Выживальщица

Больничные стены пахнут одинаково во всех городах мира. Хлорка, кипячёное бельё, дешёвое мыло и чуть-чуть — надежда, которая давно выветрилась сквозь форточку. Виола знает этот запах лучше, чем запах собственного дома. Она сидит на кровати, поджав ноги в выцветшей пижаме с жирафами — детской, потому что взрослая не даёт нужного ощущения уюта. На тумбочке: потрёпанный определитель сорных растений, наполовину пустая бутылка воды, ингалятор и маленький кактус в горшке. Кактус чахлый, хилый, но живой — тётя прислала с запиской: «Чтобы не помирала без дела». Рядом с кактусом — телефон. Старый, потресканный, в силиконовом чехле с выцветшими цветами. Экран то и дело загорается — уведомления сыплются одно за другим. За окном — май. Тополиные листья уже распустились, но пух ещё не полетел. Сквозь решётку на окне — чтобы никто не выпал — психушка или больница, какая разница? — видна ветка с молодой, клейкой зеленью. Виола смотрит на неё уже третий день подряд. Это лучше, чем смотреть в потолок. Монитор у кровати пикает монотонно, отмеряя пульс и сатурацию. Где-то в коридоре катится капельница — колёсики стучат по плитке, напоминая детскую игрушку. Телефон вибрирует. Виола тянется к нему, не глядя на экран — знает, кто это. Кэрол «Ты жива? Напиши что-нибудь, а то я тут уже венок заказала» Виола слабо улыбается. Пальцы скользят по экрану — привычно, даже когда сил почти нет.

Виола

«Жива. Кактус в порядке. Остальное — как обычно»

Ответ приходит через десять секунд. Кэрол «Как обычно — это значит, что ты снова читаешь про сорняки и строишь глазки медбратьям?»

Виола

«Медбратьям? Кэрол, мне тут даже кнопку вызова починили только на пятый день»

Кэрол «Боже, какой ужас. Я бы написала жалобу»

Виола

«Ты всегда так говоришь. И никогда не пишешь»

Кэрол «Потому что ты меня останавливаешь!» Виола почти смеётся — почти, потому что смех провоцирует кашель, а кашель в её положении — это лишние полчаса с ингалятором. Она сдерживается, только улыбается уголками губ. Телефон загорается снова. На этот раз — входящий звонок. Кэрол. Виола принимает. Голос в трубке — звонкий, быстрый, чуть запыхавшийся — такой, каким он бывает только у тех, кто очень волнуется, но изо всех сил делает вид, что ничего особенного не происходит. — Ну что там, бродяга? Дышишь? — Дышу, — голос у Виолы тихий, чуть сиплый, но ровный. — Дышится даже легче, чем вчера. — А врачи что говорят? — Врачи говорят, что я живучая. — Врачи — идиоты, — отрезает Кэрол. — Ты им сама могла бы лекции читать про твои болезни. Они там вообще свои дипломы в лотерею выигрывали? Виола смотрит на кактус. Тот немного вытянулся к свету — хороший знак. — Не знаю, — говорит она. — Но они хотя бы не пытаются меня лечить тем, на что у меня аллергия. Это уже прогресс. — Прогресс? Виола, ты в больнице уже третью неделю! Третью! Я уже забыла, как ты выглядишь без этих синих полосок на запястьях. Виола смотрит на свои руки — действительно, синяки от капельниц и уколов не проходят уже давно. Кожа бледная, почти прозрачная, под ней — дорожки вен, иссечённых иглами. — Я выгляжу как обычно, — говорит она. — Как чучело, которое забыли в подвале. — Не смешно. — Немного смешно. — У тебя нет чувства юмора. — Я знаю. На пару секунд в трубке тишина — такая, когда оба не знают, что сказать, но молчать не хочется. Потом Кэрол вздыхает — тяжело, по-взрослому, хотя они обе знают, что Кэрол всегда была младшей по характеру. — Слушай, — Кэрол мнётся. — Я приду завтра. У меня смена утром, но к вечеру я освобожусь. Принесу тебе нормальной еды, а не эту больничную бурду. И книжку новую — про кактусы, представляешь? Нашла в магазине уценённую. — Кэрол, ты же знаешь, что я уже всё про кактусы прочитала. — А эта — про редкие. Про те, которые цветут раз в сто лет. Я подумала — тебе подойдёт. Ты же у нас терпеливая. Виола задерживает дыхание на секунду. Не потому, что приступ — потому что внутри что-то щиплет. Тёплое, неуместное, почти забытое. — Спасибо, — говорит она тихо. — Правда. — Не благодари, — Кэрол фыркает, но в её голосе проступает что-то мягкое. — Ты моя подруга-бедолага. Кто ещё тебя будет таскать по больницам и подкармливать печеньками? — Ты думаешь, меня выпишут завтра? — Должны. Ты же уже дышишь нормально? — Нормально. — Тогда выпишут. Я чую. — Ты ничего не чуешь, — Виола почти смеётся, но сдерживается. — Ты просто оптимистка. — А это одно и то же. Они болтают ещё минут десять — о пустяках, о планах, о том, что Кэрол вчера перевела деньги за аренду квартиры. Виола забыла, потому что в больнице память становится дырявой, как старый носок. Кэрол рассказывает о новом парне на кассе в магазине, где она работает, — о том, что он строит ей глазки, а она притворяется, что не замечает. Виола слушает, иногда вставляет короткие фразы, иногда просто мычит в трубку — чтобы Кэрол знала, что она здесь, что она слушает, что она не исчезла. Потом Кэрол надо бежать — смена, дела, взрослая жизнь, к которой они обе так и не привыкли. Они прощаются коротко, почти по-военному. — Держись там, ботаник, — говорит Кэрол. — Держусь, — отвечает Виола. Связь обрывается. Виола смотрит на телефон, на кактус, на потолок. Потом снова на телефон. Открывает чат с Кэрол — там сотни сообщений за последние три недели. Короткие: «Как ты?», «Дышишь?», «Ты жива вообще?». Длинные: «Я купила тебе тот чай, который ты любишь, принесу завтра», «Ты не представляешь, что вчера случилось, этот псих с кассы предложил мне сходить в кино», «Тётя сказала, что ты уже не ешь вообще, это правда?». Виола закрывает чат. Кладет телефон на тумбочку. Закрывает глаза. «У меня есть Кэрол. У меня есть тётя. У меня есть кактус. Этого достаточно», — думает она. Но внутри, где-то глубоко, в том месте, где не могут достать ни ингаляторы, ни врачи, что-то шевелится. Одиночество. Не то, которое лечится звонками подруги. То, которое лечится только одним — тем, чего у неё никогда не было. «Терпи, Виола», — говорит она себе. — «Ты умеешь терпеть. Это единственное, что ты умеешь по-настоящему хорошо». Дверь в палату открывается с шипением — таким привычным, что Виола перестала вздрагивать два года назад. Входит врач. Та самая, усталая, с кофейным пятном на халате и планшетом в руках. Виола уже выучила её имя — Маргарита — и даже запомнила, что у той двое детей и муж‑дальнобойщик, которого она видит раз в три месяца. Кэрол узнала это через подругу подруги — больничный телеграф работает без сбоев. — Виола? Как себя чувствуем? — голос у врача ровный, профессиональный, с ноткой усталости, которую невозможно скрыть. — Мы чувствуем себя нормально, — Виола не поднимает головы от книги. Определитель сорных растений она перечитывает в четвёртый раз, но легче от этого не становится — только почему-то спокойнее. — Сатурация упала вчера в три утра, к семи восстановилась. Я вызывала медсестру, она записала. Врач поправляет очки, щурится в планшет, что-то помечает стилусом. На её лице — привычная маска профессионального участия, которую Виола научилась читать как открытую книгу. — Я вижу. А что случилось? Виола наконец поднимает взгляд. Серые глаза — спокойные, почти скучающие. Бледное лицо, круги под глазами. Волосы завязаны в хвост, но несколько прядей выбились и лезут в лицо — у Виолы нет сил каждое утро заниматься причёской. — Приступ. Я услышала хрипы до того, как сработала тревога на мониторе. Сделала ингаляцию. Потом пришла медсестра, измерила давление, испугалась почему‑то и ушла. Врач кивает — слишком быстро, словно пропуская эту информацию мимо ушей. — Завтра утром возьмём кровь на аллергены. Ты не ела ничего необычного? — Нет. Я уже два года ем одно и то же, потому что на всё остальное у меня отёк Квинке. Вы знаете. Она знает. Врач знает. Все врачи в этой больнице уже знают — на Виолу завели толстую карту ещё в прошлом году, и с тех пор она разрослась до размеров небольшого романа. Результаты анализов, снимки, заключения, назначения, отмены назначений, новые назначения. Бесконечный круговорот диагнозов, которые никто не может облечь в окончательную формулу. Врач вздыхает. Меняет тему. — Как твоя лавка? Тётя справляется? Виола смягчается — чуть‑чуть, почти незаметно. — Да. Она прислала кактус. Говорит, скучает. Врач смотрит на чахлое растение, силясь найти в нём что‑то примечательное. Не находит, но профессионально изображает интерес. — Хорошо. Отдыхай. Завтра анализы натощак, так что после шести не ешь. — Я помню, — Виола смотрит врачу в спину, когда та выходит из палаты. Дверь шипит. Она не говорит «всё будет хорошо». Уже не говорит. После третьей госпитализации они пришли к молчаливому соглашению — никакой лжи. Никаких пустых обещаний. Только факты. Виола берёт телефон — входящий звонок от Кэрол. — Я не отвлекаю? — с ходу начинает Кэрол. Без приветствия, без предисловий — это правило у них тоже давно устоялось. — Нет, — Виола откладывает книгу, откидывается на подушку, закрывает глаза. Слушать Кэрол с закрытыми глазами легче — можно представить, что она не в больнице, а сидит на кухне в своей старой квартире, пьёт чай и смотрит, как Кэрол мечется между плитой и холодильником. — Что там врач сказала? — Кэрол звучит озабоченно, почти встревоженно. — Новые анализы? — Завтра. Кровь на аллергены. — Опять? — Кэрол возмущается — громко, эмоционально, как умеет только она. — Каждый месяц одно и то же. Они там совсем оборзели? У тебя венах скоро живого места не останется. — Уже не осталось, — Виола почти улыбается. — Но это не страшно. — Это страшно, Виола! Просто ты привыкла, потому что ты дура. Прости, но это так. Ты привыкла к иглам, привыкла к больницам, привыкла, что тебя колют и режут, но это не нормально! Понимаешь? Не нормально, когда девушка в двадцать с небольшим не может прожить без ингалятора! Виола молчит. Потому что Кэрол права. Потому что она действительно привыкла. И потому, что если не привыкнуть, можно сойти с ума. — Ты там плачешь? — осторожно спрашивает Кэрол, меняя тон. — Нет, — Виола открывает глаза, смотрит на потолок, на серые квадраты бетонных плит. — Я не плачу в больнице. — Глупое правило. — Устав, — Виола почти смеётся. — Мой личный устав. — Ладно, — Кэрол вздыхает. — Я завтра приду. Принесу печенье. Ты любишь? — Люблю. — И апельсины. Врачи говорят, витамин С полезен. — Врачи — идиоты, — цитирует Виола Кэрол из прошлого разговора. — Вот именно! — Кэрол хохочет, и этот смех — громкий, искренний, немного безбашенный — заставляет Виолу улыбнуться по‑настоящему. После звонка она долго смотрит на экран телефона, где застыла фотография — они с Кэрол на какой‑то дурацкой вечеринке, год или два назад. Виола тогда ещё не выглядела как привидение. Кэрол держит её за руку и корчит рожу. «У меня есть Кэрол», — повторяет Виола про себя. — «У меня есть тётя. У меня есть кактус». Она повторяет это пока не засыпает. Поздний вечер. Синеватые сумерки за окном сменились густой чернотой. Фонари светят жёлтыми квадратами на потолке, колышутся от ветра, создавая странные тени по углам. Виола не спит. Не потому, что не хочется — от мыслей слишком шумно в голове. Дверь шипит. В палату заходит медсестра Оливия — молодая, пухлая, с растрёпанными волосами, в нелепой шапочке, из которой то и дело выбиваются пряди. Она плюхается на край кровати, не спрашивая разрешения — они уже прошли эту стадию. — Не спишь, ботаник? — Не могу, — Виола закрывает книгу. Сегодня она так и не дочитала про корневища пырея. — Воздух сухой. — Я принесла увлажнитель из ординаторской. Поставлю в ноги. Оливия достаёт маленький пластиковый прибор, похожий на космическую тарелку, и ставит его у изножья кровати. Тонкое шипение холодного пара наполняет комнату. — Спасибо, — Виола смотрит, как поднимается пар. — Ты не обязана. — Знаю, — Оливия пожимает плечами. Не сюсюкает, не паникует, не врёт. За это Виола её и ценит. — Слушай, Виол. Ты в палате одна уже третью неделю. Тоска ж зелёная. Может, тебе скучно? Телевизор включить? Говорят, там новый детектив начали показывать. С убийствами, кровящей всякой. — Нет, — Виола качает головой. — От телевизора голова болит. — А что тебе радость приносит? Виола задумывается. Вопрос простой, но она так давно не слышала его в исполнении человека, который не является её лечащим врачом. — Когда в лавке всё растёт, — говорит она медленно. — Когда заходит покупатель и говорит: «Ваш фикус — лучший в городе». Когда я дышу полной грудью и не слышу хрипов. Пауза. Короткая, как вдох. — И когда я не в больнице. Оливия не говорит «всё будет хорошо». Не говорит «ты поправишься». Она знает — это были бы пустые слова. — Я звонила Кэрол, — вдруг говорит девушка. — Она просила передать, что завтра придёт. С печеньем и апельсинами. — Я знаю, — Виола почти улыбается, вспоминая длинный голос подруги, что звучал в трубке ещё днём. — Она мне звонила. Тоже рассказала про апельсины. — Хорошая у тебя подруга, — медсестра говорит это просто, без зависти. — Такая — если что, и труп из петли вытащит. Виола смотрит на телефон. На экране — уведомление от Кэрол, которое пришло пять минут назад, пока она разговаривала с Надей. Кэрол «Я тут подумала. Ты когда выйдешь, мы с тобой в кино сходим. Или в парк. Надо тебя снова к людям выводить, а то ты там в своих сорняках одичаешь» Ниже — смайлик. И ещё один. И гифка с котом, который смешно чихает. Виола не отвечает сразу. Она знает, что Кэрол не обидится на задержку — они давно уже прошли эту стадию, когда нужно отвечать мгновенно. — Хорошая, — соглашается Виола, убирая телефон. — Слишком хорошая для такой, как я. — Не ной, — Оливия щиплет её за руку — дружески, почти по‑сестрински. — Вы выживальщицы, два сапога. Держись. — Я всегда держусь. Это единственное, что я умею. Медсестра уходит. Свет в палате гаснет — остаются только зелёный огонёк на мониторе и синий — на увлажнителе. Виола лежит на спине, смотрит в потолок и слушает своё дыхание. Вдох. Выдох. Без хрипов. Сегодня хороший день. Телефон вибрирует. Опять Кэрол. Кэрол «Не спишь?»

Виола

«Уже нет».

Кэрол «Я тоже не сплю. Думаю о тебе. Вытаскивайся уже оттуда, ботаник. Мне без тебя скучно». Виола сжимает телефон в ладони, чувствуя тёплый пластик. Внутри — в том месте, где прячется одиночество — становится чуть легче. «Я вытащусь», — пишет она. — «Обещаю». Обещание, данное через экран. Разве это считается? Солнце врывается в палату вместе с утренней сменой. Жёлтое, тёплое, почти летнее — май всё‑таки взял своё, несмотря на хмурые прогнозы. Виола уже не в пижаме. На ней её обычная одежда — длинная юбка, кардиган с заплатками, шерстяные носки даже в мае — потому что в палатах всегда дует из вентиляции. Волосы заплетены в косу — туго, чтобы не лезли в лицо. На тумбочке — упакованный в пакет кактус, книги и несколько листов бумаги, которые Надя принесла на подпись. Телефон разрывается от сообщений. Кэрол «Я уже в пути. Печенье купила, апельсины нарезала. Ты готова?» Кэрол «Спрашиваю, потому что если нет — я всё равно приеду, ты уж извини» Кэрол «Виола, ответь, я волнуюсь» Виола улыбается. Пальцы скользят по экрану.

Виола

«Готова. Врач сказала, что можно. Жду у входа с кактусом»

Кэрол «С кактусом? Серьёзно? Ты выносишь кактус из больницы?»

Виола

«А ты сомневалась?»

Кэрол «Ни секунды. Ладно, через пятнадцать минут буду. Не вздумай уйти с кем‑нибудь другим!»

Виола

«С кем?»

Кэрол «Не знаю. С медбратом красивым. Там вроде новый появился»

Виола

«Я заметила. Он не в моём вкусе»

Кэрол «А кто в твоём?» Виола замирает с пальцем над экраном. Вопрос неожиданный — и не потому, что у неё нет ответа. Просто она никогда не думала об этом в категориях «вкуса». Слишком много лет её вкус определялся тем, на что у неё нет аллергии. В прямом смысле.

Виола

«Не знаю. Никогда не проверяла»

Кэрол «Это грустно, если честно. Ладно, вылезем из этой ситуации, потом разберёмся. Беги уже, ботаник!» Виола убирает телефон в карман кардигана, берёт в одну руку кактус, в другую — рюкзак с вещами. Оглядывает палату в последний раз. Белые стены. Пустая койка у окна. Монитор, который больше не пикает, потому что его уже отключили. В дверь заглядывает медсестра. — Готова, ботаник? — Готова. — Тогда вали отсюда, — Оливия улыбается, и в этой улыбке нет ничего профессионального — только человеческое. — Позвони Кэрол, когда доберёшься. А то она мне всю душу вытрясла за эту неделю. — Обязательно, — Виола кивает. Она выходит в коридор, проходит мимо поста. Кто‑то машет ей рукой, кто‑то отворачивается — каждый занят своим делом. Виола не обижается. Она здесь чужая. Как и всегда. На улице — солнце. Тёплый воздух пахнет пыльцой и землёй — тем самым запахом, который Виола готова вдыхать до бесконечности. Она закрывает глаза на секунду, позволяя этому запаху наполнить лёгкие. — Эй! — голос Кэрол разрывает тишину. — Стоять! Не смей умирать от счастья прямо на ступеньках, я не потащу тебя обратно! Виола открывает глаза. Кэрол стоит у раскрытой «Хонды» — той самой, цвета ржавчины — и машет рукой. На переднем сиденье виднеется пакет с печеньем и пластиковый контейнер с апельсинами. А на водительском — тётя. Мэри Тайлор, или просто Мэри, — женщина лет пятидесяти с небольшим, короткой стрижкой, веснушками на руках и вечно озабоченным выражением лица. Всю жизнь она проработала в цветочном магазине, пока тот не перешёл к ней по наследству от покойной сестры — Виолиной матери. С тех пор магазин стал её крепостью, а кактусы — молчаливыми союзниками в борьбе с депрессией, которая накатывала каждую осень. Тётя никогда не была ласковой. Ни с Виолой, ни с кем-либо ещё. Она выражала любовь через дело: вовремя оплаченные счета, привезённые в больницу чистые простыни, присланный с курьером кактус с короткой запиской. Слова давались ей тяжелее, чем поднятие тяжёлых горшков с землёй. — Ну что, — говорит тётя, когда Виола забирается на заднее сиденье рядом с Кэрол. В голосе — привычная хрипотца, смесь многолетнего курения — она бросила пять лет назад, но голос так и не восстановился, — и вечной усталости. — Как там, в мышеловке? — Как обычно, — Виола сжимает в руках кактус. — Полежала, подышала. Выжила. — Это главное, — тётя заводит двигатель. Машина чихает, дымит и начинает урчать — нехотя, будто тоже только что выписалась из больницы. — А то я уж думала, ты там с этими врачами совсем заговоришься. Они же дурью маются, анализы берут, а толку? Всё равно ты живучая, как сорняк. — Мэри, — Кэрол наклоняется вперёд, заглядывая водителю в лицо, — ну нельзя же так о сорняках! Виола — цветочек. Редкий. С особенными требованиями к почве. — Вот я про то и говорю, — тётя выруливает с парковки, ни разу не глянув в зеркало заднего вида — о чём Кэрол предпочитает не знать. — Редкий цветочек, который каждую весну в больницу на реанимацию. Давай, давай, пристегнитесь там. Только аварии мне не хватало для полного счастья. Виола пристёгивается, как и Кэрол. Кактус она держит на коленях, прижимая одной рукой, чтобы не упал. — Мы к тебе сразу, — говорит тётя, бросая быстрый взгляд в зеркало — наконец-то. — Или сначала в лавку заглянем? — Я хочу домой, — Виола смотрит в окно, где мелькают дома, тополя, знакомые с детства улицы. — В лавку завтра. Сегодня — отдохнуть. — И правильно, — кивает тётя. — А то ты после больницы худая, как жердь. Кормить тебя надо. Кэрол, ты там с пиццей успела? — Успела! — Кэрол хлопает пакетом, будто демонстрируя трофей. — Заказала до вашего приезда. С той начинкой, которую она любит. — У меня аллергия на помидоры, — напоминает Виола. — Я помню, — Кэрол вздыхает. — Заказала без помидоров. С сыром и грибами. И зелёным луком, потому что ты у нас травоядная. — Я не травоядная, — возражает Виола без особого энтузиазма. — Просто у меня выбор ограничен. — Ну-ну, — тётя скептически хмыкает, поворачивая на знакомую улицу. — Давно я тебя нормальной едой не кормила. В больнице небось одну манную кашу давали. — Давали, — соглашается Виола. — Я её кактусу отдавала. — Кактусу?! — Кэрол округляет глаза. — Ты кормила кактус манной кашей? — Он чахлый был, — говорит Виола. — Ему нужно было питание. — Ты ненормальная, — констатирует Кэрол, но без осуждения. Скорее с привычным уже восхищением. — Она у меня вся в мать, — добавляет тётя, не глядя на дорогу и это пугает Кэрол больше, чем разговор про манную кашу для кактуса. — Та тоже с цветами разговаривала. И с ними же спать ложилась. — Я не ложусь спать с кактусами, — тихо возражает Виола. — А фикус в спальне на что? — тётя усмехается — редкость для неё. — Ладно, приехали. Машина останавливается у старой пятиэтажки, где на первом этаже — цветочная лавка «Фиалка», а на втором — маленькая квартира, в которой Виола живёт с тех пор, как переехала к тёте после смерти матери. — Давай, — тётя выключает двигатель. — Вылезайте. Я сейчас чайник поставлю. Она выходит из машины первой, не дожидаясь ответа, и идёт к подъезду своей быстрой, энергичной походкой — той, которая досталась ей ещё с тех пор, когда она работала грузчицей в цветочном питомнике. Кэрол смотрит ей вслед. — Она у тебя молодец, — говорит Кэрол. — Строгая, но молодец. — Знаю, — Виола вылезает из машины, прижимая кактус. — Она просто не умеет иначе. — А ты умеешь? — Кэрол берёт её за свободную руку, помогая удержать равновесие — после трёх недель в больнице ноги всё ещё ватные. — Не знаю, — говорит Виола. — Но я учусь. Они идут к подъезду. Тётя уже открыла дверь и держит её, стоя на пороге. Смотрит на Виолу — долго, внимательно, будто проверяет, не научили ли врачи племянницу улыбаться по-другому. Не научили. Улыбка у Виолы всё та же — краешком губ, едва заметная, но настоящая. — Заходите, — говорит тётя, пропуская их внутрь. — И не стойте в дверях. Сквозняк. Они заходят. Дверь захлопывается. Квартира пахнет домом. Старыми книгами, сушёными травами — тётя вешает их пучками на кухне для «ароматерапии» — и чем-то сладковатым, неуловимым. Виола закрывает глаза на пороге и просто стоит так несколько секунд, вдыхая этот запах. — Ты чего застыла? — Мэри уже гремит чайником на кухне. — Проходи, садись. — Сейчас, — говорит Виола. Она открывает глаза, ставит кактус на подоконник — рядом с огромным фикусом, который тянется к потолку. Смотрит на них секунду, потом кивает. — Давай, — шепчет сама себе. — Ты дома. — Виола! — голос Кэрол из кухни. — Иди сюда, я без тебя пиццу резать не буду, вдруг ты захочешь по-своему! — Иду, — отвечает Виола и идёт на голос. По пути гладит фикус — огромный, почти под потолок, свидетель всей её жизни в этой квартире. «Всё будет,» — думает она. — «Может быть, не хорошо. Может быть, не легко. Но будет. А значит — я смогу». На кухне тётя уже разливает чай по кружкам — в любимую Виолы, с треснувшим кактусом на боку. Кэрол раскладывает пиццу на тарелки, пододвигает стул. — Садись, ботаник, — говорит Кэрол. — Ешь. И не вздумай отдавать эту пиццу кактусу. — Не вздумай, — подтверждает Мэри, ставя чай перед Виолой. — Я тебя кормить до нормы буду, так и знай. Виола садится. Берёт кусок пиццы. Делает маленький укус. Жуёт — медленно, потому что желудок отвык от нормальной еды. — Вкусно, — говорит она. — Конечно вкусно, — Кэрол складывает руки на груди. — Я же заказывала. — Спасибо, — Виола смотрит на подругу, потом на тётю. — Спасибо вам. — Не благодари, — бурчит тётя, отворачиваясь к плите, хотя на плите ничего не готовится. — Ты своё ещё отработаешь в лавке. — Отработаю, — говорит Виола. — Обещаю. «Обещания, данные родным, — самые сложные, — думает она. — Но я их выполняю. Всегда». За окном шумят тополя. Солнце садится, заливая кухню оранжевым светом. Виола сидит между двумя самыми близкими людьми, ест пиццу и никуда не спешит. Сегодня — не надо.