Случайная неслучайность.

Санкт-Петербург Февраль, 6 7:47 Солнце еще даже не встало, а небо принимало густой синий оттенок, когда Антон, не нащупав рядом с собой Арса, распахнул глаза. Приподнявшись на локтях, он, еще не до конца сфокусировавшимся взглядом, оглядел погруженную в полутьму комнату. Темный свет пробивался через занавешенное прозрачной гардиной окно, падая расплывчатой, нечеткой тенью на мягкий ковер. Алиса, стоящая на маленьком столике перед телевизором, показывала без десяти восемь. На этом самом столике как раз и лежала аккуратно сложенная одежда. Антон удивленно хмыкает, откидывая тяжелое приятное одеяло в сторону и вставая с дивана, ведь вчера, когда они раздевались в резком приступе страсти, вещи все остались в спальне Арса и уж явно не в сложенном состоянии. Неужели Арсений специально принес ее сюда? Так еще и, походу, чистое нижнее белье дал Антону. Одежда здесь, но где сам Арсений? Антон, протерев глаза и окончательно прогнав остаток сна, быстро оделся и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Арсений был прав — в квартире и правда холодно. Неприятные мурашки заскакали по рукам, заставив тело содрогнуться. Пройдя по длинному коридору, Антон заглянул в туалет — все же с утра хотелось справить нужду, — после чего направился далее по коридору. Квартира Паши была большой — трехкомнатной, спальня, зал, и комната Арса. Изначально Антон, как только прибыл сюда, не успел оценить обстановку, но сейчас подметил, что она была очень уютной — однозначно прослеживалось то, что здесь бывала женщина, и что это не засранная холостятская хата. Антон, конечно, уверен, что Добровольский и сам бы смог поддерживать такой уют и порядок, особенно учитывая его несильный перфекционизм и правильность, но тем не менее — Паша вряд ли бы стал расставлять на каждом углу аромомасла, пахнущие, надо подметить, просто балдежно Пройдя до конца длинного коридора, Антон останавливается у входа в Арсову спальню. Он сглатывает, слегка приоткрывая дверь и заглядывая внутрь. Самого Арсения там не оказалось, но вот вчерашняя разгоряченная атмосфера до сих пор висела в воздухе. Возле двери, свернутое комом, валялась заделанная в их смешанную сперму простынь, а рядом валялся использованный Антоном презерватив. Сглотнув, Шастун прикрыл тихо скрипнувшую дверь, ощущая, как внизу живота сладостно потягивает от пробирающих дрожью все тело приятных воспоминаний прошлой ночи. В любой другой бы обстановке Антон бы позволил возбуждению появиться и справил бы нужду, но сейчас, когда Арс непонятно где, а в квартире слишком уж подозрительно тихо, это отнюдь не кстати. В Пашину спальню заглядывать не стал, а сразу прошел по еще одному маленькому узкому коридору на кухню, где и обнаружился Арсений. Он стоял, согнувшись над подоконником, и курил прямо в открытое настежь окно, от чего и тянуло сквозняком по полу. Стоял он спиной, и появившегося в дверном проеме Антона не заметил. Шастун облокотился плечом на дверной косяк, разглядывая парня. Тот был одет в одни лишь боксеры и ту мешковатую футболку, которую Антон вчера самолично с него стягивал, параллельно целуя так, что до сих пор от фантомного ощущения губ Арсения под своими губами сносило крышу. Сглотнув, перевел все же взгляд ниже, остановившись на облепленных тканевыми трусами ягодицах. Ткань плотно прилегала к коже, из-за чего очертания полупопий четко просматривались. Антон помнит, как нежно хватался за них вчера, сминая и натыкаясь на кость — Арсений, оказывается, еще худее и тоще, чем выглядит. Мешковатые свитеры и свободные джинсы, которые он предпочитает носить на каждодневной основе, очень многое скрывали. Арсений тогда, ощущая руки Антона и то, как он жадно сжимает кожу, впиваясь пальцами так, что складывалось такое ощущение, что если он вдруг отпустит его, то Арсений исчезнет, испарится; он так сладостно и протяжно стонал Антону на ухо, что Шастун подсознательно запечатлел этот звук где-то под коркой сознания, и он до сих пор тихонько звенит глубоко в голове. Взгляд перемещается на бедра, которые Антон вчера тоже не потрудился и обмацал, словно антистресс; голени и щиколотки, которые он вчера покрывал невесомыми, легкими поцелуями, пока медленно и размеренно вбивался в Арса, слушая его восхищенные завывания. Потом выше — на ссутулившиеся спину, плечи, покрытые множеством родинок, которые так понравились Антону, что он, кажется, уделил им даже больше внимания, чем заднице Попова; на шею, которую он вчера остервенело, но бережно, так, чтобы ни в коем случае не сделать больно, вылизывал. На волосы, в которые вчера зарывался своей пятерней, когда Арс, сидя между его разведенных ног, неумело, но так крышесносно(в большей степени от осознания самим Антоном, что это действительно происходит между ним и Арсом) сосал. Антона до сих пор бьет легкая дрожь лишь при одном воспоминании того, как нежно-персиковые губы обхватывали большую головку члена, и как же охуенно ощущался его рот там, в паху. Антон мотает головой, пытаясь прогнать неуместные в данный момент мысли. С трудом он отводит взгляд от него и, собрав себя в кучу, подходит ближе. Арсений его не видел и, по всей видимости, был так сильно и глубоко погружен в свои мысли, что не заметил того, как Антон встал рядом. Лишь когда щелкнула его дешманская зажигалка из пятерочки, он вздрогнул, словно сбросил с себя оковы вакуума, в который был заключен до этого, и обернулся к Антону. — Доброе утро, — прохрипел Антон, слегка улыбнувшись. Он вытащил из лежащей рядом упаковки одну сигарету и, вставив ее между зубов, прикурил, выдыхая следом за Арсением едкий дым. — Доброе, — сухо, также хрипло отозвался Арсений, не сводя взгляда с его губ. Потом, видимо, опомнившись, он отвернулся обратно к окну, где по утренней темноте люди шагали то на работу, то с собакой, то с детьми в школу или детский сад. — И куда они только в такую рань, — хмыкнул Антон, смотря вниз. Тьма едва рассеилась, и силуэты людей были плохо видны сквозь сеть веток деревьев. Помогало их разглядеть лишь иногда мигающий фонарь. Арсений не отвечает, выдыхая еще одну порцию дыма. Антон украдкой смотрит в его сторону, замечая, что тот довольно странно себя ведет — хмурый, слишком задумчивый, даже для себя. Молчаливый и... Сухой. Словно выжатый лимон. — Эй, Арс? — осторожно подает голос Антон. Он порывает руку и осторожно касается ладонью его плеча. Тот дергается, но руку не скидывает — позволяет уместиться на торчащей кости и чуть сжаться. — Все нормально?.. — Конечно, Антон уже прекрасно понимает, что нихера не нормально, и это его сильно расстраивает. Не то чтобы он думал, что он ему на шею вешаться будет, но и не так представлял себе утро после их первого секса... — Да, — сухо отвечает Арс. Даже не грубо, а просто... Безэмоционально. Пусто. Антон жует фильтр сигареты, выдыхая показавшийся вдруг очень горьким дым. В носу защипало, и он несколько раз моргнул, прогоняя выступившие слезы. Арсений по-прежнему не смотрел в его сторону. Он словно и не здесь вовсе был — взгляд его расфокусирован, и пусть Шастун видит его лицо полубоком, он в этом уверен; брови как-то неестественно сведены к переносице, что свидетельствовало о том, что он глубоко о чем-то задумался. Антону, честно признаться, отнюдь не нравилось такое поведение Арсения — слишком уж подозрительно он вел себя. У Шастуна складывалось четкое впечатление того, что что-то явно не так. Но вот что?.. — Арс, что-то случилось? — осторожно подает голос Антон, предпринимая еще одну попытку обратить внимание Арсения на себя и выяснить, что же его так тревожит. Но Арсений лишь мотает головой, тушит окурок о стоящую на подоконнике пепельницу, заполненную наполовину как старыми, так и новыми окурками, и бросает бычок прямо туда. Поднявшийся вдруг ветер свистит между деревьев, и резкий его порыв принес в сторону Антона запах, исходящий от Арсения — горький, грубый, колючий, вовсе несвойственный Арсению. Антон не мог объяснить, что это был за запах, но аромат его вызвал в шатене сильную тревогу. — Арс? — вновь тихо позвал Антон, но Арсений не ответил. Лишь достал из пачки новую сигарету, которых осталось всего ничего, и закурил. Антон, последовав примеру Арсения, бросил окурок в пепельницу, чувствуя, как на губах остается горький привкус — прямо как запах, исходящий от Арсения. Антон, понимая, что Арсений с ним сейчас не намерен разговаривать на эту тему(а может быть, и в принципе, что не могло хотя бы немного не раздражать), огорченно выдохнул. Подперев подбородок руками, уставился в окно, наблюдая, как город постепенно начинал оживать. Ветер все не унимался и, казалось, с каждой секундой становился все холоднее и колючее. Мелкие снежинки, срывающиеся с неба, забарабанили по уличному подоконнику, и Антон, слушая этот четкий ритм, вдруг почувствовал, как его сердце бьется им в такт — также быстро, тревожно, загнанно. Он перевел взгляд на рядом курящего Арсения. Тот, казалось, совсем побледнел, посерел. Даже его яркие, всегда выделяющиеся своей ясностью и чистотой глаза казались серыми, почти утерявшими этот голубой оттенок, коим Антон всегда восхищался. Антон почувствовал, как по всему телу пробежались табуном мурашки, заставив волосы встать дыбом. Он прикусил губу, рассматривая такого холодного, отстраненного и как будто даже раздавленного Арсения. Он его таким никогда не видел. Даже в тот первый день, еще в поезде, когда Антон застал его, выбегающего из туалета с перетормошенным от эмоций лицом и порезанными руками, он не выглядел настолько... Разбито. И от такого Арсения — сухого, пустого и серого, — у Антона по венам разлился ледяной, обжигающий холод. Антон, будучи человеком не очень хорошо разбирающимся в собственных чувствах и эмоциях(как он уже неоднократно сам признавал), не понял, от чего ему вдруг стало так холодно, но подсознательно он все же понимал, что эмоционально зависим от Арса. Антон не знал, хорошо это или плохо — он вообще старался не задумываться об этом, оправдываясь тем, что просто хочет, чтобы у Арсения было все хорошо, и больше ему ничего не надо. И когда у Арсения все хорошо, то и у Антона тоже. Но сейчас он не ощущает этого тепла, обычно исходящего от Попова. Арсений — это как маленькое солнце, греющее собой. Но у солнца тоже иногда бывают пасмурные дни, и в такие моменты Антон, греющийся теплом этого самого солнца, которое сейчас было в дифиците, мерз. Мерз, и думал, что это все из-за ветра и открытого окна. Пытаясь хоть как-то согреться, Антон ушел в комнату, откуда вернулся с двумя пледами. Одним — маленьким — для себя, и большим и пушистым — для Арсения. Но Попов, поджав губы и зажав между зубами фильтр, помотал головой, скидывая с плеча плед. Тот падает на пол, и Антону кажется этот звук — звук бьющейся о пол ткани — самым громким, самым разрушительным, самым опасным. — Не надо, Антон, — добавляет Арс, так и не посмотрев в его сторону, и Антон чувствует, как последние крупички тепла исчезают из его тела вместе с этими словами. Солнце погасло. А природа не может без солнца. Землю без тепла тут же накроет плотная, твердая корка льда, и все застынет, задеревенеет, прямо как внутри Антона сейчас — сердце пропустило удар и, кажется, время остановилось. Антон не знает, что сказать. Очень-очень хочет, но не знает. Поднимает плед, вешая его на спинку близ стоящего стула, и тихо, подавленно произносит: — Что происходит, Арсений? — голос его звучит сдавленно, так, словно ему в горле что-то мешает — плотный, распирающий и доставляющий дискомфорт ком, вставший от досады и понимания того, что все снова пошло по пизде. — Ничего, — хрипло отзывается Арсений, выдыхая густое облако дыма в форточку, которое, быстро поднявшись вверх, рассеялось в воздухе подобно надеждам Антона на "спокойное доброе утро". Такой ответ Арсения — короткий, сухой, безжизненный — заставляет Антона сжать зубы, а сердце забиться быстрее от сбившихся в кучу, перемешавшихся в одно сплошное неразборчивое месиво чувств и эмоций, перебивающих друг друга и не дающих ясно понять, что именно он ощущает в данный момент. — Арс, — сквозь зубы проговаривает Антон, с трудом сдерживая себя от того, чтобы не сорваться на крик и ругательства, что, кстати, давалось ему очень непросто — Арсения хотелось ни то ударить хорошенько по голове, чтобы встрясти его мозги и заставить сказать хоть слово, ни то обнять, приласкать и успокоить, сказав, что все будет хорошо и не стоит переживать. — Арсений, пожалуйста, прекрати эту дурацкую игру в молчанку, слышишь? — в его тоне четко прослеживается раздражение, которое Арсений точно и тонко улавливает, облизывая пересохшие губы, которые вчера так остервенело целовали губы Антона, что самому шатену не вериться в это. — Я... Я не могу, Антон, я... — хрипло проговаривает Арс, предпринимая попытку сказать хоть что-то связное. Антон понимал — вероятно, ему сейчас тоже очень непросто сдерживаться, и, конечно же, стоило бы выслушать его до конца, а не перебивать, но Шастун, в силу своей импульсивности, которую просто терпеть в себе не может, поступает иначе. — "Не могу"?! — взрывается он, подскакивая со стула и всплескивая руками. — "Не могу"?! Арс, ты серьезно?! — сердце в груди бьется как сумасшедшее, ком в горле только увеличивается в габаритах, начиная душить, словно говоря этим: "Заткнись, наговоришь лишнего и будет очень плохо", но эмоции уже поглотили все здравые мысли, сожрав их, точно стая голодных волков, и рассудок Антона затмился возгоревшим раздражением и злостью. Глаза сверкнули чем-то диким — хотелось рвать и метать, он едва сдерживал себя от того, чтобы не схватить Арсения за грудки и хорошенько не встряхнуть, вправив ему мозги на место. — Арс, а я могу?! Я могу терпеть это все, а?! — голос срывается. Антон чувствует, как на глаза наворачиваются слезы, а сердце с усилием бьет в грудную клетку, доставляя неприятные ощущения, едва ли не граничащие с дискимфортом. Арсений ежится от его крика, вжимаясь спиной в стену и слегка испуганно глядя на Антона. Он понимал, что он его никогда не ударит — даже при сильном желании — Арс уверен — он не станет прибегать к насилию, но вид такого Антона — разъяренного, громко кричащего, со смесью дикой паники, страха и злости в глазах — пугал Арсения. — Я могу постоянно бегать за тобой?! Ловить тебя?! Разве это нормально, скажи — когда ты вместо того, чтобы ясно мне объяснить причину твоих загонов, делаешь вид, что все нормально, хотя, блять, очевидно, что до "нормальности" тут еще далеко?! Или ты думаешь, что я тупой и не замечаю того, что с тобой что-то просходит?! Или, может, ты думаешь, что я забью хер на это?! Нет, блять, нет! Если бы мне было плевать на тебя, меня бы сейчас здесь не было, ясно?! Я бы не прилетел, словно осоловелый, с другого конца города, чтобы увидеть тебя, убедиться, что ты в порядке! — на одном дыхании выкрикивает Антон, и слюна неконтролируемо брызжет изо рта, которую приходится утирать с подбородка. — Мне не плевать, ясно?! И я не собираюсь делать вместе с тобой вид, что все прекрасно! Если ты привык заминать и проглатывать проблемы — блять, окей, делай че хочешь! Но, сука, я не намерен этого делать и оставлять все так, как есть, потому что мне, я, блять, для большей ясности еще раз повторю, не плевать! Не плевать ни на тебя, ни на твои проблемы! А тебе, раз ты не хочешь выплюнуть хотя бы пару слов и не катать меня на своих блядских эмоциональных качелях, плевать! Тебе все равно и на себя, и на меня, раз ты не хочешь разжевать всю эту хуйню! И раз ты не хочешь — то пожалуйста, на здоровье, и дальше можешь молчать, — но возвращайся тогда, когда поймешь смысл моих слов и сможешь со мной поговорить! Под конец голос Антона совсем сорвался, и он больше хрипел, чем орал. Звук его скрежечущего голоса заставил Арсения сжаться всего, скукожиться, словно загнанное животное. Антон, замолчав наконец, выпил стакан воды, стоящий так кстати на столе, и, окинув Арсения не менее, чем у него самого раздавленным взглядом, вышел из кухни. Быстро собрав свои немногочисленные вещи и одевшись, он уже стоял в коридоре, готовый дернуть дверную ручку и уйти отсюда прочь на свежий воздух, чтобы поскорее успокоиться. Но что-то его останавливало. Какое-то чувство, сильно сжимающееся в груди, стискивающее собою все изнутри и заставляющее Антона не очень хорошо себя чувствовать. Обернувшись к коридорчику, за которым сразу шла кухня, Антон вдруг неожиданно даже для себя просипел сорванным голосом:* — Я не хотел тебя обидеть, Арс, — дрожаще признался он, что действительно оказалось правдой — такой задачи вовсе не было. — Просто... Я устал. Тоже устал, понимаешь? Устал находиться во всем этом небытие и не понимать, что происходит между нами. Устал от того, что ты мне полностью так и не доверяешь, — он помолчал, думая, что еще сказать, чтобы оправдать свой срыв перед Арсением. — И когда я пытаюсь это как-то исправить, мне... Мне очень не нравится то, что ты не проявляешь в этом никакой инициативы. Даже просто не можешь хотя бы расскать о чем и по какому поводу загоняешься, а догадываться я устал. Устал, понимаешь? — прикусив губу, Антон ждал хоть какого-то ответа из кухни, но его так и не последовало. И Шастун, тяжело вздохнув, вышел из квартиры в холодный подъезд, тихонько прикрыв дверь. *** Подъездная дверь резко распахивается и с огромной силой бьется о рядом располагавшуюся трубу, поддерживающую крышу навеса. Раздается характерный звонкий, оглушительный звук, который отдается где-то глубоко чем-то больным, неприятным, словно это самого Антона ударили в живот, повредив внутренние органы. Эта фантомная боль раздражает его еще сильнее, и он, широко раздувая ноздри и отрывисто, громко дыша, не задумываясь, бьет прямо в стену дома кулаком. Запястье охватывает уже настоящая, жгучая боль, отрезвляющая его от какого-то внезапного густого тумана ярости, охватившего его ни то от того, что они снова крупно поссорились с Арсом из-за какой-то ерунды(по крайней мере, так считает Антон), ни то от всей ситуации в целом. Он моргает несколько раз, прогоняя пелену слез с глаз, и замечает, что оставил на кирпичной стене небольшую, но все же достаточно заметную вмятину. — Блять, — грубо выругивается он, когда смотрит на костяшки пальцев и замечает, что те полностью разбиты и истекают кровью. Нервно и тяжело выдохнув, он запускает здоровую руку в карман куртки и, не нащупав там так нужной сейчас пачки сигарет, ругается еще громче. Благо, в кармане еще осталась вчерашняя сдача с автобуса, и он, насчитав там не больше ста рублей, отправляется в близжайший табачный ларек через дорогу. — Здрасте, — распахивая полуслетевшую с петель дверь, говорит Антон. Продавщица — женщина около сорока-пятидесяти лет, — поднимает на него ни то злой, ни то раздраженный взгляд из-под очков. — Дайте пожалуйста какую-нибудь пачку сигарет на восемьдесят рублей, — и, достав со дна все до последней копейки, кладет деньги на стойку кассы. Женщина вздыхает, смеряет Шастуна недоверчивым взглядом и, прищурившись, говорит низким, прокуренным голосом: — Пас-спорт, — протягивая букву "с", шипит она. Антон, не скрывая эмоций, раздраженно закатывает глаза и лезет в телефон, а после показывает немного размытую, дурацкого качества фотку паспорта. — Оригинала при себе нет. Женщина снова смотрит на него, словно готовая прямо сейчас разорвать его на кусочки — и что он ей плохого только сделал? Сказать даже ничего не успел, — и, придвинувшись на стуле ближе, щурит глаза, рассматривая фотографию. Видимо, не найдя к чему предраться, она цыкает недовольно и встает со своего скрипящего стула, доставая из какого-то ящика пачку самых, видимо, дешевых сигарет, название которых даже невозможно прочитать. — Восемьдесят два, — скрипящим голосом говорит она, уваливаясь обратно на свой стул. Антон шарит в кармане, пытаясь найти эти злосчастные два рубля. "Вот же мерзкая старуха, не отцепится ведь со своими двумя рублями", — думает раздраженно Антон, и к своему счастью находит нужную монету. Со звоном впечатав ту в стол, Антон забирает свою пачку и поскорее уходит из этого нагнетающего места на улицу, где полной грудью вдыхает свежий воздух. Город уже постепенно начинает просыпаться и жить своей жизню. Поток людей на тротуарах прибавился вдвое, множество людей спешили то на работу, то по каким-то своим делам; дети шли в школу. По дорогам заездили машины, громко заревели моторы и послышались недовольные звуки клаксонов. Питер очнулся ото сна и превратился в одно сплошное, громкое месиво различных звуков, и только Антон, сидящий на мокрой от дождя лавочке и курящий сигарету за сигаретой, выглядел еще более серым и хмурым, чем громадная туча, нависшая над городом. Настроения не было от слова совсем, особенно от осознания того, что они с Арсом вновь поссорились. Причем, из-за чего конкретно — неизвестно. Антон сорвался из-за его вечной игры в молчанку, которая ему надоела настолько, что, как бы он не пытался сдерживаться в тот момент и не орать, у него ничего не получилось. Арсений же... Антон даже предположить не может. Ему то ли что-то не понравилось во вчерашнем сексе, то ли... Антон не знает. Правда не знает. А догадываться он устал. Арсений никогда ему ничего не рассказывал, словно и не доверял вовсе, хотя говорил обратное. И Антону всегда приходилось догадываться, а он к сожалению не экстрасенс — читать мысли он не умеет, и с точностью догадаться о том, что же там происходит у Арса в голове не представляется возможным, и именно поэтому между ними возникают молчаливые пропасти — Антон думает об одном, Арсений о другом, и происходит несостыковка, затормаживающая их общение. К примеру, после новогодней ночи, когда они проснулись в одной кровати и Антон, не сдержавший своих желаний, стал трогать Арсения, а тот проснулся, Шастун подумал, что парень испугался его касаний и вообще посчитал, что он его хотел изнасиловать, и исходя из этих предположений, он надумал себе о том, что Попов больше не хочет с ним общаться, так как считает его опасным. А Арсений, как выяснилось позднее, подумал, что они переспали все-таки в ту ночь и теперь из-за этого — что Арс так быстро позволил ему овладеть собою — наоборот, что Антон с ним больше общаться не хочет. И потом они еще две недели, если не больше, не общались, а все из-за того, что просто не могли поговорить — каждый надумал себе чего-то, и сидел с этими мыслями, мучился, и ни одному в голову не пришло взять все в свои руки и просто поговорить. А не могли, потому что страшно было перед друг другом. Ну не дураки-ли? Что один, что второй. И тогда, в ту ночь, в комнате, когда Антон пытался как-то помочь Арсу разобраться с его состоянием, пытался понять, что с ним происходит, Арсений просто убежал, даже не слушая его. И самому себе ведь сделал хуже — не у Антона теперь будут огромные шрамы на руках. Антон Арсения вовсе не понимает, но он хотя бы пытается это сделать, а вот Попов... Как будто ему действительно похрен, как Шастун и говорил. Конечно, он понимал, что это не так, что Арсу не все равно и что он просто по-другому это все воспринимает, но выглядело это со стороны именно так. И, что самое страшное, Антон совсем не знает, что ему делать. Как ему поступать в этой ситуации? Оставить Арсения думать над своими словами и, осмыслив свое поведение, прийти с извинениями? Или все же вернуться, самому попросить прощения за то, что наговорил столько всего неприятного, забив на обиду, разрастающуюся в его груди с каждой мыслью о всей произошедшей ситуации, возникающей у него в голове? Просидел Антон так достаточно долго, пока тучи не начали сгущаться еще сильнее и не полил сильный ливень. Тогда-то он и встал, натянул капюшон, отряхнулся и направился на остановку. На пороге комнаты его ждал явно недовольный чем-то Дима. Он стоял, опираясь плечом на дверной косяк, а на плече его висел перевешивающий его рюкзак, набитый учебниками. "Блять, сегодня же понедельник!,— мельком пронеслось в голове Антона прыткая мысль. — Сука, меня же Паша убьет за прогул!" Но она быстро рассеивается, стоит только ему подойти ближе к Диме. — Ты где был, придурашный? — хмуря густые брови, спрашивает Позов. — Я тебе и звонил, и писал, а ты меня нахер посылал. Ты че, не ночевал здесь, чтоли? Комната закрыта на ключ с самого утра. Я думал, ты просто проспал, — жмет плечами он. — Нет, — бурчит Шастун, сжимая челюсти. — Не ночевал? А где ночевал? — искренне удивляясь, спрашивает Позов, а потом, оглянувшись добавляет: — И где твой этот? Слова об Арсении надавливают Антону на больное, заставляя подуспокоившуюся, затаившуюся обиду в груди вновь разгореться огнем, обжигая все внутренности. — Откуда, блять, я знаю? — рычит он, вытаскивая из кармана ключи от комнаты. Дима вдруг замечает, как у него дрожат руки, и что он не может попасть в замочную скважину. — Шаст? — напряженно тянет он. — Все нормально? — Все прекрасно, — выплевывает он, все же открывая дверь. В комнате холодно, темно; Шастун щелкает выключателем, и тесное пространство заливает тусклый желтый свет. Он проходит вглубь, закрывая раскрытое нараспашку окно. Дима следует за ним. — С Арсением у вас все нормально? — прикусывая губу, повторяет парень, прикрывая за собой дверь. Антон, почувствовавший вдруг, что его заполняет не только обида на Арсения, но еще и злость на Диму за то, что он давит и давит, и никак не может понять, что надо сейчас замолчать, сжимает ладони в кулаки, оборачиваясь на него с криком: — Да ебаный в рот, я же!.. — только-только он хотел огрызнуться, как вдруг понял, что сейчас очень похож своим поведением на Арсения. Дима не знает всего произошедшего — Антон, напротив, знает. Позов пытается выяснить все и понять его, а Антон сейчас только что отвергал его, огрызался, фыркал. Дима не знает, что давит Антону на больное, а Антон с самого начала не рассказал ему. Разве не одно и то же?.. — Бля... Ладно, ты это... Ну... Прости меня, че-то я разошелся... — краснея щеками и кусая губу, произносит Антон. — Ничего, — кивает Дима, немного удивленный такой резкой сменой настроения Антона. — У вас все нормально? — Да, все... Вернее, нет... — обрывается на полуслове Шастун, потом вдруг вцепляется пальцами в волосы и уваливается на свою кровать. Пружины привычно скрипят под его весом. — Блять... Мы посрались. Я не буду вдаваться в подробности, но мне кажется, что мы сильно обидели друг друга... Он меня, а... Я его, — поджимая губы, рассказывает Антон. — Не то, чтобы я злюсь на него, хотя и это тоже, просто... Обидно мне как-то, понимаешь? Ощущение, что все, что я говорю, отлетает от него, как об стенку горох. Он словно вовсе не хочет на контакт идти, говорить не хочет, обсуждать ничего не хочет, а я... Я устал догадываться, что там у него в его конченном мозгу произошло... Понимаешь? Дима кивает, присаживаясь на кровать рядом с Антоном и укладывая одну руку ему на плечо. — Мы... Занялись сексом. Вчера, — дрогнувшим голосом бормочет Антон, чувствуя, как щеки горят. — И он засыпал такой счастливый, жался ко мне, словно... Словно я лучшее, что с ним случалось. А потом он просто... Послал меня нахер. Я пытался у него выяснить, что случилось, но он не отвечал, — в горле встает ком, а голос ломается. — Дим, — обращается он к парню, поворачивая голову в его сторону. Глаза Антона блестят от слез, и в этот момент он выглядит таким разбитым, что Диме самому хочется плакать. — Я не знаю, что делать... Я... А если... Если мы больше не поговорим с ним?.. Если мы расстанемся?.. Я не хочу его терять из-за какой-то ерунды, он... Он такой... Такой... — Шастун всхлипывает. — Блять, я... Я кажется люблю его... Дима, немного опешивший от такого порыва откровений, пару секунд тупит, пытаясь переварить всю переданную Антоном информацию, а потом, чувствуя, как в груди встает ком от такого жалобливого вида Антона, обнимает его двумя руками, прижимая к себе. — Так, хороший мой, давай не надо, хорошо? Не будем думать о плохом, ладно? Все наладится, все обязательно наладится. И Арсений этот вернется, и все у вас будет замечательно, — успокаивающе бормочет он. — Ну, перебесится, да вернется он, куда денется-то? Ты не плачь, не плачь, нашел из-за чего свои нервные клетки терять. Антон, слушая успокаивающие слова Димы, прижимается к нему еще плотнее, утыкается носом ему в слегка щетинистую шею и тихонько, жалобливо рыдает. Рыдает от безысходности, рыдает от обиды, рыдает от страха, от испуга, от боли. Он чувствует себя каким-то затравленным зверьком, который, несмотря на свои огромные размеры, сейчас так сильно нуждается в защите. Он вдруг сравнивает себя сейчас — уязвимого, слабого, ревущего, жалкого, — с Арсением, и замечает столько сходств, что в груди щимит. Шастун понимает, что так Арсений с посторонним человеком вряд ли бы вел себя, как, собственно, и Антон. Так что Попов ему даже больше, чем доверяет, раз позволяет Антону видеть его в таком состоянии — слабого и уязвимого, незащищенного, словно со снятой кожей. — Все будет хорошо, Антош, вот увидишь, — кивает Дима, поглаживая его по волосам. Антон слышит, как быстро и лихорадочно бьется его сердце — тоже переживает, прямо как Антон в такие моменты за Арса. — Все обязательно будет хорошо. Все хорошо. Все будет хорошо.