Случайная неслучайность.

Санкт-Петербург Март, 3 19:44 Шастун устало падает головой на стол, тяжело выдыхая. Слушать занудные, уже порядком заебавшие речи препода достало до такой степени, что уже тошнило от одного его голоса. Благо, сегодня задние места были свободны, и он занял самый последний ряд — здесь этого заунывного старика хотя бы было не так слышно. Записывать всë то, что он там вещает, утверждая, что это ебать какая важная информация и без неë не знающим жизни студентам не выжить, не было сил, поэтому он даже для приличия не достал огрызок бумаги и ручку без пасты. Благо, препод был сегодня не заëбистый — походу, настроение хорошее, в отличие от Антона, — и он не орал каждые десять минут на него за то, что он его не слушает. Как он вообще оттуда видит? У него же зрение наверняка минус пятьдесят — в семьдесят-то лет. Настроения и правда не было — от недосыпа болела голова, хотелось спать, Димка заболел. К тому же, Арсений так и не нашелся. По-прежему не было даже предположения о том, где он и все ли с ним хорошо. Шастун тянется в карман телефона, и в его груди в очередной раз теплится надежда на то, что на дисплее высветится сообщение от него. Или хотя бы то, что он снова в сети. Как можно было уже догадаться, никакого сообщения там не было, и все надежды Антона рассыпались по аудитории, разбившись в крах. Он, обреченно выдохнув, открыл чат с Арсением и, как и ожидалось, сообщения тоже не были прочитаны. Они даже не доставлены, и у Антона было начали появляться мысли о том, что Арс его заблокировал, но в скором времени он узнал, что и у Паши то же самое — его сообщения тоже не доставлялись. Добровольского он заблокировать не мог — тот всë-таки его дядя, и у Арса бы просто наглости не хватило его блокнуть. Что же насчëт Антона... Сам Шастун не уверен, что у Арса бы не поднялась рука добавить его в чëрный список — вспомнить то, какие гадости он наговорил в тот день Попопу, и станет очевидно, что Арсений действительно обиделся. Антон бы и сам обиделся, но понял это только после ссоры. Антон, уже заранее зная, что ему никто не ответит, все же находит в контактах номер Арсения и набирает его. Последующие несколько секунд он слушал долгие, протяжные гудки, и в конце-концов ему ответил уже знакомый голос автоответчика: "Абонент сейчас не в сети. Пожалуйста, попробуйте попытку позже." Мысленно послав этот голос нахуй, он, цыкнув, отложил телефон и снова упал головой на стол. Так длилось уже две недели, и уже начинало, честно говоря, раздражать. А раздражать тем, что Шастун не знал — Арсений просто отключил телефон, кинул его в чëрный список, или же с ним случилось что-то серьезное? Эти мысли съедали Антона. Каждую свободную минуту, да и не только свободную, они собирались огромными комьями, плотно сцеплялись друг между другом и атаковывали его, заполняли собою всë пространство, забивались в каждый уголок сознания и давили. Давили так сильно, что начинала кружиться голова. Как бы Шастун не старался, он не мог избавиться от них. Они прилипали вязкой жижей к мозгу и поражали нервные клетки, не позволяя думать ни о чëм, кроме этого. И Антон, честно говоря, устал. Хотелось, чтобы это скорее всë закончилось. Чтобы Арсений нашëлся. Чтобы Антон мог попросить у него прощения, чтобы мог взглянуть в эти ясные, прекрасного поднебесного цвета глаза, чтобы мог докоснуться до холодных, худых и хрупких рук, чтобы мог обнять его — крепко-крепко, чтобы снова почувствовать его. Ощутить его тепло, запах. Чтобы он просто... Просто был рядом. Кажется, Антон начинает понимать, каково было Арсению, когда он уехал к родителям и даже не предупредил никого. Начинает понимать ту разрастающуюся изнутри панику, страх того, что же приключилось с Арсом. Начинает понимать ту злость, которой был напыщен Арс, когда писал ему сообщения в поезде. Злость от непонимания того, что происходит вообще, и как это всë решить. Антон тогда хотя бы ответил... Хотя бы не был недоступен. А Арс... Арс просто испарился. Растворился в воздухе, как испаряется сигаретный дым, как постепенно выветривается его запах из подушки. И Шастуна это тоже начинает беспокоить. Иногда, по ночам, когда он уже совершенно запутывается в размышлениях, ему начинает казаться, что ему это всë просто... Приснилось. Что не было никакого странного мальчика в поезде, что не он потом оказался его соседом по комнате, а потом и вовсе, кажется, парнем. В самом начале учебного года Антон так и думал — ну не мог этот весь сюр быть реальностью. Думал до той поры, пока этот самый сюр — с вихрастыми угольными волосами, с глубокого голубого цвета глазами, около тëмного, поглощающего зрачка усеянных светлыми крапинками, с прекрасной тëплой улыбкой, со звонким смехом, худощавым телосложением и одурманивающим запахом тела — не начал ему нравиться. Тогда-то Шастун и понял, что эта глупая случайность — отнюдь не случайна. Что Арсений — это тот человек, которого Антон так долго искал. И пусть между ними иногда бывают ссоры, разногласия и недопонимания, они всë равно являются неотъемлимой частью друг друга, кусочком пазла, которого так не хватало для полной картинки и счастья. Они нужны друг другу. Они нуждаются в дополнении друг друга. По отдельности они просто Арсений и просто Антон. Обычные парни, ходящие по Земле также, как ходят все, и ничего примечательного в них нет. И только вместе они Арс и Шаст, летающие над Землëй за руки, и наполненные не пустотой, а настоящим необыкновенным, прекрасным чувством — любовью. И любовь эту нужно спасать, и спасать нужно срочно. Не ждать, когда разрешиться всë само — не ждать, пока пазлы сами соберутся, не ждать чуда. Нужно действовать. Искать этот самый пазл — везде искать, в каждом углу мира. Пусть это займëт много времени, но рано или поздно он найдëтся, и всë сложится. До окончания пары ещë пятнадцать минут, но Антон слишком заряжен яростной энергией, чтобы сидеть ровно столько времени. Он подхватывает сумку и, наплевав на всë, просто встаëт и уходит из кабинета. Препод, заметивший его и поражëнный столь наглым поведением, кричит что-то рассерженно ему вслед, наподобие: "Куратору твоему расскажу, как ты себя ведëшь, мелкий хам!", но Антону было уже всë равно.

***

20:38 На пол летят оставшиеся нетронутыми вещи Арсения, и Антон, переступая через образовавшуюся кучу хлама, шарит рукой в глубине ящика. Надежда найти хоть какую-нибудь зацепку от Арсения с каждой минутой всë угасала и угасала, но Антон продолжал верить, что он делает всë правильно, и в груди снова теплело от разгорающегося заново огонька. Целый час он уже ищет. Комната превратилась в огромный беспорядок, везде валялись различные вещи, творился самый настоящий что есть кавардак. Антон перевернул вверх дном каждый угол, разворотил шкаф с одеждой, полки с личными вещами Арсения — там ещë оставался тот самый блистер, который Антон забрал и из-за чего Арс не смог предотвратить срыв. Всë буквально кричало о том, что Арсений уехал не окончательно. Здесь было много вещей, которые Арсений бы ни за что не оставил — свою любимую пижаму с милыми самолëтиками, "Вокруг света в восемьдесят дней" Жюля Верна, его любимый ночник, который он обожал зажигать при просмотре фильма, ведь: "так атмосфернее". Да даже не зная того, как эти мелочи важны для Арсения, Антон, просто учтя тот факт, что таблетки здесь, может подтвердить своë вышеупомянутое высказывание: Арсений вернëтся. Вопрос только: когда? Конечно, он мог купить новый блистер, да хоть тысячу таких же — Арсений подрабатывал официантом, имел там немаленькую зарплату, да и к тому же получал степендию, — но это уже бы был не Арсений. Он слишком экономный, Антон это знает, и, как ни крути, нашëл бы время зайти за оставшимися вещами. Но не смотря на то, что Антон убедил себя в том, что Арс уехал не навсегда, расслабляться было нельзя. Если этот вопрос решëн, то два других, не менее важных, ещë нет: куда он поехал и всë ли с ним хорошо? Вот как раз-таки ответы на эти вопросы Антон и пытается выяснить. Пока получается плохо — он практически не сдвинулся в этих областях с места. Никакого, даже самого ничтожного следа Арсений не оставил. Антон, раздосадованный мыслями о том, что ни единая зацепка не найдена, с расстроенным выдохом сел на кровать. Пружины скрипнули, а в пятую точку упëрлась одна из них — неприятно, но хотя бы это сейчас отвлекает его от множества мыслей. Он ещë раз оглядывает перевëрнутую вверх дном комнату, внимательно смотрит в вытащенные ящики Арса, поставленные на его же кровать — черновик с проектом, какая-то давно забытая курсовая, кубик Рубика, собранный с одной стороны, пара сломанных значков и ничего дельного. Решив немного передохнуть от грузных мыслей, Шастун взял в руки телефон и включил ютюб. Видео за видео, голова потихоньку остывала, становилось легче дышать. Антон было хотел всë это отпустить до завтрашнего дня, уже даже поднялся с кровати, чтобы спуститься на кухню и сделать чай, как вдруг дверь чудесным образом открылась сама и чуть не впечаталась Антону в лоб. — Ой, — послышался голос из-за неë, а после в образовавшуюся щель пролезла голова Добровольского. — Я тебя не задел, Антош? — обеспокоенно спросил он, уже более спокойно открывая дверь и заходя внутрь комнаты. Антон помотал головой, удивленный столь поздним приходом преподавателя. — Всë хорошо, Павел Алексеевич, — уверил он. — Что-то случилось? — спросил он, а потом, видимо, озарëнный надеждой на то, что Паша пришëл с весточкой от Арса, затараторил: — Он звонил? С ним всë хорошо? Где он? Добровольский, раздосадованно поджав губы, помотал головой. — К сожалению, нет. Он мне не звонил, не писал и в сети не появлялся. Антон расстроенно склонил голову в пол. — Торшев мне звонил, — наконец, сообщил причину своего визита мужчина. — Жаловался на тебя, что ты на пятнадцать минут раньше с пары ушëл. Антон поднял на него пристыженный взгляд. Торшев Никита Фëдорович — это тот самый препод, с пары которого он сегодня свалил и который угрожал, что позвонит куратору. Видимо, позвонил. — Не ругайтесь, Павел Алексеевич, — промямлил Антон. — Я больше так не буду делать. Просто... Просто появились кое-какие новые предположения, и мне захотелось их проверить. — Да? — мужчина удивленно приподнял брови. — И что за предположения. Антон, оживившись и обрадовавшись тому факту, что Паша его ругать не будет, принялся пересказывать ему все свои догадки, которые он только смог доказать. — Светильник он и правда оставить не мог — его ему Серëга подарил, — пробормотал Павел Алексеевич, рассматривая только что поданный Антоном светильник. — Да и с пижамой он никогда в жизни не расставался, — поставив с приглушëнным звуком удара светильник на тумбу, он уже было хотел сказать что-то ещë — даже новый вдох взял, — как его внимание приковал стоящий на столе возле прихожки контейнер. Подойдя ближе к нему, он взял его в руки, принявшись рассматривать, потом открыл, понюхал, и ужаснулся: — Фу, боже мой, что здесь было! — воскликнул он, закрывая контейнер и отставляя тот куда-подальше. — Антон! Хоть иногда посуду же можно мыть! Антон, отвлëкшись от свего увлекательного рассказа и обратив внимание на вскрик мужчины, подошëл ближе. Увидев этот самый контейнер, у него всë внутри сначала замерло, а потом забилось и завертелось так, как не вертелось никогда в жизни. Он вспомнил. Вспомнил, откуда этот контейнер. Первые тридцать секунд он даже не мог ничего сказать — просто стоял, словно к полу прирос, открывал рот, но тут же его закрывал, потому что слова в горло не лезли. Он смотрел на этот контейнер, на этот "судочек", как его назвал Арсений, смотрел на остатки картошки в нëм и чувствовал, как внутри у него всë переворачивается, закручивается в огромный вихрь, а сердце под давлением уходит в пятки. Паша, заметив состояние Антона, удивленно приподняв брови, смотрит на него. — Что с тобой? — спрашивает, как Антону показалось, неприлично спокойно он, словно ничего не случилось. Словно он не держит сейчас в руках тот предмет, на который, обрати Антон раньше внимание, они намного быстрее нашли бы Арса, потому что вот она — настоящая улика! Этот вопрос выводит Антона из ступора, и он, словно его окатили холодной водой, перешагивает через весь тот хлам, валяющийся на полу, и дрожащими от ударившего в голову адреналина руками выхватывает из рук Паши эту посудину. — Ëб твою мать! — кричит он, да так, что его радостный визг отдаëтся от стен гулким эхом. — Твою мать, твою мать, Паша! Павел Алексеевич! — губы Антона растягиваются в широченной улыбке. Он пытается что-то сказать, но слова опять-таки застревают в горле, а изо рта выходят только какие-то абсолютно бессвязные звуки. — Так! Спокойно! — Паша поднял руки вверх, тем самым заставляя Антона успокоиться. — Сядь, — приказывает он, указывая на кровать. Антон, сглатывая вмиг набежавшую от урагана эмоций слюну, слушается его и садится на кровать. Пружины жалобно скрипят, но сейчас никто из них не обращает на это ни капли внимания. — Дыши. Дыши, Шастун, успокаивайся. Антон, словно загипнотизированный, дышит. Он сжимает в руках этот несчастный контейнер, но, как и сказал мужчина, пытается успокоиться. Когда сердце более или менее выравнивает свой ритм, он произносит дрожащим голосом: — Этот контейнер... Он... Его передала Арсу какая-то тëтя Марина... Не успевает он договорить, как Добровольский, до которого наконец дошло осознание того, почему Антон так вспылил, его перебил: — Точно! — вскричал он, и теперь, кажется, нужно успокаивать и самого Пашу. — Точно, точно, точно, точно, Антоша! — заведëнно тараторил он. — К нему тогда приезжал друг из прошлой школы, Серëга Матвиенко! А эта тëтя Марина — это бабушка его, которая жила с Поповыми по соседству! Они с Серëжкой очень плотно дружили. — Да, да, да, да, да, он ещë рассказывал, что она его иногда забирала к себе! — закивал активно Антон. — Да! — подтвердил Паша, начиная нарезать круги по комнате. Внезапно он остановился. — Думаешь, он у неë? — понизив голос, спросил он, хмуря рыжеватые брови. Антон безапелляционно кивнул.

***

21:38 Предположив о том, где же может быть Арсений и вместе решив, что этот вариант вполне себе достоверный, ведь тëтя Марина, по рассказам самого Арсения, была для него дороже собственной матери, они переместились в кабинет Павла Алексеевича, откуда уже, откопав среди множества блокнотов тот самый, где был записан номер женщины, звонили. Сразу трубку не взяли, и у обоих в груди уже появилось неприятное чувство — тревога, — но попытки дозвониться не отложили. И третья по счëту оказалась успешна — трубку подняли и из неë послышвлся хрипловатый ни то со сна, ни то простуженный женский голос: — Алло? Паша сразу же оживился и заговорил, едва ли не запинаясь от волнения: — Добрый вечер, Марина Александровна, это Паша Добровольский. — О-ой, Пашуня, привет, — по голосу было понятно, что женщина улыбнулась его голосу. — Как дела, милый? Совсем там уже заработался в этом Питере, не звонишь, ни пишешь, ай-ай, ай, — мягко упрекнула она. — Да-а, работы тут, извиняюсь за выражение, до жопы, — Паша слегка улыбнулся. — Вы простите за такой поздний звонок, мы, наверное, вас разбудили, но у меня к вам очень важный вопрос. — Вопрос? — удивлëнно переспросила женщина. — Да, —кивнул Паша. — Это будет звучать очень странно и вы, наверное, подумаете, что я некудышный родитель, но... — он ненадолго замолчал, видимо, собираясь с мыслями. — Арсений... Он... Не у вас? — Арсюшенька? Да, был у меня, — кивнула озадаченная женщина. — Потом уехал. — Уехал? — в унисон вскричали Антон и Паша, переглянувшись. — Как уехал? Куда? — продолжил Добровольский. — В Крым, милок, в Крым, — пояснила трубка. — Попросил четыреста рублей в долг на билет, не хватило ему. Антон подскочил с дивана, на котором ранее сидел. Мебель скрипнула. Крым! Крым, точно, Крым! Паша глянул на него слегка удивлëнно. — Бабушка! У него бабушка в Ялте живëт! — одними губами прошептал Антон, и у Паши загорелись глаза. — А... А... — попытался что-то сказать он, но слова застряли у него в горле. — Спроси про адрес, — возбуждëнно на ухо зашептал ему Шастун. — А... Марина Александровна, а вы случайно адреса его бабушки, живущей там, не знаете? — с надеждой спросил мужчина. — Ох, милок, вот этого я не знаю. Это тебе лучше у его родителей спросить, они точно должны знать, — проговорила трубка. — А... — протянул Паша. — Ну... Ладно. Спасибо вам огромное, Марина Александровна. Вы правда очень-очень сильно нам помогли. Спокойной ночи вам, ещë раз извиняемся за поздний звонок, — поблагодарил Добровольский. — Не болейте там, ладно? А если что, звоните, всегда поможем. Марина Александровна засмеялась тихо. — Конечно-конечно, не переживай. Спокойной ночи тебе. — До свидания, — проговорил Паша и повесил трубку. На некоторое время в кабинете воцарилось молчание. Напряжëнное, резкое, в какой-то степени даже давящее. Они оба молчат, переваривая всю ту информацию, сказанную женщиной. — Значит так, — хрипит Добровольский, доставая из первого ящика стола листочик и ручку. Что-то недолго пишет. Ручка раздражающе скрипит по бумаге. Потом протягивает этот листик Антону. — Это адрес его родителей. Поедешь к ним, разузнаешь адрес бабушки. Если начнут спрашивать, зачем и кто такой, скажи, что послан был от Паши, они поймут. Антон кивнул, пытаясь запомнить всë то, что рассказывает ему сейчас Добровольский. Немного помолчав и подумав, что ещë сказать, Паша добавил: — Я куплю билет в Омск на близжайшую дату. Поедешь ты один, так как я не могу, сам понимаешь, работа, — он едва заметно нахмурил брови — было ясно, что он очень переживал и сам тоже хотел поехать, но из-за своего статуса куратора и преподавателя не мог просто так сорваться с места. И его это, по всей видимости, раздражало. — Я тебя прикрою перед всеми, потом если что помогу догнать программу. Обо всëм мне докладывай, хочу быть в курсе дела, — Шастун снова кивнул. — И, Тош, — уже намного мягче, не тем командирским тоном, продолжил мужчина, и в глазах его на секунду мелькнула жалость. — Когда всë-таки найдëшь его, будь... Будь помягче с ним, ладно? Не взваливай на него сразу тонну обвинений. Я знаю, он поступил неправильно, но... Прислушайся к моим словам, хорошо? — Да, конечно, Павел Алексеевич, — активно закивал головой Антон, убирая бумажку с адресом в карман штанов. — Я не подведу. Паша благодарно кивнул, слегка улыбнувшись. Кажется, давящая атмосфера в комнате начинала рассасываться, уступая место более спокойной, непринуждëнной. Сердца обоих всë ещë бились быстрее обычного ритма, а по венам мотался туда-сюда адреналин, но уже не было так страшно. Оба могли спокойно выдохнуть. Билет на поезд был куплен в тот же день.