально. — Бухали. И бухали по-черному. Я не знаю вообще, как меня в детский дом не забрали от них. Наверное, должен ноги целовать тете Марине, которая всегда мне сообщала, что к нам менты заявились. — А ты не хотел в детдом? — Нет. Меня бы повезли в шестой, а там хуже, чем в тюряге, — отфыркивается Арсений. — Я жил там пару месяцев, потом меня бабушка оттуда забрала на временную опеку, пока эти животные в себя не придут. Не знаю вообще, почему это опека решила, что они протрезвеют. Арсений старается говорить спокойно, но Антон видит его остаточную скованность, дискомфорт и зажатость, поэтому, подсев еще ближе, мягко обнимает его за плечи, утыкаясь носом в его одурманивающе пахнущие волосы. — Не люблю вообще о них кому-то рассказывать. Они мне знатно жизнь подговняли, — отфыркивается Арсений, но к Антону с удовольствием прилипает. — Оно и понятно, — даже не зная, что лучше говорить, мямлит Антон. — Но, знаешь, не смотря ни на что, ты вырос отличным парнем. Арсений тихо хихикает ему в плечо, прижимаясь сильнее, и Антон тоже улыбается. — Спасибо, — бормочет брюнет. — Так получается, что Добровольский, он тебе... Кто? — спустя несколько минут тишины задает давно волнующий его вопрос Антон. — Дядя. Дядя по маме, но, можно сказать, даже не родной. Отец мамы был для него отчимом, но ко мне он просто фантастически относится. Я должен молиться за него, — хмыкает Попов. — Вот как бывает — родным не сдался, зато чужие тебя любят как своего, — мычит он, прикрывая глаза и с наслаждением вдыхая запах его волос. Арсений тихонько угукает, перебираясь к нему на колени и скрещивая ноги у него за спиной. Антон удивленно вскидывает брови, но Арса не прогоняет — только руками за его бедра ухватывается, прижимая к себе теснее. Арсений сидит так недолго — пяти минут не проходит, как он, словно у него в голове что-то резко щелкнуло, попятился назад, слезая на простыни. — Ты чего? — удивленно смотрит на него Антон. — Что-то не так?.. — Антон надеется, что все так, потому что еще одного приступа ни с того ни с сего ему ой как не хочется. — Н-нет-нет, все... Все так, все в порядке, просто... — Арсений густо краснеет, отводя взгляд в сторону. Антон, ведомый каким-то мощнейшим желанием прикоснуться к нему — сейчас такому смущенному, разнеженному, — вдруг осторожно берет его за подбородок, заставляя посмотреть себе в глаза. А глаза Антона черные, глубокие; зрачок расплылся по радужке ни то от темного освещения, ни то от какого-то странного, вдруг охватившего его тело желания. Шастун смотрит в такие же глаза Арсения, и вдруг понимает — Арсений тоже это чувствует. Чувствует, как сердце бешено колотится в груди; как дыхание сбилось и отказывается нормализовываться. Как руки внезапно затряслись, ноги стали ватными, все тело прошило яростной и сильной волной мурашек, заставившей крупно вздрогнуть, а внизу живота, в районе паха, завязалось оно — влечение. Грудь ходит ходуном, он ошущает горячее дыхание Арсения на своей щеке, губах, подбородке. И, кажется, этого должно было хватить, чтобы уже сейчас потерять самоконтроль, сорваться с цепей и вновь впиться в эти обкусанные, цвета спелой наливной вишни, губы, но нет. Добивает то, что Арсений вдруг тянет к нему свою руку, укладывая ее ему на щеку, слегка задевая горящее от смущения ухо. Он дышит не менее учащенно, а в темно-синих омутах блестит оно — влечение. Антон ловит это. Ловит связь между ними. Видит эту тончайшую ниточку, связывающую их между собой. Видит это желание в глазах Арсения, слышит, как стучит его сердце в груди, чувствует, как дрожит его хрупкое тело, которое он вверяет ему этим жестом — "на, возьми. Бери, я верю тебе". Крышу окончательно сносит. В голове вмиг делается пусто — исчезает даже звук моросящего за окном дождя. Антон прижимается губами к губам Арсения, ощущая их текстуру — мгновенно возникает ассоциация, что он касается губами сухого лепестка розы, но она тут же теряется в звенящей тишине. Антон словно отключается. Мир его сужается до прекрасного, неописуемо красивого, невероятного Арсения под ним, который кусал свои губы, сжимал в кулаках простыни и стонал. Тихонько так, чтобы его никто не слышал, кроме нависающего над ним Шастуна. А Антон взгляда от него оторвать не мог. Трогал, ласкал, целовал везде, куда только дотягивался — Арсений обнаженный еще красивее... Молочная кожа блестела от пота в приятном желтом свете ночника. Антон считал родинки на его груди, животе, бедрах. Собирал их губами, языком выводил выдуманные созвездия. Пальцами считал выпирающие ребра. Арсений невероятно красивый. Именно эта мысль оставалась в его голове даже тогда, когда они, закончив и вдоволь нацеловавшись и наобнимавшись, выключив ночник, переместились на диван и легли спать на чистые простыни. Антон прижимал Арсения к себе так крепко, словно боялся потерять. Запах его тела нежно обнимал за плечи и, Антон был уверен — это была самая лучшая в его жизни ночь.