Двойное свидание

Дождь шёл с самого утра. Школьный двор опустел и даже самые отчаянные курильщики не рисковали выходить на улицу. Субон сидел на полу в пустом классе, привалившись спиной к стене. Его фиолетовые волосы, обычно торчащие в разные стороны, сейчас жалко обвисли. Он просто сидел и смотрел в одну точку. По его щекам текли слёзы. Не театральные или показные – настоящие. Он даже не пытался их вытирать. Намгю вошёл в класс случайно – забыл учебник. Увидел Су, замер на пороге. После того, что случилось на футбольном поле – после сальто, вывиха, того, как Чхве заставил его извиниться перед Сэми, – что-то между ними изменилось. Что-то стало... иначе. – Эй, – сказал он без обычной резкости. – Ты чего? Бон поднял голову. Узнал его, отвернулся. – Ничего, иди. Это неважно. Я просто... I'm just resting. Размышляю о жизни. Гю не ушёл. Он закрыл дверь, подошёл, сел рядом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы Субон чувствовал его присутствие. Субон долго не говорил. Потом вытер нос рукавом – левым, потому что правая рука всё ещё была на перевязи после медблока, и сказал глухо: – Я сделал тупую вещь – очень тупую. И она теперь со мной не разговаривает. – Кто это – она? – Кан Ноыль. Помнишь, я говорил, что она моя новая муза? – Помню. – Я... В общем, я написал песню для неё. Назвал «Ледяная королева». И принёс ей, спел при всех в столовой. В микрофон, с перевязанным локтем. Как настоящий раненый рыцарь. Думал, это добавит драматизма. Гю медленно выдохнул. – При всех в столовой!? – Yes! Я думал, это будет романтично. Как в клипах. Ну, знаешь, когда парень поёт, а девушка плачет от счастья? А тут ещё и локоть... Это же трагедия! – И она заплакала? – Заплакала... Но не от счастья. Текст был... I wrote, что у неё глаза как лёд, а сердце как камень. И что она холодная, как зима в Пусане. И что я хочу её растопить. Сравнил её с мороженым. Это было поэтично! – Значит, ты сравнил её с мороженым в песне, которую спел при всех. – Yeah! Но это было красиво! Я использовал рифму! – Какую? – «Ноыль – королева, ты как карамель». А ещё был куплет про её голос, там рифмовалось «диапазон» и «унисон». Я старался! Я три дня писал! Гю закрыл глаза и медленно досчитал до трёх. – Она разозлилась? Что она сказала? – Она встала, взяла поднос и сказала – при всех, loud and clear, что я идиот. Что я выставил её на посмешище. Что она мне доверяла, а я всё испортил. Ещё добавила, что больше не хочет меня знать. Вообще, never. – И она права, – спокойно сказал Нам. Бон поднял на него красные глаза. В них стояли слёзы, но теперь в них было и что-то ещё – обида, смешанная с удивлением. – Ты тоже так думаешь? После всего, что было? – Ты спел песню, в которой публично сравнил её с мороженым. Ты нарушил её личные границы, поставил её в неловкое положение перед всей школой. Это не «тупая вещь». Это предательство доверия. И я знаю, о чём говорю. Су замолчал, потом тихо спросил: – Потому что ты тоже... С Сэми? – Потому что я тоже орал на неё и называл истеричкой. А потом ты заставил меня извиниться. Помнишь? Ты сказал: «Называй её нуной». – That was epic. Ты был великолепен. – Я был зол, и даже всё ещё, но ты был прав. Я должен был извиниться, и я сделал это. Теперь твоя очередь. – Но я не умею! Я умею только... вот this. – Су развёл левой рукой, указывая на себя, на пол, на пустой класс. Правая, перевязанная, осталась лежать на колене. – Сидеть и реветь. Даже сальто не помогло. Я сделал сальто, чтобы помирить вас, и сломал локоть, а теперь сам всё испортил. Ironic, да? – Для начала перестать реветь. Это бесполезно. Слезами доверие не вернёшь. – А что вернёт? – Эм ну... Признание, наверное. Ты должен прийти к ней и сказать: «Я был неправ, не подумал, нарушил твои границы. Это моя вина». Без «но» или «я хотел как лучше». Просто извиниться. Как я перед Сэми. Только тебе будет труднее, потому что ты не просто орал, ты спел. – Это был рэп! – Это был публичный позор для неё. Чувствуешь разницу? Чхве опустил голову. Плечи дрожали. —–А если она меня не простит? Если я приду, а она опять возьмёт поднос и уйдёт? Как всегда. – Может, и не простит, но ты должен попробовать. Иначе ты никогда не узнаешь. И будешь сидеть тут, на полу и реветь. Оно тебе надо? Субон поднял голову и посмотрел на Намгю. В его глазах всё ещё стояли слёзы, но что-то изменилось. Будто он впервые увидел перед собой не просто одноклассника, не просто «Намсу», а кого-то, кто действительно хочет помочь. – Ты... Ты первый, кто сказал мне такое. Даже после того, как я заставил тебя назвать Сэми. – Ты не заставил, а напомнил. И это было правильно. А теперь я напоминаю тебе. Мы квиты. – Мы квиты, – повторил Бон и впервые за весь день почти улыбнулся. – Тогда я пойду к ней завтра! И скажу – всё, что ты сказал! Что я был неправ, что нарушил её границы, я дурак. No excuses. – Это хороший план. Только добавь, что ты больше никогда не будешь петь про неё в столовой. – Никогда! Клянусь на венке. – На каком венке? – На лавровом. Который я носил на ярмарке. Он всё ещё у меня. Как символ моего триумфа. – Су Бон драматично прижал руки к груди. – Ты проиграл, Субон. – I know. Но венок – красивый. Слёзы Субона ещё не высохли, плечи ещё дрожали, перевязанная рука всё ещё болела, но он уже не выглядел раздавленным. Он выглядел как человек, у которого появился шанс. – Спасибо, Намсу, – тихо сказал он. – Намгю. — Точно, Намгю. Гю ничего не ответил. Просто встал, подошёл к двери и, уже взявшись за ручку, сказал, не оборачиваясь: – Удачи. С песней ты, конечно, облажался, но шанс у тебя есть. Не просри его. И локоть береги, он тебе ещё пригодится. И вышел. А Субон остался в пустом классе. Посмотрел на дождь за окном. Вытер лицо левой рукой, поправил венок на голове и начал репетировать то, что скажет Ноыль. Завтра.