Ты задолжал мне сердце

The Weeknd & Lily-Rose Depp — Dollhouse Ему снилось, что он — воробей. Маленькая птица с взъерошенными перьями, дрожащая от холода, которого во сне не должно быть. Вокруг — золочёные прутья клетки, и прутья эти были не просто металлом: они дышали, сжимались и разжимались, как рёбра кого-то огромного и невидимого. Пол клетки устилала холодная слоновая кость, гладкая, как лёд, и каждое дуновение ветра — откуда ветер в комнате без окон? — поднимало с неё мелкую ледяную пыль, оседающую на перьях. И он танцевал. Крылья-руки взлетали и падали, ноги в крошечных пуантах едва касались скользкой поверхности, и каждое движение отдавалось болью в тонких косточках. Он не мог остановиться.  Музыка — неслышная, но вездесущая, как пульс, как сердцебиение самой клетки — гнала его вперёд, заставляя кружиться, изгибаться, подпрыгивать на негнущихся лапках. Это была пытка и экстаз одновременно: тело горело, перья трепетали, но остановка означала бы смерть. За прутьями, снаружи, была она. Огромная тень, заполнившая всё пространство за пределами клетки. Ее лицо тонуло во мраке, но глаза светились — два тёмных солнца, холодных и всезнающих. Они следили за каждым движением птицы, не мигая, не отрываясь. И в этом взгляде не было ни злобы, ни жалости — только интерес. Глубокий, всепоглощающий интерес коллекционера. «Танцуй», — не говорила, но думал она. Или говорила, но голос звучал внутри самой птицы, в самой сердцевине её крошечного сердца. — «Танцуй пока я смотрю». Крылья дрогнули. Птица хотела остановиться — упасть на ледяной пол, закрыть глаза, перестать чувствовать эту музыку, — но мелодия не отпускала. Она проникала под перья, под кожу, в сами мышцы, заставляя их двигаться в ритме, который птица не выбирала. Который был навязан ей — как и сама клетка, как и этот взгляд. А потом прутья начали сжиматься. Медленно, неумолимо, золотые стержни сужали пространство. Вот они коснулись крыльев — и перья полетели в стороны, лёгкие и невесомые, как снег за окном. Вот они коснулись тела — и воздух стал распирающим, невозможным. Птица хотела закричать, но из клюва вырвался только тонкий, едва слышный писк — не крик о помощи, а почти... песня. И клетка сжималась, и воробей танцевал, и огромная тень снаружи смотрела, смотрела, смотрела... Чимин проснулся. Сердце колотилось где-то в горле, и простыня под пальцами была влажной от пота. Он сел на кровати, кончиками веки растирать стал, пытаясь стереть остатки сна, но образы всё ещё стояли перед глазами: золочёные прутья, ледяной пол и тот взгляд. Тот огромный, взгляд — омут, окунешься один раз и пропадешь. Он узнал бы его из тысячи. «Это был просто сон. Просто сон». Но почему тогда так дрожали руки? Почему в висках стучало? Почему картинки прошлого вечера отказывались покидать его мысли? Почему чем быстрее убегаешь, тем ближе становишься? А перед глазами не дверь открытая, не финишная прямая, а губы. И губы эти — жадные, требовательные, чужие и одновременно такие знакомые, словно он ждал их всю жизнь. Чимин рукой по лицу провел, очертил пальцем перегородку на носу и скользнул ниже к предателям. Тем самым, которые вчера отвечали. Которые распахивались навстречу. Которые раскрыли его с потрохами. Выдали все. Он помнил вкус — кофейная горечь с отголосками мяты, — помнил, как язык Юнги хозяйничал у него во рту, требовательно и бесцеремонно, помнил собственный стон, родившийся где-то глубоко в груди и вырвавшийся на свободу без спроса. «Я не должен был отвечать. Я не должен был хотеть. Я не должен...» Среда осталась позади, но трещина, которую она дала, будет тянуться дальше, разбивая все на своем пути. Она непременно догонит Чимина, и тогда трещиной станет он сам. В первые дни он считал часы, минуты, удары сердца между мимолетными фразами и долгими разговорами. Теперь время стало зыбким, как этот дом, как его хозяин, как его собственные ощущения. Он одевался медленнее, чем обычно, разглядывая вещи в шкафу так, будто видел их впервые. Вчерашнее не требовало защиты — оно требовало ответа. Или хотя бы намёка на то, что он всё ещё владеет ситуацией. Хотя бы перед самим собой. Он вытащил тонкий чёрный джемпер из мягкой шерсти — не облегающий, а свободно сидящий, с широким вырезом, который оставлял открытыми ключицы. Ткань была приятной на ощупь, почти ласковой, и это казалось странным выбором. Слишком уютно. Слишком по-домашнему. Но именно это ему и было нужно — не доспехи, а передышка. Он не хотел снова быть тенью среди теней. И не хотел быть тем дерзким мальчиком, который залез на колени к дьяволу. Низ он оставил простым: свободные чёрные брюки, заправленные в мягкие домашние ботинки. Никаких ремней. Никаких лишних линий. Только шерсть, тепло и тишина между телом и одеждой. Сегодня он прошёл мимо зеркала. Смотреть предателю в глаза не хотелось абсолютно. Юнги был прав, говоря, что лучшая защита — это нападение, но он не уточнил, что, нападая, ты рискуешь нарваться не на врага, а на самого себя. Минутная стрелка еще не перевалила за границы дозволенного, а значит в этот раз его не отчитают.

***

Юнги выглядел максимально невозмутимо. Так, словно вчерашнего вечера не существовало. Ни единого намёка на то, что произошло. Ни тени в глазах, ни напряжения в скулах. Он был свеж, собран и спокоен, как зимнее небо за окном — такое же холодное и такое же далёкое. — Доброе утро, — произнес он тоном человека, которому мир уже полностью понятен. — Плохо спал? Выглядишь уставшим. Чимин замер у стула. «Плохо спал? Выглядишь уставшим?». Будто не он вчера вжимал его в себя. Будто не он целовал так, что до сих пор болели губы. Будто не он смотрел на него чёрными от желания глазами и хрипел: «Теперь ты мой». — Нормально, — бросил Чимин, садясь напротив. — Нормально, — эхом повторил Юнги, отпивая кофе. — Вчера ты был... эмоционален. Танец, близость — это бывает. Когда человек долго находится в стрессе, его психика ищет разрядки. Ты просто нашёл её. Ничего особенного. «Эмоционален». Он открыл рот, чтобы возразить — «это вы меня поцеловали, вы прижимали, вы сказали те непозволительные слова», — но Юнги уже продолжил тем же обволакивающим, почти гипнотическим тоном: — Не принимай близко к сердцу, крошка. Три дня в новом доме, незнакомая обстановка, отсутствие привычного круга — это сказывается на всех. Ты держишься лучше, чем я ожидал. Но такие всплески естественны. Адреналин, кортизол, немного эндорфинов... Тело берёт своё. Юнги говорил об этом как о химической реакции. Как о чём-то, что не имело никакого значения. Как говорят о том, что ураган снес дерево, которое стояло в поле на отшибе земли. Чимин смотрел в свою тарелку и чувствовал, как внутри что-то надрывается. Медленно, издеваясь над бедным мальчиком своей изощренностью. «Я все надумал? Я поддался эмоциям? Был слишком взвинчен? Поэтому танец был провокационным. Я сам вёл себя вызывающе... Он просто ответил». Семя было посеяно. Чимин ещё не осознавал этого, но слова Юнги уже начали свою невидимую работу — прорастали в нём тонкими корнями, разрыхляя почву уверенности, делая её ненадёжной. То, что вчера было жарким и настоящим, сегодня оказалось миражом. — Наверное, вы правы, — сказал он, не поднимая глаз. — Просто стресс. Юнги едва заметно улыбнулся. Не губами — глазами. И эта улыбка была сытой, как у кота, заглотившего мышку. — Вот и хорошо, что мы поняли друг друга. А теперь ешь. Сегодня у нас планы — мы поедем в город. В город. Чимин поднял голову, и Юнги встретил его взгляд с выражением лёгкого, почти невинного любопытства — как будто не он только что переписал их вчерашний вечер, превратив поцелуй в симптом нервного срыва. — У меня деловая встреча, — пояснил он, помешивая кофе. — Ничего особенного — просто обсуждение контрактов с партнёрами. Но я хочу, чтобы ты поехал со мной. — Зачем? — Чимин сам удивился, как ровно прозвучал его голос, но привычка держать спину не подвела. — Я ничего не понимаю в бизнесе. Я буду лишним. — Ты — моё сопровождение, крошка. — Юнги подпер щеку рукой, и в его глазах мелькнул знакомый блеск. — Или ты думал, что неделя пройдёт в четырёх стенах? Мне нужно показать, что я умею выбирать красивые вещи. «Красивые вещи». Юнги поднялся — резко, без предупреждения, — и направился к выходу. — Жди здесь. Чимин остался один. И в тишине отчётливо затикали часы. Мерный, равнодушный ритм — секунда за секундой, — который не давал провалиться в мысли. Он не успел. Хлопнула дверь. Юнги вошёл — быстрее, чем можно было ожидать, — и в руке у него был чёрный крафт-пакет с белыми ленточками-ручками, завязанными в аккуратный узел. Он поставил его на стол перед Чимином. — Надень. Это был приказ.

***

Одежда была из разряда «другой уровень». Глянцево-чёрные кожаные брюки дорогой фирмы облегали его бёдра будто специально — на показ. Ноги казались модельными: ни одной неверной складки, ни одной выпирающей нитки, всё в них было совершенно. Чимин был в них совершенен. Шёлковая рубашка тёмно-бордового цвета — как старое вино, как закат над зимним лесом, — переливающаяся в утреннем свете глубокими, почти кровавыми отблесками, струилась по груди. В отличие от брюк, от неё не было ощущения скованности, но было другое. Это была завеса, которую хотелось распахнуть и посмотреть, что за ней. В самом низу пакета лежали угольно-чёрный пиджак с атласными лацканами, который он, скорее всего, не наденет, но для приличия накинет на плечи, и мелкая чёрная коробочка. И вот она ввела в ступор.  Чимин взял её в руки с той осторожностью, с какой берут чужие тайны. Никаких надписей, только едва заметный тиснёный логотип на внутренней стороне крышки — он не стал вчитываться. Внутри, на чёрном бархатном ложе, лежали украшения. Несколько колец из серебра — тонкие, почти невесомые. Одно было совершенно гладким, без единой гравировки, и холодно поблёскивало, напоминая обручальное. Второе — с едва заметным изгибом по центру, будто его пережали пальцами. Третье — самое тонкое, с крошечной вставкой из чёрного оникса, которая притягивала взгляд своей простотой. Рядом, в отдельных прорезях, лежали серьги — серебряные гвоздики с плоскими, чуть расширяющимися к краю шляпками. Никаких камней, никакого лишнего блеска, только холодная белизна металла, которая почему-то напоминала ему снег за окном дома: чистый, резкий, беспощадный в своей сдержанности. Он не стал избегать зеркала. Не в этот раз. Подошёл ближе, встал напротив — и позволил себе рассмотреть. В этом отражении ноги казались бесконечными, не его, словно взятыми напрокат у кого-то более смелого. «Дорогая кукла. Одели специально для выхода в свет. Чтобы покрасоваться». Мысль была колкой, но он не отвёл глаз. Да, кукла. Да, дорогая. Но этой кукле дали кольца, и она наденет их сама. Он опустил пальцы в коробочку и взял серьги. Металл был холодным, но теплел быстро от соприкосновения с горячей кожей. Он вдел одну в мочку — резко, не глядя — и закрепил. Вторая вошла следом. Серьги поймали свет, блеснули лаконично, и этот блеск делал его лицо взрослее. Затем кольца. Первое — гладкое — на указательный. Второе, с нежным изгибом по центру, — на безымянный. Третье, с чёрным ониксом, — на большой, просто потому что захотелось. Он снова поднял глаза к отражению. Юнги знал, что делал. Знал, какое пламя вызывает бордовый на фоне чёрной кожи. Знал, как серебро холодит кожу и как серьги делают взгляд острее. Его творение. Его кукла. Его вещь. Его. Чимин накинул на плечи пиджак и поправил волосы, открывая полностью лицо.  — Готов, крошка? Голос из-за двери. Чимин выдохнул, поправил воротник — хотя тот лежал идеально, — и вышел в коридор. Юнги стоял у лестницы. Он был одет, как всегда, безупречно: чёрный костюм, белая рубашка, галстук — на этот раз завязанный аккуратно, без той небрежности. Ни одной складки. Ни одной лишней детали. Его взгляд скользнул по Чимину — от плеч до бёдер и обратно. — Хорошо, — только и сказал Юнги, и голос его прозвучал ниже обычного. — Очень хорошо. Бордовый — твой цвет. Я знал. И Чимин поймал себя на том, что от этой фразы внутри разливается предательское, неуместное тепло.

***

Машина ждала у входа — не тот седан, что вёз его в кромешной тьме в воскресенье, а нечто более хищное и приземистое. Чёрный Porsche Panamera с тонированными в ноль задними окнами замер у подъездной дорожки, и утренний свет скользил по его капоту, не задерживаясь, как по отполированному обсидиану. Водитель — тот же, что был в первый вечер, — вышел, чтобы открыть им дверь. Теперь, при дневном свете, Чимин впервые смог его рассмотреть. Лет пятидесяти, сухое лицо с глубокими складками у рта, аккуратные усы и зачёсанные назад волосы, в которых поблёскивала седина. Строгий костюм, накрахмаленный воротник и чёрная бабочка — идеально ровная, без малейшего перекоса. «Жена завязывает, — мелькнула мысль, — или он сам». Почему-то эта деталь зацепила его больше, чем перчатки. Водитель двигался с механической точностью, которая выдавала многолетнюю выучку: открыл дверь, отступил ровно на шаг, сложил руки за спиной и замер, глядя куда-то поверх головы Чимина. Ни приветствия, ни намёка на узнавание — только профессиональная, почтительная пустота. Город проносился за окнами, но Чимин почти не смотрел на него. Он был занят другим: расстоянием. Юнги сидел рядом — достаточно близко, чтобы Чимин чувствовал тепло его тела и тихий, размеренный ритм дыхания. Их плечи не соприкасались, но воздух в сантиметре между ними был напряжённым. — Ты нервничаешь? — спросил Юнги, не поворачивая головы. — Нет, — солгал Чимин. — Снова врешь, — в голосе Юнги скользнула улыбка. — Лёгкий румянец тебе к лицу. Чимин сжал пальцы на колене. Комплимент — или оскорбление? Или просто констатация факта, сказанная тоном, от которого по спине бежали мурашки? Он не знал. И это незнание было мучительнее любой ясности. — Куда мы едем? — спросил Чимин, лишь бы разбить паузу, которая становилась невыносимой. — В клуб «Nocturne», — ответил Юнги, рассматривая что-то в окне. — Закрытое заведение. Там собираются люди, которым есть что скрывать. И которые ценят красоту. — Он покосился на Чимина. — Ты впишешься идеально. — Как вещь? — Как бриллиант. Бриллиант — не вещь, крошка. Это... инвестиция. «Инвестиция». Слово было новым. Не «вещь», не «игрушка», не «сопровождение» — инвестиция. Что-то, во что вкладывают, ожидая прибыли. Что-то, что должно окупиться. Чимин повторил его про себя и не понял, как к нему относиться. Оно было слишком деловым, слишком стерильным для того, что происходило между ними. Но оно же — в отличие от «вещи» — подразумевало ценность. Вложения. Заботу, пусть и в извращённой форме. Он не стал комментировать. Просто запомнил. Ещё одно слово в коллекцию слов, которые Юнги ронял так, будто они ничего не значили, — но Чимин уже научился их собирать. Он отвернулся к окну, за которым проносились заснеженные улицы. Там, в этом городе, была его жизнь — та, от которой он ушёл, когда толкнул дверь казино. И сейчас, проезжая мимо обычных домов с их обычными окнами, он чувствовал себя так, будто смотрит на всё это с другой планеты. Sevdaliza — Human Клуб находился в центре, но спрятан был так тщательно, что случайный прохожий никогда бы не нашёл входа. Неприметная дверь в узком переулке, за ней — длинный тёмный коридор с фиолетовой подсветкой, от которой воздух казался пьянящим, как ликёр. Затем — просторный зал, открывшийся неожиданно, как чужая тайна. Внутри царил полумрак, нарушаемый только янтарным светом хрустальных бра. Кожаные диваны тёмно-шоколадного цвета, низкие столики из чёрного дерева, густой запах сигарного дыма, смешанный с ароматом дорогого виски и ещё чего-то неуловимого — денег, власти. Стены были обшиты дубовыми панелями, и на них висели картины — абстракции в духе Поллока, но мрачнее, тревожнее, словно художник выплёскивал на холст не краску, а собственные страхи. Мужчины в дорогих костюмах сидели небольшими группами, говорили вполголоса, и только звон бокалов иногда нарушал размеренный гул голосов. Когда Юнги вошёл — с Чимином, следующим за ним, как тень, — несколько голов повернулись. Чимин почувствовал эти взгляды кожей. Оценивающие. Любопытные. Голодные. Он знал, как он выглядит в этой одежде, в этом свете. Знал, что бордовый шёлк мерцает, как живой, при каждом движении, а пиджак сидит на плечах так, что даже он сам себе казался произведением искусства — дорогим, выставленным на всеобщее обозрение. И эти мужчины смотрели на него соответственно. Как смотрят на картину, которую хотели бы повесить в своей спальне. Как смотрят на редкую птицу в золотой клетке. — Мин Юнги! — поднялся кто-то из дальнего угла. — Наконец-то. Мы уже думали, ты забыл о нас. Человек, окликнувший его, был ровесником Юнги или чуть старше. Дорогой серый костюм в тонкую полоску, уверенная улыбка, слишком много золотых запонок на манжетах. Позади него сидели ещё трое, и все они смотрели на Чимина. — Это мой спутник, — произнёс Юнги, и в его голосе была та самая обволакивающая интонация, которую Чимин уже выучил наизусть. — Сегодня он со мной. — Спутник? — мужчина с золотыми запонками усмехнулся, и в его усмешке было что-то, от чего Чимину захотелось одёрнуть пиджак. — Юнги, ты никогда не приводишь спутников на деловые встречи. Должно быть, этот особенный. — Особенный, — согласился Юнги, усаживаясь в кресло и жестом приглашая Чимина сесть рядом. Чимин сел — так, как было велено, — и почувствовал, как взгляды остальных мужчин продолжают скользить по нему, оценивая каждую деталь: воротник, запястья, линию бедра особенно. Один из них — тот самый — смотрел откровенно долго. Его звали Кан Мунвон. Владелец сети отелей, старый знакомый Юнги, а судя по тому, как он вальяжно раскинулся в кресле, — ещё и человек, привыкший получать всё, на что упадёт его взгляд. А его взгляд сейчас упал на Чимина — и не убирался. Разговор тёк своим чередом — контракты, доли, условия поставок, — и Чимин почти не вслушивался. Его роль здесь была немой: сидеть, быть красивым, не вмешиваться. Но он чувствовал, как Кан всё чаще поглядывает в его сторону, как его улыбка становится всё шире и всё неприятнее, а вопросы к Юнги — всё более личными. — Юнги, ты не представил нас как следует, — сказал наконец Мунвон, когда деловая часть разговора иссякла и на столе появилась новая бутылка виски. — Кто этот прелестный мальчик? Твоя новая игрушка? — Можно и так сказать, — ответил Юнги, и, делая глоток из бокала, едва заметно поморщился. — И давно он у тебя? — мужчина наклонился вперёд, поставил бокал на столик и бесцеремонно, беззастенчиво уставился на Чимина. Его глаза прошлись по бордовому шёлку, по воротнику, по подбородку. — Прелестный. Очень прелестный. Где ты его нашёл? Вышколенный, красивый... Редкий экземпляр. — Это не твоя забота, Кан, — голос Юнги оставался спокойным, но Чимин, сидевший рядом, заметил, как побелели костяшки пальцев, державших бокал. — О, не будь таким собственником. — он рассмеялся, и смех его был похож на скрежет металла о стекло. — Я просто спрашиваю. Мальчики такого уровня редко встречаются даже здесь. Должно быть, ты заплатил немало. Что скажешь, куколка? — он вдруг обратился напрямую к Чимину, и тот вздрогнул от неожиданности. — Как тебе у Мина? Не обижает? Может, хочешь сменить обстановку? Он чувствовал себя на аукционе: выставленный, оцененный, обсуждаемый. И хуже всего было то, что часть его — подпитанная сном, — испытывала странное, извращённое удовлетворение. «Да, я красив. Да, я дорог. Смотрите. Только попробуйте коснуться». — Кан, — произнёс Юнги, и в его голосе зазвенела сталь, — я же сказал: это не твоя забота. — А если я предложу выкуп? — все никак не унимался. Его улыбка стала ещё неприятнее. — Мальчик явно стоит дорого. Я бы заплатил любую цену. Просто назови сумму. Мы же деловые люди. Воздух в комнате сгустился, стал плотным, как сироп. Остальные мужчины за столиком замолчали, наблюдая за разворачивающейся сценой с тем же интересом, с каким смотрят на собачьи бои. Чимин перестал дышать. Юнги медленно поставил бокал на стол. Он ничего не ответил — ни сразу, ни через секунду. Только желваки заиграли под бледной кожей: короткая, резкая пульсация, как удар сердца, загнанного в стальной панцирь. Движение было почти незаметным — никто из здесь сидящих, возможно, его и не уловил, — но Чимин видел. Потому что следил за ним. Потому что успел выучить: Юнги никогда не кричит. Его гнев уходит внутрь, во взгляд, в скулы, в пальцы. — Я не торгую тем, что принадлежит мне, — сказал он, и каждое слово было уверенным, острым, как удар скальпеля. — Но... — Он откинулся в кресле, закинул ногу на ногу, и его поза была воплощением ледяного спокойствия. А потом он перевёл взгляд на Чимина и улыбнулся — почти по-доброму, одними уголками губ, как улыбаются старому знакомому, с которым предстоит сыграть в опасную игру. Глаза его при этом сверкнули — коротко, как солнечный зайчик, отражённый от лезвия. — ...если мальчик захочет уйти к тебе, я не буду держать. Отпускаю. Прямо сейчас. Тишина. Такая глубокая, что Чимин услышал, как где-то в углу капает вода. Все взгляды обратились на него. Кан смотрел с жадным предвкушением — он уже мысленно прикидывал, как будет выписывать чек. Остальные мужчины — с любопытством, как зрители в театре, ожидающие развязки. А Юнги... Юнги смотрел так, будто перед ним разворачивался самый увлекательный эксперимент в его жизни. — Ну же, крошка, — произнёс он нежно. — Ты сам выбираешь. Остаться или уйти? «Выбор? Это выбор?» Мунвон смотрел на него в упор, и Чимин чувствовал этот взгляд как прикосновение — липкое, влажное, будто чужие пальцы скользят не на коже, а под ней. Он словно облизывал его глазами: медленно, смакуя каждую деталь — кровавый шёлк, серьги, открытые ключицы. Никакой загадки — только голый, слюнявый голод. Так смотрят на мясо в витрине, прикидывая, с какого бока отрезать. Это было мерзко. Но главное — честно. Кан не притворялся. Он хотел его просто, тупо, без затей. Не стал бы ждать. Не стал бы играть. Не стал бы задавать вопросы. Просто взял бы — грубо, быстро, без предисловий. И утром Чимин проснулся бы с синяками и пустотой внутри. Он не хотел этого. Не хотел уходить. Только не к нему. — Мальчик молчит, — констатировал Юнги, и в его голосе скользнуло удовлетворение. — Молчание — знак согласия остаться. Видишь, Кан? — улыбка быстро покинула его лицо, вновь меняясь с безразличием местами. — Не сегодня. Мужчина пожал плечами, всё ещё улыбаясь — но теперь в его голосе сквозила досада: — Жаль. Но предложение остаётся в силе, Мин. Если передумаешь — ты знаешь, где меня найти. А ты, куколка, — он подмигнул Чимину, и от этого подмигивания у того подкатила тошнота к горлу, — если надоест твой хозяин, приходи. Я умею ценить красивых мальчиков лучше, чем он. Чимин не ответил. Он сидел, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри него медленно оседает пепел. Ему дали выбор. Но это был выбор без выбора. Прыгнуть в пасть одного волка или остаться в когтях другого. И он выбрал когти, которые уже знал. Когти, которые касались его почти нежно, даже когда ломали.

***

Разговор перетёк в другое русло. Бокалы наполнялись, сигарный дым сгущался, голоса звучали ровно и приглушённо. Чимину налили вина — тёмно-рубинового, терпкого, с долгим послевкусием. Он выпил один бокал, потом второй — не для того, чтобы напиться, а чтобы занять руки и дать себе повод молчать. Алкоголь согревал горло, расслаблял мышцы, притуплял остроту мыслей. Чимин чувствовал, как напряжение медленно уходит из плеч, как веки тяжелеют, а звуки вокруг становятся мягче, глуше. Юнги больше не смотрел на него. Он говорил с партнёрами, и его голос был спокойным, как всегда. Но рука на подлокотнике так и осталась сжатой в кулак — единственное свидетельство того, что за этой ледяной маской бушевал огонь. Вечер тянулся бесконечно. Чимин потерял счёт времени, и когда Юнги наконец поднялся, давая понять, что встреча окончена, он почувствовал облегчение — почти физическое, как будто со спины сняли невидимый груз. The Weeknd — What You Need В машине было тихо. Шофёр вырулил на проспект, и город за окном поплыл размытыми пятнами — жёлтые фонари, красные сигналы светофоров, спешащие люди. Чимин сидел, откинувшись на спинку сиденья. Вино всё ещё бродило в крови лёгким, приятным теплом, и мысли, такие острые и мучительные весь день, сейчас смягчились, потеряли резкость. Он почти задремал, когда почувствовал прикосновение. Рука Юнги на его бедре. Сначала просто легла — тяжёлая, тёплая, уверенная. Чимин вздрогнул, но не отстранился. Он замер, глядя прямо перед собой, и чувствовал, как пальцы медленно сжимают ткань брюк. Властно. Так, как касаются того, что принадлежит тебе по праву. Машина качнулась на повороте, и рука скользнула выше — на несколько сантиметров, но достаточно, чтобы дыхание Чимина сбилось. Пальцы поглаживали внутреннюю сторону бедра сквозь тонкую ткань, и это прикосновение было почти невыносимым — слишком интимным, слишком близким. Чимин чувствовал тепло ладони даже через брюки, и от этого тепла по телу разливалась странная, пугающая волна — не страх, не возбуждение, а что-то посередине. Юнги смотрел в окно. Его лицо было отстранённым, как будто это не его рука сейчас сжимала бедро Чимина, поднималась выше, скользила по коленке вверх — медленно, мучительно медленно, — замирая в опасной близости. Он не говорил ни слова. Он просто трогал его — так, как трогают дорогую вещь, которую купили и теперь пробуют на ощупь, изучая текстуру, податливость. Чимин закрыл глаза. Он не мог смотреть. Не мог дышать. Каждое движение пальцев отдавалось электрическим разрядом где-то в низу живота, и это было неправильно, стыдно, невозможно — но он не отдёргивался. Он сидел неподвижно, позволяя этой руке хозяйничать на своём бедре, и чувствовал, как щёки заливает румянец, как сердце колотится где-то в горле. Рука поднялась ещё выше — и замерла. Застыла на границе дозволенного, не переступая черты. Пальцы чуть сжались, вминая ткань, а затем расслабились и начали поглаживать круговыми движениями, дразняще. Чимин прикусил губу, чтобы не издать ни звука. Юнги не смотрел на него. Но Чимин знал — кожей, нервами, тем самым тёмным инстинктом, который просыпался в нём только рядом с этим человеком, — что он всё чувствует. Каждую дрожь. Каждый вздох. Каждую секунду его капитуляции. Машина ехала сквозь ночь, а рука оставалась там до самого конца пути. И когда они наконец остановились у особняка, Юнги убрал её так же спокойно, как положил: без комментариев, без взгляда, без единого слова. Как будто это было в порядке вещей. Как будто Чимин действительно был его вещью, которую можно трогать когда и где угодно. И Чимин ничего не сказал.

***

В холле Юнги снял пальто и обернулся. Чимин стоял у двери, всё ещё пьяный — от вина, от прикосновений, от этого безумного дня, — и не мог заставить себя двинуться с места. — Ты не ушёл, — произнёс Юнги, и в его голосе не было ни триумфа, ни насмешки. Только усталая констатация факта. — Вы не оставили мне выбора, — ответил Чимин, наконец стягивая с рук верхнюю одежду. — Выбор есть всегда. Просто иногда он между плохим и худшим. Ты выбрал... правильное. Чимин поднял глаза, и их взгляды встретились. В полумраке дома лицо Юнги казалось высеченным из мрамора — холодным, прекрасным, вечным. Но в глазах... в глазах было столько всего, о чем он молчал. — Красивый мальчик, — прошептал Юнги. Он шагнул ближе, и его пальцы коснулись щеки Чимина — легко, как прикосновение мотылька, совсем не так, как там, в машине, а глаза забегали по лицу, будто запоминая. — Мой красивый мальчик. А затем он наклонился и поцеловал его. Не в губы — в лоб. Сухо, тепло, почти по-отечески. И от этого контраста — между его словами в клубе, его рукой в машине, его жадным поцелуем вчера и этим невесомым, почти нежным прикосновением губ — у Чимина закружилась голова. — Ты справился, — сказал Юнги, отступая в тень. — Сегодня был долгий день. Чимин кивнул и, не помня себя, поднялся по лестнице.

***

В спальне он стянул пиджак, расстегнул рубашку, сбросил брюки и рухнул в постель. Вино сделало своё дело. Сон накрыл его быстро — глубокий и спокойный. Blue Foundation — Watch You Sleeping Он не слышал, как открылась дверь. Юнги вошёл бесшумно — тенью, духом, одним из тех призраков, что, казалось, населяли этот дом. В своем кабинете он сидел перед монитором, просматривая камеры, и видел, как Чимин уснул, едва коснувшись подушки. Видел, как его дыхание выровнялось, как расслабились пальцы, как ресницы перестали трепетать. И тогда он поднялся. Сам не зная зачем. В комнате было темно — только лунный свет из панорамного окна заливал кровать серебристым сиянием, рисовал на простынях тени голых ветвей. Чимин спал на боку, свернувшись в клубочек, подтянув колени к груди, — поза ребёнка, поза беззащитности. Одеяло сползло до пояса, открывая плечи, всё ещё пахнущие карамелью — сладким, тёплым, почти невинным ароматом, который так контрастировал с этим домом и его хозяином. Юнги стоял над ним — неподвижно, как статуя, — и смотрел. «Что ты делаешь со мной, Пак Чимин? — думал он, и мысли были горькими, как полынь. — Ты спишь, а я не могу. Ты спишь, а я прихожу в твою комнату, как вор, и не могу уйти. Ты — долг. Ты — вещь. Ты — неделя, которая закончится через пару. Почему же я не могу перестать на тебя смотреть?» Он опустился на корточки рядом с кроватью. Теперь его лицо было вровень с лицом Чимина — так близко, что он чувствовал его дыхание на своей щеке, тёплое и размеренное. Чимин лежал и его лицо было спокойным, как у ребёнка, — без дневной настороженности, без страха, без вызова. Юнги поднял руку и коснулся волос. Сначала кончиками пальцев. Потом всей ладонью, погружаясь в светлые пряди, такие мягкие, что сердце сжалось. Он гладил его медленно, почти нежно, пропуская волосы сквозь пальцы, и в этом жесте не было ничего от того властного, жадного мужчины, который прижимал его к себе в среду. Это было иное — тихое, тайное, почти благоговейное. «Ты красивый. Ты такой красивый, что это причиняет боль. Я видел много красивых людей. Я покупал красивых людей. Но ты... ты другой. Ты танцуешь так, будто душа рвётся наружу. Ты смотришь так, будто не боишься меня — даже когда боишься. Ты не ушёл. Почему ты не ушёл, Чимин?» Он провёл пальцами по виску, по скуле, коснулся подбородка — в том же месте, где грубо держал во вторник, — и замер. Лицо Чимина было тёплым и беззащитным. Во сне он чуть нахмурился, но не проснулся — только вздохнул глубже и уткнулся щекой в подушку. Юнги коснулся его губ. Подушечкой большого пальца он провёл по нижней губе — медленно, как будто рисовал невидимую линию. Потом по верхней. Губы были мягкими, чуть влажными от дыхания, и Юнги почувствовал, как внутри становится больно, почти невыносимо. Он оттянул нижнюю губу — совсем чуть-чуть, — наблюдая, как приоткрывается рот, как белеют зубы, как тёплый воздух касается его пальцев. «Если бы ты знал, что я здесь... если бы ты проснулся и увидел меня... ты бы испугался? Ты бы оттолкнул?»

***

Он сидел так долго — очень долго. Гладил волосы, касался лица, изучал каждую ресницу, каждую тень под скулами. Он не делал ничего больше. Он просто смотрел. И трогал. Как человек, который нашёл нечто прекрасное и не может оторваться, зная, что скоро должен будет это отпустить. За окном начало светлеть. Первые проблески зимнего рассвета тронули край неба, размывая черноту в серый. Юнги поднялся — нехотя, насильно. Его колени затекли от долгого сидения на полу, но он не замечал этого. Он взглянул на Чимина в последний раз. Тот всё так же спал и на его губах теперь играла лёгкая, едва заметная улыбка — как будто ему снилось что-то хорошее. Юнги провёл пальцами по его волосам — прощаясь, — а затем выпрямился и вышел из комнаты так же бесшумно, как вошёл. Дверь закрылась. В коридоре он остановился. Сердце колотилось в висках. Руки дрожали. «Что я буду делать, когда ты уйдёшь? Что я вообще делаю сейчас?» Ответа не было. Только тишина пустого дома и далёкий бой часов в холле, отсчитывающий последние минуты дня.