Выживальщица

Цветочная лавка «Фиалка» встречает Виолу запахом влажной земли, зелени и чего-то сладковатого — кажется, расцвела очередная орхидея на подоконнике. Виола замирает на пороге, вдыхая этот воздух полной грудью — насколько позволяют её лёгкие. Никаких хрипов. Хороший знак. Тётя уже внутри — гремит лейками, переставляет горшки, ворчит на что-то себе под нос. Услышав шаги, оборачивается. — Ну вот, — говорит она, поправляя передник. — Явилась. — Смотрит на Виолу с ног до головы изучающим взглядом, будто проверяет, хорошо ли та прибавляет в весе после больницы. — Бледная ещё, но хоть не кашляешь. — Не кашляю, — подтверждает Виола, вешая рюкзак на крючок у входа. Кактус она уже поставила на подоконник — рядом с фикусом, который тянется к потолку. — Чем помочь? — Помочь ей, — Мэри вздыхает, протягивая фартук. — Только из больницы, а уже работать. Садись пока, цветочки полей. И не переусердствуй, задохнёшься ещё от усердия. Виола надевает фартук — выцветший, в пятнах земли и зелёнки — и берёт лейку. Вода — отстоянная, комнатной температуры, потому что холодная для корней — смерть. Она знает это лучше любого учебника ботаники. Лавка маленькая, заставленная горшками и стеллажами до потолка. Фикусы, кактусы, суккуленты, несколько орхидей на отдельной полке — тётя называет их «капризными барышнями» и разговаривает с ними шёпотом, чтобы нервы не трепали. Есть и новинка — монстера, которую привезли на прошлой неделе. Виола задерживается у неё дольше всего. — Ты с ней осторожнее, — замечает тётя, не глядя. — Дорогая. Сломаешь — из твоей зарплаты вычту. — Какой зарплаты? — уточняет Виола. — Я здесь за еду и жильё работаю. — Вот и будешь есть аккуратно, чтобы не ломать ничего, — хмыкает женщина, но в её голосе нет настоящей строгости. Виола улыбается. Проводит пальцем по широкому глянцевому листу монстеры, смахивая пыль. Растение довольно шуршит — или ей только кажется. «Монстера, — думает она. — Такое странное название. Будто монстр. Но какой же это монстр? Ты просто растение. Ты не можешь никому навредить. В отличие от нас». Она не знает, почему эта мысль приходит ей в голову. Может быть, отголоски больничных кошмаров — или просто усталость. — Виола! — голос Кэрол врывается с улицы вместе со звоном колокольчиков на двери. — Ты здесь! Я думала, ты ещё спишь! Кэрол влетает в лавку как ураган — растрёпанная, раскрасневшаяся, в нелепой жёлтой куртке, которая совершенно не идёт её рыжим волосам. В руках — пакет с печеньем. — Я не сплю, — Виола отставляет лейку, принимает объятия. — Я работаю. — Работает она, — Кэрол фыркает, отстраняясь. — Ты только выписалась! Мэри, вы бы ей дали отдохнуть! — Я даю, — тётя не оборачивается, перебирая горшки. — Она сама не хочет. — Конечно не хочет, — Кэрол берёт Виолу за руку, уводит от монстеры. — Пойдём, я тебя чаем напою. У нас разговор есть. — Какой разговор? — Виола позволяет увести себя в подсобку — маленькую комнатку за лавкой, где стоит старый диван, электрический чайник и полки с книгами по ботанике. — Не такой страшный, — Кэрол усаживает её на диван, сама включается в поиски кружек. — Ты что, подругу уже не рада видеть? — Рада, — Виола смотрит, как Кэрол гремит посудой. — Просто устала. — Вот я и говорю — отдохнуть тебе надо! — Кэрол наливает кипяток в кружки, добавляет заварку. — А не в земле копаться. — Копаться в земле — это и есть мой отдых, — возражает Виола. — Ну разумеется, — вздыхает Кэрол, садясь рядом. — Ладно, не будем спорить. Я по делу пришла. Она делает глоток чая, морщится — горячо. — У меня билеты есть. В цирк. Виола поднимает бровь. — В цирк? — Ну да, в цирк, — Кэрол достаёт из кармана два ярких билета с изображением клоуна. — Слышала, там представления знатные. Страшные. Хоррор-цирк, типа. Ты же любишь ужастики. Виола берёт билет, разглядывает. Фиолетовый клоун с широкой улыбкой. Красный клоун с ножами. Зелёный кукольник. И огромная фигура в маске чумного доктора. — Когда? — спрашивает она. — В субботу. Пойдём? Виола молчит. В субботу она планировала пересаживать фикусы и отсыпаться после первой рабочей недели. Но Кэрол смотрит с такой надеждой, что отказать просто невозможно. — Пойдём, — говорит Виола. — Отлично! — Кэрол хлопает в ладоши. — Я чувствую, это будет что-то! Она не ошибается. Но совсем не так, как она думает. Суббота выдаётся холодной для мая. Небо затянуто серыми тучами, мелкий дождь моросит с утра, к вечеру переходит в противную изморось. Виола идёт домой после смены в кафе — той самой дневной работы, где она подаёт кофе и улыбается клиентам, пряча усталость за наигранной вежливостью. Сегодня она не в форме, а в своём — кардиган с заплатками, длинная юбка, шерстяные носки и резиновые сапоги, потому что лужи после дождя — её главные враги. Лёгкие всё ещё не в полном порядке, и сырость даёт о себе знать — в груди чуть посвистывает, но Виола не обращает внимания. Ингалятор в кармане, всё под контролем. Она сворачивает в переулок — короткая дорога к дому. Узкий, плохо освещённый, пахнет мокрым асфальтом и кошачьей мочой. Виола не боится таких мест — в её состоянии бояться глупо, потому что настоящая опасность живёт в её собственных лёгких, а не в тёмных переулках. Поэтому она не ускоряет шаг, когда слышит голоса. — Эй, урод! Слышишь меня? — Лицо своё покажи, клоун! Виола останавливается. Впереди, у стены, трое мужчин — пьяные, судя по запаху и походке — прижали кого-то к кирпичной кладке. Человек в красной одежде — или красном костюме — закрывается руками, не издавая ни звука. Только плечи дрожат. Никто не кричит «помогите». Никто не зовет на помощь. — Что, язык проглотил? — один из мужиков хватает жертву за ворот. Красная тряпка разворачивается. Виола видит: клоун. Не карнавальный, не детский — настоящий клоун, с белым гримом, с чёрными разводами на щеках, похожими на слёзы. Но грим размазан, и под ним — обычное лицо, испуганное, потерянное. Глаза — красные, воспалённые, словно от слёз. Или от чего-то другого. Виола не думает. Она просто подходит ближе и говорит спокойно, даже скучающе: — Отстаньте от него. Мужики поворачиваются. Виола видит их лица — опухшие, глупые, с мутными глазами. Типичная вечерняя агрессия, подогретая дешёвым алкоголем. — Чего? — один из них щурится. — Ты чья, девочка? — Он просто артист, — Виола кивает на клоуна. — Идёт домой после работы. Дайте ему пройти. — Мы ему дадим, — другой мужик скалится, и от его улыбки несёт перегаром. — Он нам представление не показал. — Не смешно, — невозмутимо говорит Виола. — У меня астма. Если я сейчас начну задыхаться, вызовут скорую. А скорая привозит полицию. Вам это надо? Они мутно переглядываются. Виола не двигается, не кричит, не размахивает руками. Стоит, сложив руки на груди, и смотрит на них с таким спокойствием, будто провожает надоедливых покупателей из цветочной лавки. Срабатывает. Или просто им надоедает. — Пошли, — бросает главный, сплёвывая под ноги. — Тут не интересно. Они уходят, грязно матерясь. Виола ждёт, пока их шаги стихнут, потом поворачивается к клоуну. Тот всё ещё прижат к стене, смотрит на неё расширенными глазами. Дрожит мелкой дрожью, сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Ты как? — спрашивает Виола. — Идти можешь? Клоун не отвечает. Просто смотрит. Виола замечает, что он не говорит. За все время, пока пьяные мужики глумились, он не издал ни звука — не кричал, не звал на помощь, даже не заскулил. Только закрывался руками и дрожал. — Ты немой? — уточняет Виола. Клоун медленно кивает. — А идти можешь? Снова кивает. Но не двигается. — Тебя проводить? Клоун замирает. Смотрит в её лицо несколько долгих секунд — так, будто пытается запомнить каждую черту. Потом кивает. — Тогда пошли, — Виола протягивает руку. — Ты в цирке живёшь? Я слышала, вы приехали на прошлой неделе. Клоун берёт её руку — осторожно, будто боится сломать. Кивает. — Я провожу, — говорит Виола. — Тут недалеко. Они идут по мокрому асфальту. Виола не оборачивается, не ускоряет шаг, не задаёт лишних вопросов. Просто идёт рядом и держит его за руку — холодную, с длинными пальцами, на которых Виола замечает странные, слишком острые ногти. Она не спрашивает. «Монстры не всегда живут в тёмных переулках», — думает она. — «Иногда по ним проходят другие монстры». Она не знает, что это пророчество. Цирк стоит на окраине — несколько разноцветных шатров, трейлеры, запах мокрой ткани и чего-то сладковатого, похожего на карамель. Запах попкорна, который не успели продать, смешивается с запахом намокшей земли и металла. Виола останавливается у ворот, отпуская руку клоуна. — Ты дошел, — говорит она. — Дальше сам? Клоун не уходит. Стоит, смотрит на неё тем же странным взглядом — благоговейным, почти безумным. — Что? — улыбается Виола. Клоун жестом показывает «подожди», осматривается, прислушивается. И широко улыбается. — Думаю, мы одни, — шепчет он, Виола удивленно приподнимает брови. — Как вас зовут, моя леди? — Виола, — говорит она. — А тебя? — Пьеро к вашим услугам, — он театрально клонится, очень изящно, профессионально. — Моя роль молчаливый клоун, но думаю могу позволить себе одно исключение. Виола улыбается краешком губ. — Сценический образ, значит. — Произносит она, хмыкая, — Что ж Пьеро, будем знакомы, но я пойду. Мне завтра рано вставать. Он хватает её за рукав — не сильно, но настойчиво. — Спасибо. Ты спасла меня. Я буду тебя искать. — Не надо меня искать, — качает головой Виола. — Я сама скоро приду. Моя подруга очень хотела прийти к вам на представление. Там и увидимся. Она достаёт из кармана яркий клочок бумаги — тот самый билет, который ей подарила Кэрол. Пьеро узнаёт его и замирает — так, будто увидел призрака. Потом расплывается в улыбке — широкой, почти детской, но с чем-то нездоровым в глубине глаз. Виола не замечает. Она устала, хочет спать, и её лёгкие начинают посапывать от сырости. — Всё, — говорит она. — Пока, Пьеро. Она уходит, не оборачиваясь. А он стоит у ворот и смотрит ей вслед, пока её фигура не растворяется в сумерках. На следующий день после той ночи Виола открывает цветочную лавку, надевает фартук и начинает перебирать горшки — проверять, не пересохла ли земля, не появилась ли плесень. Мэри ушла по делам, оставив Виолу одну — доверяет, несмотря ни на что. Колокольчики на двери звенят. — Мы закрыты до обеда, — говорит Виола, не оборачиваясь. — Приходите после двух. Никто не отвечает. Только слышно чьё-то дыхание — тяжелое, с присвистом. Она оборачивается и видит Пьеро. Красный клоун стоит на пороге, впуская в лавку холодный воздух. С гримом, но даже с ним проступают тёмные круги под глазами, и тонкие, почти прозрачные губы. Длинные белые волосы распущены, падают на плечи. Он выглядит так, будто не спал несколько ночей — но при этом смотрит на неё с таким восторгом, будто она — ожившая икона. — Пьеро? — удивляется Виола. — Ты как здесь? Он молчит, оглядывается. — Здесь никого нет, только я. Клоун снова широко улыбается, звенит своими бубенчиками. — Я нашёл твою лавку. Спросил у людей. — Зачем? Он наклоняет голову смущенно. — Поблагодарить. И увидеть тебя. — Ты уже поблагодарил, — Виола ставит горшок на место, вытирает руки о фартук. — Можешь идти. Пьеро не уходит. Стоит на пороге, смотрит. В его глазах — что-то, похожее на обожание, но слишком сильное, слишком болезненное, чтобы быть здоровым. Виола вздыхает. Ей жалко его — такого странного, такого потерянного. Может быть, он одинок. Может быть, в цирке у него нет друзей. — Ладно, — говорит она. — Раз пришёл — садись. Только не мешай. Она показывает на старый стул в углу — скрипучий, с облезшей обивкой. Пьеро садится, словно собака, которой разрешили войти в дом. Складывает руки на коленях и замирает — наблюдает, как Виола пересаживает фикусы и поливает кактусы. — Вот, смотри, — она показывает ему новую рассаду. — Это петунии. Будут цвести в июле. Если, конечно, я их не угроблю. Пьеро внимательно смотрит на рассаду, потом на Виолу. Мысли читаются на его лице: он хочет что-то сказать, но не может. — А почему ты всегда носишь свой костюм? — Виола садится на корточки, проверяет влажность почвы. — И грим? Мы же сейчас не в цирке. Пьеро смотрит на свои руки, потом на неё. — Я всегда должен быть в образе, миледи. — Зачем? Он не отвечает. Только улыбается — той самой широкой улыбкой, от которой мурашки бегут по коже. Но у Виолы не бегут. Она просто кивает и возвращается к своим растениям. «Странный, — думает она. — Но безобидный, наверное». Она не знает, как ошибается. С того дня Пьеро приходит в цветочную лавку почти каждый день. Иногда — утром, перед тем как цирк открывается на представления. Иногда — днём, когда у Виолы перерыв между кафе и лавкой. Иногда — под вечер, когда она уже сворачивает горшки и подметает пол. Он садится на свой стул и просто сидит. Молчит. Наблюдает. Иногда, если Виола просит помочь, он подаёт лейку или переставляет тяжёлые горшки — делает это осторожно, будто боится что-то сломать. — Ты как растение, — говорит ему однажды Виола. — Сидишь на одном месте и требуешь воды. Она ставит перед ним стакан воды. Пьеро пьёт, не отрывая взгляда от её лица. Ставит стакан на место и снова замирает. — У тебя в цирке скучно? — спрашивает она. Он пожимает плечами. — Или ты просто не хочешь туда возвращаться? — Хочу быть там, где ты. Виола вздыхает, качает головой. — Ты странный, Пьеро. Он улыбается — и в этой улыбке столько счастья, сколько Виола не видела ни на одном человеческом лице. — Странный, — произносит он тихо. — Но тебе нравится. — Я не говорила, что мне нравится. — Ты не прогоняешь. Виола задумывается. Он прав. Она не прогоняет его. Может быть, потому что в её жизни так мало людей, которые просто сидят рядом и не требуют ничего, кроме права быть. Может быть, потому что она понимает одиночество, даже когда оно прячется за яркой клоунской маской. Однажды Пьеро приходит не с пустыми руками. В его руках — два билета, таких же ярких, как тот, что дала Кэрол. Он протягивает их Виоле с таким видом, будто вручает ключи от королевства. — У меня же уже есть билеты, — напоминает Виола. — Кэрол дала. Пьеро настаивает. — Это особенные. Лучшие места. — Лучшие места — это первые ряды. Ты об этом? Пьеро кивает. Виола берёт билеты, рассматривает. На них — изображение Пьеро, но в другом ракурсе: он держит в руках ножи, и лицо его скрыто тенью. — Хорошо, — говорит Виола. — Я передам Кэрол. Придём. Пьеро сияет. Хлопает в ладоши — неслышно, но выразительно. — Ты очень рад, — замечает Виола. — Почему? — Потому что ты увидишь мой мир. И, может быть, захочешь остаться». — Я не могу остаться в цирке, Пьеро. У меня работа. И тётя. Он кивает, не настаивает. — Ты можешь приходить, когда захочешь. Я буду ждать. Виола не знает, что ответить. Просто кивает и прячет билеты в карман. «Я приду, — думает она. — Но только из любопытства. И ради Кэрол». В субботу вечером Виола и Кэрол стоят у входа в цирк. Пахнет попкорном, мокрой тканью и чем-то сладким — кажется, где-то продают сахарную вату. Разноцветные огни гирлянд мигают в сумерках, выхватывая из темноты лица прохожих — обычных людей, которые пришли развлечься. — Как думаешь, что там внутри? — Кэрол вертит головой, разглядывая шатры. — Говорят, очень страшно. — Увидим, — Виола поправляет косу. На ней сегодня тёплый свитер и удобные ботинки — она знает, что стоять придётся много, а лёгкие всё ещё капризничают после недавней болезни. Пьеро встречает их у входа — в полном гриме, с чёрными разводами на щеках. В руках — колода карт, хотя представление у него другое. Он кланяется, приглашая их внутрь. — О, это тот самый? — шепчет Кэрол на ухо Виоле. — Которого ты спасла? — Да, — кивает Виола. — Он на тебя смотрит как на божество, ты в курсе? — Не говори ерунды. Но Кэрол права. Пьеро смотрит на Виолу так, будто она — солнце, взошедшее в пасмурный день. Кэрол это замечает, Виола — предпочитает не замечать. Представление Пьеро — метание ножей. Шатёр полон зрителей, все затаили дыхание, когда клоун достаёт длинные, остро заточенные лезвия. Кэрол вздрагивает от каждого взмаха — ножи пролетают в сантиметре от лица ассистентки или от манекена — Виола не может разобрать в полутьме. Виола смотрит спокойно. Она видела страшнее вещи — свою собственную задыхающуюся тень в зеркале во время приступа, неподвижное лицо матери в гробу, тёмные круги под глазами врача, который не знает, как её спасти. Металлический блеск ножей её не пугает. Пьеро замечает это. Он специально кидает нож так, чтобы тот пролетел в опасной близости от Виолы — она даже не моргает. Только улыбается краешком губ. «Она не боится», — думает Пьеро. — «Она идеальна». В конце представления он раскланивается — и бросает в сторону Виолы бумажную розу, сложенную из программки. Кэрол перехватывает её первой, с любопытством разворачивает. — Тут написано… — шепчет она. — «Для моей леди». Виола берёт розу, прячет в карман. Не хочет обижать его отказом. После представления Пьеро подходит к ним, всё ещё тяжело дыша после ножей и поклонов. Он жестами показывает, что у них есть выбор: какой шатёр посетить дальше. — А что там? — спрашивает Кэрол. Пьеро подводит их к афише. Три шатра: зелёный (Арлекин), синий (Билетёр) и бирюзовый (Доктор). — Бирюзовый, — выбирает Кэрол, не читая описания. — Самый красивый цвет. Пьеро замирает на секунду, потом кивает. Глаза его — ревнивые, тревожные. Он не хочет, чтобы Виола шла в шатёр Доктора. Но он не может ей запретить. — Мы пойдём вдвоём? — уточняет Виола. Пьеро кивает. Провожает их до входа в бирюзовый шатёр, где их встречает высокая фигура в синем костюме — Билетёр. Тот молча проверяет билеты и открывает полог. — Удачи нам, — шепчет Кэрол, входя внутрь. Виола идёт за ней, не оглядываясь. А Пьеро остаётся снаружи — сжимает кулаки и сглатывает подступившую к горлу горечь. «Не трогай её», — мысленно обращается он к Доктору. — «Она моя». Но Доктор его не слышит. И представление начинается. Внутри шатра темно и пахнет лекарствами — знакомый запах, почти домашний для Виолы. Свет падает сверху узким лучом, выхватывая из темноты операционный стол, кушетку, шкафы с инструментами и огромную фигуру в плаще и маске чумного доктора. — Добро пожаловать на осмотр, — голос у Доктора низкий, спокойный, почти ласковый. — Прошу садиться. Кэрол и Виолу привязывают к стульям — не больно, но надёжно. Кэрол дёргается, но Виола сидит неподвижно. — Не бойтесь, — говорит Доктор, беря в руки блестящий скальпель. — Я просто проверю, все ли у вас органы на месте. Он подходит к Кэрол первой — та зажмуривается, когда он касается её шеи холодным стетоскопом. Она дрожит. После Доктор что-то записывает, констатирует: — Дыхание чистое. сердцебиение учащенное. Нужно более детальное обследование… — Доктор взял скальпель и это была его ошибка. Кэрол боялась острых предметов до дрожи, а всякие скальпели тем более. Она забилась на стуле — дёрнулась всем телом, попыталась вырвать руки из ремней, закричала тонко, по-детски. Потом всхлипнула один раз, коротко, и обмякла. Голова свесилась набок, челюсть отвисла, руки безвольно повисли вдоль тела. Виола видела, как подруга ещё дышит — животом, редко, но ровно. Просто обморок. — Она жива? — спросила Виола. Голос беспокойный, она не успела успокоить подругу. Но голос был тихий — она не повышала его специально — в таких местах кричать глупо, только хуже. — Да, — ответил Доктор из-под маски. Глухо, ровно, с той особенной интонацией, которая не терпит возражений. — Обморок. Рефлекторное. — Ну и хорошо. — Виола повела плечами — насколько позволяли ремни, притянутые к подлокотникам. — Извините за неё. Нервы слабые. И воображение богатое. Он не ответил. Несколько секунд стоял неподвижно, только клюв маски чуть наклонился — будто он разглядывал её. Потом подошёл ближе. Остановился напротив. Теперь между ними было меньше метра. Смотрел сквозь прорези — сначала на Кэрол, потом на неё. Тяжело, изучающе, как рассматривают вещь, о которой ещё не решили — оставить или выбросить. — А у тебя, — сказал он, и в голосе проскользнуло что-то новое, — нервы крепче? — Не знаю, — сказала Виола честно. — Я не проверяла. Он выждал паузу — длинную, давящую. Потом сказал: — Проверим. Он развернулся и отошёл к стеллажу, стоявшему у стены. Виола слышала, как звякнул металл, как что-то скользнуло по деревянной полке. Он вернулся с маленьким фонариком в руке — чёрным, цилиндрическим, с узкой линзой. Сел на корточки перед её стулом — тяжело, с хрустом коленей, — так, чтобы их лица оказались почти на одном уровне. Теперь она видела его глаза сквозь прорези маски — светлые, почти бесцветные, с вертикальными зрачками. Нечеловеческие. — Смотри сюда, — сказал он. — Не моргай. Он включил фонарик и посветил ей в глаза — сначала в правый, потом в левый. Ярко, прицельно, с той профессиональной бесцеремонностью, которая бывает у окулистов со стажем. Лампочка была жёсткой, холодной — свет резал по сетчатке. Виола не отворачивалась. Только глаза защипало, и по щекам потекли слёзы — рефлекторные, не от страха. Она стерпела, проморгалась, но не отвела взгляда. Он выключил фонарик. — Реакция нормальная, — сказал он. — Зрачки сужаются. Хорошо. Он убрал фонарик в карман плаща. Потом протянул руку к её лицу — медленно, чтобы она видела. Большим и указательным пальцами взял её за подбородок. Пальцы были холодными даже через перчатки. — Открой рот, — сказал он. Она открыла. Он наклонился — маска почти коснулась её лица — и посмотрел. Света было достаточно, чтобы разглядеть горло. Он водил взглядом, как врач на приёме, только без зеркальца и шпателя. Потом отпустил её подбородок. — Горло чистое, — сказал он. — Язык не обложен. Пьёшь достаточно? — Пью, — сказала Виола. — Воду. Чай. Кофе не люблю. Он выпрямился, нависая над ней чёрной тенью. — Кофе не полезно, — сказал он как бы между прочим, ровным голосом. — Особенно с твоим дыханием. Она промолчала. Только чуть прищурилась. Он отошёл к столу — деревянному, заставленному склянками и инструментами. Видела, как его рука снова скользнула к стетоскопу — старому, с потёртой мембраной. Он вернулся, наклонился, приложил мембрану к её груди поверх тонкой кофты — сначала справа, потом слева. Холод металла прошёл сквозь ткань. — Дыши, — сказал он. — Глубже. Не так быстро. Ещё. Она дышала — глубоко, ровно, так, как её учили на сеансах дыхательной гимнастики. Не кашлянула, не сбилась, не зажмурилась. Легко поднимались и опускались. Он слушал — долго, сосредоточенно, наклонив голову. — Хрипов нет, — сказал он, отнимая стетоскоп. — Но выдох укорочен. Знаешь, что это значит? — Знаю, — сказала она. — Что лёгкие не до конца расправляются. Он убрал стетоскоп на стол. Вернулся, встал перед ней, скрестив руки на груди. Смотрел сверху вниз, не отрываясь. — Ты не похожа на туристов, — сказал он. — Которые приходят пощекотать нервы. Ты знаешь, что говоришь. — Я много времени провела в больницах, — сказала Виола. — Насмотрелась. Наслушалась. — Диагноз? Она замялась на секунду. Потом сказала — буднично, как называют марку чая: — Бронхоэктатическая болезнь. Врождённая. Плюс хроническое обструктивное. Врачи до сих пор спорят, что первично. Он кивнул — один раз, коротко, с уважением, которое она не ожидала увидеть у человека в клювастой маске. — Я примерно так и думал, — сказал он. — По цвету кожи, по глубине дыхания, по тому, как ты сидишь — сутулишься, освобождаешь диафрагме место. И по рукам. — По рукам? — она удивилась и опустила взгляд на свои кисти, пристёгнутые к подлокотникам. — Пальцы в виде барабанных палочек, — сказал он. — Признак хронической гипоксии. Давно? — Сколько себя помню, — сказала она. Он снова кивнул, задумчиво. Потом спросил, чуть наклонив голову: — А работа в цветочном? Пыльца, земля, споры. Не боишься, что спровоцирует? — И только черт знает как он понял. Возможно, из-за запаха травы и земли, что буквально прилипал к Виоле после работы. Или по земле под ногтями. — Боюсь, — сказала она. — Но без работы никак. И антигистаминные пью. И маску ношу. И ингалятор всегда с собой. — Умно, — сказал он. В голосе — ни насмешки, ни одобрения. Просто констатация. — Опытно, — поправила она, чуть поведя бровью. Он ничего не сказал. Выпрямился во весь рост, развернулся и отошёл к ящику — металлическому, медицинскому, который она не заметила раньше. Ручка щёлкнула. Он достал шприц — одноразовый, в прозрачной упаковке. Разорвал её руками — быстро, привычно, — и надел иглу. В его руке он блеснул, переливаясь под лампой. Виола следила за движением — спокойно, без напряжения. — Уколов боишься? — спросил он, поворачиваясь к ней. Шприц он держал так, чтобы она видела. — Нет, — сказала она. — Но навряд ли мне это поможет. Если это не адреналин или не эуфиллин, толку не будет. Он замер, опустив руку со шприцем. Посмотрел на неё — сквозь прорези, долго, изучающе. — Догадливая, — сказал он. — Нет, — она покачала головой. — Просто меня кололи тысячу раз. Я знаю, что работает, а что нет. Ваша вода с солью мне не нужна. Он усмехнулся — коротко, хрипло, из-под маски. Виола увидела, как дёрнулись его плечи — один раз. Убрал шприц, положил на стол. Потом, не глядя, с той же привычной лёгкостью достал скальпель. Короткое лезвие, чёрная рукоятка. Он взял его как ручку, подошёл к ней вплотную и медленно, почти ласково, приставил плашмя к её предплечью. Не лезвием — холодной стороной. — А если порежу? — спросил он. Голос тихий, почти шёпот. Наклонился так, что маска оказалась в сантиметре от её лица. — Не порежете, — сказала она. Не отодвинулась. — Почему? — спросил он. — Потому что я не дёргаюсь, — сказала она. — И не кричу. Вам неинтересно резать тишину. Скальпель замер. Он держал его ещё несколько секунд — пять, шесть, семь. Виола сидела неподвижно. Смотрела на лезвие. Потом перевела взгляд на его глаза — сквозь прорези маски. Он моргнул первым. Он убрал скальпель. Положил на стол рядом со шприцем. Отошёл на шаг, потом на два. Стоял, чуть покачиваясь, заложив руки за спину. — Ты странная, — сказал он. — Я больная, — ответила она. — Это объясняет большинство странностей. Он хмыкнул — но не насмешливо, скорее устало. Опустился на край стола, скрестил руки на груди. Чёрный плащ распахнулся, обнажив черную рубашку. — Давление у тебя, наверное, низкое, — сказал он, глядя куда-то мимо неё. — И гемоглобин скачет. Лёгкие не добирают кислород, сердце перегружается. Спишь плохо. Иногда просыпаешься от того, что нечем дышать. Она смотрела на него, не отрываясь. — Да, — сказала она. — Всё так. — Врачи говорят, что нужно больше двигаться, но не переутомляться. Дышать свежим воздухом, но не холодным. Есть витамины, но не цитрусовые, потому что они могут вызвать отёк. — Он сделал паузу. — И всё равно ничего не помогает окончательно. Она молчала. Потом сказала тихо: — Вы меня пять минут осматривали. Без анализов, без кардиограммы. Как вы… Он поднял на неё глаза. Вертикальные зрачки расширились. — Опыт, — сказал он. — Вижу то, что люди не замечают. И слышу то, о чём они молчат. Она не знала, что ответить. Просто сидела, глядя на него. В шатре было тихо — только потрескивала лампа да дышала в углу Алиса. Он наклонил голову — медленно, по-птичьи. Маска чуть склонилась, блеснула в свете. — Музыку какую слушаешь? — спросил он. Вопрос повис в воздухе — неожиданный, почти неуместный после всего, что было. После фонарика, шприца, скальпеля, разговора о диагнозе. Виола моргнула два раза. — Deep Purple, — сказала она наконец. — Старый. С органом. Он кивнул — одобрительно, коротко, как учитель, услышавший правильный ответ. — А я Slayer, — сказал он. — Тоже неплохо, — сказала она, чуть приподняв уголок губ. Он снова издал тот короткий хриплый звук — не то смешок, не то кашель. Потом оттолкнулся от стола, выпрямился и махнул рукой в сторону Алисы. — Ладно, — сказал он. — Забирай свою подругу. После представления Доктор помогает вынести обморочную Кэрол на свежий воздух. Виола держит её за руку, гладит по голове. — Она очнётся через минуту, — говорит Доктор. — Просто испуг. — Спасибо, — Виола поднимает на него глаза. — Вы очень помогли. — Я не помог. Я напугал. — Вы сделали свою работу. А я успокою подругу. Вместе — помощь. Доктор усмехается под маской. Она не видит, но чувствует — по лёгкому наклону головы. — Вы заметили, что я работаю в цветочном, — говорит Виола, показывая на горшки у входа в шатёр. — Вы тоже выращиваете что-то? — Кактусы, — Доктор мнётся. — Редкие. — Можно посмотреть? Он удивлён. Никто никогда не просил. Никто не интересовался. — Днём, — говорит он. — Когда нет представления. Вход с обратной стороны шатра. — Спасибо, — Виола улыбается. — Я зайду. Она подхватывает очнувшуюся Кэрол под руку и уводит к выходу. Доктор смотрит ей вслед, пока её силуэт не растворяется в толпе. «Странная», — думает он. — «Совсем не боится. И пахнет лесом. И не смотрела на мои руки с отвращением». Он заходит в шатёр, садится на стул, снимает маску. Трёт переносицу — маска давит, но он привык. — Док, — из тени выходит Арлекин, который наблюдал за всей сценой. — Ты чего? — Ничего, — Доктор поправляет воротник плаща. — Просто… интересно. — Не заводись, — бросает Арлекин, прежде чем уйти. — Она человек. А люди кончаются плохо. Доктор молчит. Смотрит на свои огромные руки, покрытые старыми шрамами. Потом переводит взгляд на горшки с кактусами. — Кончаются, — повторяет он тихо. — Но не сейчас.