Выживальщица

Виола выныривает из темноты не плавно, а рывком — будто кто-то вытаскивает её за волосы из ледяной воды. Сознание возвращается частями: сначала звук — мерный писк кардиомонитора, от которого закладывает уши. Потом запах — больница, дешёвый антисептик и чужое постельное белье. И только потом — тело. Голова — как чугунная болванка. Каждый пульс отдаётся в затылке глухим молотом. Во рту сухо, язык распух, и она чувствует его только краем — потому что всё остальное перекрывает пластиковая трубка, идущая из горла. Рвотный рефлекс накатывает слабой волной, но не пересиливает слабость. Она пытается поднести руку к лицу — не может. Запястье мягко удерживает тканевая петля. Виола дёргается — бесполезно. Привязана не грубо, но надёжно, чтобы во сне не выдернуть катетер из локтевого сгиба. Голубая прозрачная трубочка уходит вверх, к пакету с физраствором. В глаз попадает полоска дневного света — жалюзи закрыты неплотно. Виола щурится, и в этот момент замечает движение слева. Мужской силуэт, белый халат, уставшее лицо с трёхдневной щетиной. — Очнулась? — голос ровный, будничный, без ложной бодрости. — Хорошо. Вы нас сильно напугали. Он проверяет зрачок маленьким фонариком, смотрит на монитор. Щупает пульс. Виола вспоминает не сразу. Сначала пустота, потом — осколки. Последнее, что было: земля. Резкая. Холодная. И как воздух перестаёт поступать. — Ингалятор, — шепчет она, и это больше похоже на выдох, чем на слово. — У меня в кармане… был. — Спасатели нашли, — врач кивает в сторону тумбочки. Там, на салфетке, синий ингалятор и выпотрошенная сумка. — Вы вовремя им воспользовались? Виола закрывает глаза. Внутри — пусто и горько. — Нет, — тихо. — Не успела. Но она помнит всё. Не как сон — как явь, замедленную и слишком отчётливую. Пьеро, его растерянное лицо, когда она начала оседать. Руки на своих плечах — сильные, цепкие. Потом темнота перед глазами не нарастает, а обрушивается. И сквозь неё — голос. Низкий, знакомый, с хрипотцой. Он звал её по имени. Не паниковал, нет — он стучался через эту темноту, как в дверь. «Доктор», — вспоминает она. И в горле становится теплее, несмотря на трубку. — «Он был рядом. Он не бросил». — Кто меня привёз? — спрашивает Виола, и в голосе появляется ниточка надежды. Врач чуть заметно пожимает плечами, поправляя капельницу. — Скорая. А что? — Никто… не приходил? — она не договаривает «спрашивал про меня», но вопрос повисает в палате прозрачно. — Были какие-то, — он отворачивается к карте, будто эта информация не стоит внимания. — Утром. Сказали, что друзья. Мы их не пустили — не до них было, реанимация. Вы в критическом состоянии поступили. Он ещё что-то говорит про режим, про лекарства, про то, что повезло. Но Виола уже не слышит. «Друзья». Он приходил. Не прислал кого-то — пришёл сам. Без цветов, без официальных расспросов через регистратуру. Просто пришёл. Она засыпает с этой мыслью. Улыбка на лице такая тихая, что врач решает: бред после анафилаксии, всё нормально. Через три дня выписка. Кэрол приезжает за ней, ворчит всю дорогу про безответственность, про то, что с клоунами связываться — себя не уважать. Виола не спорит. Она молчит, сжимая в кармане куртки ингалятор. В ногах слабость — как после долгой болезни. Кажется, что асфальт плывёт. Но она идёт к цирку быстрым шагом. Почти бежит. Кэрол едет за ней, сигналит: «С ума сошла?! Садись!» — но Виола не слушает. Она ждала три дня. Три дня представляла, как заходит в шатёр, а он оборачивается — удивлённый, виноватый, радостный. Как она скажет: «Жива я, Док. Не умерла. Куда ты сбежал?» — и улыбнётся. Но когда она выходит на поле, шатра нет. Пустота ударяет в грудь сильнее, чем приступ астмы. Виола останавливается так резко, будто натолкнулась на стекло. Только примятая трава — темнее, чем вокруг, — очерчивает круг, где стоял бирюзовый шатёр. Несколько разбитых горшков. Тряпка. Обугленные палочки от шашлыка. Тарелка. Одна. Чайная, с трещиной — из той посуды, которой они с Доктором пили чай в тот первый вечер. Виола подходит медленно. Ноги не слушаются — не от слабости теперь, а от страха. — Нет, — шепчет она. — Нет, не может быть. Она обходит всё поле по периметру. Заглядывает за старые яблони — вдруг перенесли шатёр на новое место. Стучит в пустые трейлеры — двери открыты, внутри пахнет сыростью и брошенной жизнью. Вешалка упала. Газета на полу. Никого. Она возвращается к центру поля. Там, у примятой травы, валяется горшок с кактусом. Тот самый. Тот, который она вырастила из семян. Горшок разбит вдребезги. Кактус вывалился, корни высохли, торчат белыми нитями, как волосы старухи. Виола медленно опускается на колени. Трава холодная и влажная. Она начинает собирать черепки — осторожно, как если бы это было живое. Пальцы дрожат: мелко, часто. Она не сразу понимает — от слабости или от слёз. Слёз нет. Совсем. — Уехали, — констатирует Кэрол. Она остановила машину у обочины, подошла сзади, руки в карманах куртки. — Я же говорила — не связывайся с этими клоунами. Виола не оборачивается. — Он не уехал бы просто так. — Тогда куда он делся, по-твоему? — Кэрол вздыхает шумно, по-матерински устало. — Он испугался, — Виола поднимает голову. Кэрол видит её лицо — бледное, под глазами синева, но сухое. Глаза — как два стеклянных шарика. Ни одной слезинки. — Чего? Виола смотрит на треснутый горшок в руках. На мёртвый кактус. — Что я умру. Кэрол молчит. Долго. Потом протягивает руку — небрежно, по-свойски: — Поехали домой. Завтра разберёмся. Виола не берёт её руку. Она остаётся на корточках посреди пустого поля. Черепки впиваются в ладони через ткань — мелкими острыми краями. «Ты обещал не прогонять меня», — мысль приходит ровная, холодная. Она прокручивает в голове тот вечер: его голос, твёрдый и спокойный. «Я никогда не прогоню тебя, даже если ты захочешь уйти». А я не хотела, Док. Я не хотела уходить. Зачем ты ушёл? Внутри неё сжимается что-то — туго, как пружину закручивают. Больно до тошноты. Горло перехватывает, но это не астма — это слёзы, которые не выходят. Она сидит, пока Кэрол не выключает двигатель и не садится рядом на траву. Молча. Просто рядом. И тогда Виола наконец — медленно, крадучись — кладёт голову ей на плечо. Не плачет. Смотрит на пустое поле. Ни шатра. Ни Доктора. Только трава, ветер и горсть расколотой глины в зажатом кулаке. Воздух в лавке густой, влажный — пахнет землёй, хризантемами и чем-то сладковатым от свежесрезанных лилий. Виола сидит за прилавком, но не работает. Перед ней — стопка накладных, которые она перекладывает с места на место уже полчаса. Она их не видит. Она смотрит сквозь них — туда, на пустое поле, на разбитый горшок. Дверь распахивается так резко, что колокольчик над входом не звенит, а истошно вскрикивает. — Я отследила афиши! Кэрол вваливается внутрь, как ураган. В одной руке телефон, в другой — помятый бумажный пакет с булочками. На щеке — след от подушки, волосы собраны в такой спешный пучок, что пряди торчат во все стороны. Она не спала? Или только что вскочила с кровати и сразу — сюда? Виола медленно поднимает голову. Взгляд непонимающий, заторможенный. — Кэрол? Что? — Они в соседнем городе, — выпаливает Кэрол, шлёпая телефон на прилавок. На экране — жёлтая афиша. Виола смотрит на экран. Афиша та же самая — бирюзовый шатёр, стилизованные буквы. Ни имён, ни названий труппы. Те же клоуны. Тот же Пьеро, наверное. И Доктор. — Откуда ты знаешь? — голос Виолы сухой, будто она боится, что если спросит громче — афиша исчезнет. Кэрол пожимает плечами, но в этом пожатии нет равнодушия — есть неловкость. Она мнёт край пакета с булочками, отводит глаза. — Интернет. У них есть страничка в соцсетях. Представляешь? — она нервно усмехается. — Клоуны ведут соцсети. Расклейка афиш, расписание, контакты. Всё как у людей. «Как у людей». — Слушай, — Кэрол обходит прилавок, садится рядом на табурет — тот самый, на котором обычно сидит Виола, когда перебирает букеты. Она берёт руки Виолы в свои. Пальцы у Кэрол короткие, ногти обкусаны, ладони тёплые. — Ты уверена, что хочешь этого? Виола молчит. — Они же… они не люди, Виола. Ты сама говорила. Сама! — Кэрол повышает голос, но не от злости — от беспомощности. — Ты рассказывала мне про Пьеро, Ты боялась их. Ты сказала: «Кэрол, с ними что-то не так». — Говорила, — голос Виолы почти беззвучен. Она опускает взгляд на их сплетённые руки. — Но он — мой. Пауза. Кэрол замирает. — Твой кто? Виола поднимает глаза. В них — не отчаяние. Нет. Что-то другое. Что-то такое, от чего Кэрол вдруг становится не по себе. Спокойствие, за которым — бездна. — Человек. Не человек. Не знаю. — Виола пожимает плечами, и этот жест выходит детским, беззащитным. — Он — мой, Кэрол. Мне без него плохо. Понимаешь? Физически плохо. Как будто воздуху не хватает — даже с ингалятором. Я не знаю, как это объяснить. Я не могу… не могу просто делать вид, что его не было. Кэрол смотрит на неё долго. Взгляд меняется — от растерянности к усталому пониманию. Она вздыхает — тяжело, по-бабьи, всей грудью. — Ладно. — Она отпускает руки Виолы, хлопает ладонями по коленям. — Я отвезу тебя в выходной. Но с одним условием. Виола напрягается, готовая спорить, торговаться, умолять — но Кэрол поднимает палец, и это так по-матерински, что Виола замолкает. — Если что-то пойдёт не так — ты звонишь мне, и я вызываю полицию. Не геройствуй. Не пытайся сама воевать с ними, если они решат, что ты им не нужна. Я серьёзно, Виола. Ты меня слышишь? — Договорились, — Виола сжимает её ладонь. Крепко. Благодарно. — Спасибо. — Булочки будешь? — Кэрол вытряхивает из пакета сдобную плюшку, половина сахарной пудры осыпается на прилавок. — Дорога дальняя. Подкрепиться надо. И они сидят так — среди цветов, накладных и сахарной пудры — и едят булочки, которые купила Кэрол, пока выслеживала бродячий цирк через интернет. И Виола почти улыбается. Следующим днём они уже в дороге. В машине пахнет кофе из термоса и дешёвым освежителем воздуха — хвойным. Кэрол за рулём, обе руки на «баранке», взгляд напряжённый — она не любит трассу. Виола на пассажирском, в руках — старая холщовая сумка. Там пластинки. Те самые, которые она обещала принести Доктору в прошлый раз. Она их завернула в газету, как хрупкое. — Ты привезёшь ему пластинки? — Кэрол косится на сумку, не поворачивая головы. — После того как он сбежал? После того как ты едва не умерла, а он даже цветов в больницу не принёс? — Не сбежал, — голос Виолы тихий, но твёрдый. Она смотрит в окно, где пролетают серые зимние поля. — Спасал меня. По-своему. — Странный способ спасать — сбегать. — Кэрол перестраивается в правый ряд, пропуская фуру. — Мой бывший говорил то же самое. «Я ухожу, потому что люблю». Знаешь, чем это кончилось? — Это другое, — Виола качает головой. — Объясни, — Кэрол не отпускает. В её голосе нет яда — есть недоумение и, кажется, страх. За подругу. За эту странную любовь, которая больше похожа на болезнь. Виола молчит. Долго. Машина едет по шоссе, за окном появляются и исчезают столбы, деревья, маленькие станции с облупившейся краской. Как объяснить? Что Доктор ушёл не потому, что ему всё равно. А потому, что он смотрел, как она задыхается у него на руках. Потому что в его мире, возможно, смерть — не просто событие. Потому что он чувствует вес своей «не-человечности» как физическую тяжесть — и боится, что эта тяжесть раздавит её. «Он не хочет быть причиной моей смерти», — думает Виола. И следом, как лезвие: — «А я не хочу жить без него». — Ты не поймёшь, — наконец говорит она вслух. И в этом нет обиды. Констатация. Кэрол не спорит. Только сильнее сжимает руль. — Мы почти приехали, — говорит она через три часа, когда указатель показывает съезд. Голос у неё усталый, сипловатый. — Дальше сама. Я подожду здесь, на парковке у гипермаркета. Чтобы на расстоянии, но если что — я рядом. Она останавливает машину у обочины. Двигатель глохнет, и наступает тишина — только ветер гуляет между деревьями и где-то далеко лает собака. Виола вылезает. Ноги немного дрожат — от сидения или от волнения. Она поправляет сумку на плече. Пластинки звякают друг о друга — мягко, как костяшки домино. — Спасибо, — она наклоняется к открытому окну. — Я быстро. Или не быстро. Но я позвоню. — Ты обязательно позвонишь, — Кэрол поправляет её, глядя строго. — Через час. Если не позвонишь — я приду туда сама. И устрою цирк, которого они не забудут. Виола улыбается — первой настоящей улыбкой за последние четыре дня. И идёт. В сторону афиш. Шатры виднеются вдали — разноцветные, знакомые. Виола идёт не быстро, но уверенно. Каждый шаг отдаётся в бёдрах — усталость после болезни ещё не прошла, но она не чувствует её. Адреналин глушит всё. У входа — билетёр. Он стоит, опершись на косяк, и разговаривает с мужчиной в коричневом пальто — тот держит ребёнка за руку, кажется, спрашивает про представление для детей. Билетёр отвечает вяло, даже скучающе — пока не поднимает глаза. И замирает. Словно его кто-то остановил — прямо посреди слова. Челюсть чуть расслабляется, веки вздрагивают. Узнавание приходит не сразу — секундная заминка, как при замедленной съёмке. — Ты, — выдыхает он, когда Виола подходит ближе. Пальцы, державшие планшет с билетами, сжимаются. Мужчина с ребёнком оглядывается, не понимает, но билетёр уже не смотрит на него — весь в Виоле. Она останавливается в трёх шагах. В сумке звякают пластинки. Горло сжимается — не от астмы, от волнения. — Я, — кивает она. Спокойно. Не здоровается. Сразу по делу: — Где он? Билетёр опускает глаза. Пауза — слишком долгая для простого ответа. Он трёт переносицу, будто у него болит голова. И врёт. Виола понимает это по тому, как дёргается его кадык, когда он говорит: — Уехал. — Врёшь, — она не повышает голос. Даже не злится. Просто констатирует — так судья зачитывает приговор, не оставляя места для апелляции. Билетёр поднимает взгляд. Смотрит долго — в глаза, в лицо, в то, как она держит плечи. Что-то в его лице меняется. Усталость прорывается наружу — он сдаётся. Вздыхает. Шумно, со свистом. — В шатре, — тихо. — Но он не хочет никого видеть. — А я — не никто. Виола проходит мимо. Плечо почти задевает его локоть. Билетёр не пытается её остановить. Только мужчина в коричневом пальто недоумённо смотрит вслед, а ребёнок тянет: «Папа, а что это было?» «Не знаю», — звучит тихий ответ. Внутри пахнет сыростью, старой тканью и запустением. Здесь раньше был зрительный зал — скамейки, бархат, блёстки. Теперь всё сложено кое-как, углами, навалом. Лампы не горят — только дневной свет просачивается сквозь щели в брезенте, рисуя на полу длинные бледные полосы. Виола идёт в заднюю часть — туда, где личные комнаты. И замирает на пороге. Кактусы завяли. Все до одного. Стоят на подоконнике, как маленькие серые привидения, сморщились, обвисли. Поливать их перестали давно — земля растрескалась, корни видны. Пластинки валяются на полу. Он их не слушал — просто вынул из конвертов и разбросал, будто ему было больно даже на них смотреть. Посреди этого хаоса — Доктор. Он сидит на полу — не на кровати, не на стуле, а именно на полу, поджав колени к груди. Спиной к стене. Его лицо обращено к двери, но он будто не видит. Без маски. Без плаща. В черной рубашке. Его волосы взлохмачены — не как у Доктора, а как у больного, который несколько дней не вставал с постели. Под глазами — тени такой глубины, будто их рисовали углём. Веки красные, воспалённые. Он не пил? Не спал? Плакал? Виола не знает. Но знает другое — увидев его таким, она чувствует не жалость. Ярость. Холодную, чистую. — Ты не поливаешь цветы, — говорит она. Голос звучит ровно, но в этом ровном — как нож, которым режут хлеб: без усилия, но с результатом. Доктор поднимает голову. Медленно. Будто боится, что ему показалось. Веки моргают раз, другой. Зрачки сужаются, расширяются — привыкают к её силуэту в дверном проёме. — Виола? Голос хриплый. Надломленный — как старая гитарная струна, которая вот-вот лопнет. Он не верит. Он смотрит на неё, а сам видит, наверное, сотню других видений — тех, что приходили в бреду. — Ты… — он сглатывает. Кадык дёргается. — Ты здесь? Виола перешагивает через пластинку. Ставит сумку на пол. Садится напротив — не на предложенный стул у стены, а прямо на пол, по-турецки, лицом к нему. — Я здесь, — она выдёргивает из его рук какой-то комок ткани — оказывается, плащ, который он мял в пальцах, сам не замечая. — А ты — идиот, Док. Он не ожидает этого. Моргает, отшатывается затылком к стене — словно она его ударила. — Что? — Идиот, — повторяет она. Чётко, по слогам. — Дурак. Бездумное, нелогичное, трусливое создание. Ты сбежал. — Я… — Думал, что защищаешь меня, — перебивает она. И теперь в её голосе прорезается то, что она сдерживала последние четыре дня — боль. Не обида. Не злость. Боль. — А на самом деле — сделал больнее, чем если бы остался. Доктор сжимает кулаки. Костяшки белеют. Он смотрит куда-то в сторону — на завядший кактус, на разбросанные конверты, на свои собственные колени. Ему нечего сказать. Он знает, что она права. — Я не хотел, — шепчет он. Почему-то шёпотом. Будто если говорить тихо — правда будет менее оглушительной. — Я не хотел, чтобы ты… чтобы из-за меня… — Из-за тебя я чуть не умерла, — Виола не даёт ему договорить. Она наклоняется вперёд, ловит его взгляд, приковывает к себе. — Но не ты на меня напал. Не ты меня душил. Ты меня спасал. Ты делал искусственное дыхание. Ты вызвал скорую. Ты… — она замолкает. Подбирает слова — каждое, как драгоценность. — Ты — единственный, кто был рядом, когда мне было плохо. А потом ты исчез. И мне стало ещё хуже. Тишина. Трейлер молчит. Только где-то над головой по брезенту царапает ветка. Доктор не поднимает глаз. Он смотрит в пол, и Виола видит, как его плечи начинают мелко дрожать. Прячет лицо? Нет — он не плачет. По крайней мере, вслух. Но его дыхание становится рваным, как у человека, который учится дышать заново. — Прости, — шепчет он. И в этом коротком слове — всё. И паника того вечера, и пустая больница, и разбитый горшок на поле, и три дня одиночества, когда он, наверное, убеждал себя, что делает правильно. — Не извиняйся, — Виола встаёт. Ноги затекли — она не чувствует. Она подходит к нему, аккуратно, неспешно, как к раненому животному. Опускается на колени рядом. Берёт его руку — ту, сжатую в кулак. Разжимает пальцы один за другим, как луковицу. — Просто… не делай так больше. Договорились? Он поднимает голову. На неё смотрят красные, воспалённые, но — живые глаза. В них страх. Настоящий, животный. — Ты не боишься? — Чего? — Что это повторится? — голос срывается. Он не отпускает её руку — даже не замечает, что уже держится за неё, как за спасательный круг. — Что в следующий раз я не успею? Что ты умрёшь, потому что… потому что ты рядом со мной? Виола молчит секунду. Не потому, что думает над ответом — ответ готов давно. Она ждёт, чтобы он договорил. Чтобы выпустил этот страх наружу, как гной из раны. — Я могу умереть где угодно, — пожимает она плечами. Обыденно, будто говорит о погоде. — И когда угодно. Хоть завтра. Хоть сегодня. Я не хочу умирать. Но если это случится — я хочу, чтобы рядом был ты. Понял? Он смотрит на неё долго. Так долго, что за окном гаснет единственный луч солнца, и трейлер погружается в полумрак. Доктор медленно кивает. Его пальцы сжимают её ладонь в ответ — крепко, почти до боли. — Понял, милая, — говорит он. И в этом «милая» — всё. И принятие. И капитуляция. И обещание, которое он больше не нарушит. Она не убирает руку. Не встаёт. — Ты голоден? — спрашивает Виола. — Не помню, — честно отвечает Доктор. — Тогда пошли. Сначала цветы, потом ты. Кактусы ещё можно спасти. А пластинки мы почистим. — Я их не слушал. — Я вижу. Ты их даже не разложил. Просто вытряхнул, как мусор. Обидно, Док. Он почти улыбается — уголком рта, слабо, неуверенно. Но это первая искра. Виола встаёт, тянет его за собой. Он поднимается тяжело — ноги затекли, спина затекла. Несколько секунд он стоит, держась за её плечо, и она чувствует, как он дрожит — крупно, не мелко. — Трудно быть идиотом? — тихо спрашивает она, глядя ему в лицо снизу вверх. — Очень, — выдыхает Доктор. — Не рекомендую. — А я и не собираюсь. Она подходит к подоконнику, трогает сухую землю в одном из горшков. Потом, не оборачиваясь, говорит: — Ты приходил в больницу. Утверждение, не вопрос. Доктор замирает. — Откуда… — Сказали. «Друзья». — Она поворачивается. — Значит, ты — мой друг? Он не знает, что ответить. Слишком много для одного дня. Слишком много для человека, который три дня просидел на полу в окружении мёртвых цветов. — Я — твой, — говорит он просто. — Как хочешь назови. Виола смотрит на него — на этого странного, пугающего, нелепого, сбежавшего, вернувшегося, красноглазого человека. — Иди сюда, — она делает шаг навстречу. Он не двигается. Она сама подходит и обнимает его первой. Он замирает на секунду — как будто забыл, как это делается. А потом его руки ложатся ей на спину, и он утыкается лицом ей в волосы. И молчит. И она молчит. Ночь была холодной. Небо чистое — звёзды видны до самого горизонта, и их так много, что оно кажется не чёрным, а тёмно-синим, выцветшим, иссечённым блестящими точками. Ветер стих — только изредка налетает порывами, шевелит полог шатра, и тогда становится слышно, как хлопает брезент. Они сидят на крыше трейлера. Это один из тех старых домов на колёсах — с плоским верхом, на который ведёт наружная лестница, но Доктор не стал её искать. Он просто подхватил Виолу за талию — под мышками, бережно, как ребёнка — и поднял вверх, поставил на рифлёный металл. Она охнула — скорее от неожиданности, чем от боли. А он вскочил следом одним прыжком, даже не коснувшись лестницы. — Не смотри вниз, — сказал он тогда. — Боишься высоты? — А ты сам? — спросила она, держась за его руку. — Я не боюсь ничего, кроме… — он не договорил. Сейчас они сидят рядом, плечо к плечу. Виола — в его плаще. Тёмно-синий, почти чёрный, тяжёлый, пахнет табаком и чем-то сладким — лекарствами? травами? Она не знает. Плащ такой огромный, что достаёт ей до щиколоток, а рукава она завернула трижды. Но тепло. Удивительно тепло — будто ткань хранит его тепло, его усталость, его страх. — Ты не оставишь меня? — спрашивает Виола. Голос тихий, почти шёпот. Она смотрит вперёд — на тёмное поле, на одинокий фонарь у дороги, на их машину, которой уже не видно отсюда. Но вопрос не в том, что она видит. Вопрос в том, что она чувствует внутри — эту тонкую, как паутина, нить, которая натянута между ними. Она спрашивает не потому, что не знает ответа. Она спрашивает, потому что ей нужно услышать. Вслух. Доктор молчит секунду — не потому, что думает. Он собирает себя. Его профиль на фоне звёзд — нос с горбинкой, впалые щёки, тяжёлая челюсть — кажется вырезанным из тёмного дерева. — Не оставлю, — качает он головой. И добавляет, чуть тише: — Но и ты должна кое-что пообещать. Виола поворачивается к нему. Его лицо в полумраке — не разглядеть выражение. Только блеск глаз — влажный, живой. — Что? — спрашивает она, и в голосе — ни капли страха. Только любопытство. И тёплая готовность. Он смотрит на звёзды. Это важно — он не смотрит на неё. Потому что если посмотрит — может не выдержать. Может сказать слишком много. Может снова сломаться. — Не умирать, — произносит он медленно, будто читает по слогам с самой высокой и самой трудной страницы. — По крайней мере, пока я рядом. Она чувствует, как он напрягается — мышцы под рубашкой, его плечо, которого она касается своим. Он ждёт. Он боится её ответа. Не потому, что она может отказать — а потому, что даже её согласие не отменяет реальности. Астма не спрашивает разрешения. Смерть не даёт обещаний. Виола улыбается. — Постараюсь, — говорит она легко, почти игриво — так, чтобы разбить эту тяжёлую серьёзность. Но Доктор не принимает игру. Он поворачивает голову. Смотрит на неё в упор — и в глазах его такая глубина, что у неё перехватывает дыхание — на этот раз от чувств, не от болезни. — Этого мало, — говорит он тихо, но твёрдо. Как врач, который ставит диагноз. Как человек, который уже однажды держал её синее лицо в руках. Виола выдерживает его взгляд. Не отводит глаза. Не улыбается больше. Кивает — серьёзно, взросло. — Ладно. Пауза. Она собирается с мыслями. — Обещаю, что буду дышать. И принимать лекарства. — Она загибает пальцы, считая. — И не лезть к Пьеро без твоего сопровождения. — И не сидеть на сквозняках, — добавляет он, и в его голосе впервые за эту ночь проскальзывает что-то тёплое — почти улыбка. — И не сидеть на сквозняках, — послушно, как ученица, повторяет Виола. И потом — тишина. Не та, тяжёлая, которая была среди засохших кактусов. Другая. Уютная. Как одеяло, которым укрываются вдвоём. Он обнимает её. Осторожно. Очень осторожно — как будто она всё ещё может сломаться. Его правая рука ложится ей на плечо, левая — на талию. Он притягивает её к себе — не резко, не торопливо, а так, как придвигают к себе самое дорогое. Она утыкается носом ему в шею — пахнет мылом, железом, жизнью. — Я так испугался, — шепчет он ей в макушку. Голос дрожит. Только сейчас, в темноте, когда её не видно, он позволяет себе эту дрожь. — Когда увидел твоё лицо, — продолжает он, и каждое слово даётся ему с трудом, будто он выталкивает их из себя. — Синее. Когда понял, что ты не дышишь. Я подумал — всё. Потерял. Он сжимает её крепче — на секунду, и тут же ослабляет хват, боясь сделать больно. Виола не плачет. Но глаза защипало. Она гладит его по руке — ладонью, медленно, успокаивающе, как гладят испуганную кошку. — Не потерял, — говорит она. — Я здесь. — Здесь, — соглашается он. И выдыхает — так, будто держал этот выдох несколько дней. Они сидят долго. Очень долго. Звёзды медленно плывут по небу — или это земля поворачивается? Виола не знает. Она знает только, что плечо, на котором лежит её голова, тёплое и надёжное. Что плащ пахнет домом. Что рука Доктора не отпускает её — лежит поверх её ладони, большая, шершавая, живая. Где-то далеко лает собака. Где-то проезжает машина — шуршит шинами по мокрому асфальту. А они сидят, пока на востоке не начинает светлеть. Сначала — едва заметно, серой полоской между землёй и небом. Потом — розовым, потом — золотым. Новый день. Металл под ними становится холодным — ночная сырость осела инеем. Виола ёжится, и Доктор замечает это первым. — Холодно? — Немного. — Пора спускаться. Он спрыгивает первым — бесшумно, как тень. Протягивает руки вверх, встаёт на носочки. — Прыгай, я поймаю. — Ты уверен? — она смотрит вниз, на три метра, и у неё слегка кружится голова. — Уверен. Она прыгает — и он ловит её, как перышко. Ставит на землю, поправляет плащ, который сполз с плеча. — Спасибо, — говорит она тихо. — Всегда пожалуйста, — отвечает он так же тихо. Она снимает плащ, отдаёт ему. Их пальцы встречаются — на секунду дольше, чем нужно. Потом Виола делает шаг назад. Смотрит на него — взъерошенного, с покрасневшими глазами. — Я не могу жить в цирке, — говорит она. Не извиняясь. Не оправдываясь. Просто — факт. — У меня работа. Тётя. Лавка. Доктор кивает. Спокойно. Он знал это с самого начала. — Знаю. — Но я не хочу тебя терять, — теперь в её голосе появляется уязвимость. Она сжимает лямку сумки. — И я не хочу тебя терять, — его голос ровный, но в глазах — благодарность. За то, что она говорит это первой. Что не боится. Повисает пауза. Ветер доносит запах утреннего кофе — кто-то из циркачей уже проснулся. Где-то звякает посуда. — Тогда что? — Виола смотрит на него в упор. Не отпускает. Доктор думает. Не делает вид — именно думает. Морщит лоб, сдвигает брови. Он просчитывает расстояние, время, возможности. — Я буду приезжать к тебе, — говорит он наконец. — Раз в месяц. На выходные. — Ты можешь уехать в другой город. — Я вернусь. Всегда можно вернуться. — А в остальное время? — она проверяет его. Хочет услышать, насколько серьёзно он настроен. — Будем звонить. Каждый день. Виола почти улыбается, но сдерживается. — У тебя есть телефон? — спрашивает она с лёгкой иронией. Доктор на секунду задумывается. Потом вспоминает: — У Билетёра есть. Возьму у него. — Украдешь? — Попрошу. — Он почти улыбается в ответ. — Он отдаст. Виола смотрит на него — на его серьёзное лицо, на его огромные руки, которые обнимали её так осторожно, будто она из стекла. На его глаза — уставшие, но ясные. На шрам над бровью, которого она раньше не замечала. — Договорились, — говорит она. И добавляет, повышая голос ровно на полтона — чтобы он понял: это не пустая угроза: — Но если ты опять сбежишь — я найду тебя, где бы ты ни был. И устрою скандал. — Я не сбегу, — Доктор говорит это так, будто даёт клятву. — Слово. Они смотрят друг на друга несколько секунд — не отводя глаз. И в этом взгляде — всё, что не было сказано за эти дни. И страх. И надежда. И обещание, которое старше слов. Идут к парковке молча — но это спокойное молчание, не то, которое было в трейлере. Виола чувствует слабость в ногах — не выспалась, замёрзла, но идёт ровно. Доктор рядом — держит дистанцию, но так, чтобы в любой момент поддержать. Кэрол сидит в машине», спит, откинув сиденье. Увидев их, вздрагивает, протирает глаза, и её лицо вытягивается. Виола подходит к машине, открывает дверь. Потом оборачивается. — Приедешь? — Приеду, — говорит Доктор. — Я знаю адрес. — Если забудешь — спроси у Билетёра. Он всё знает. Он чуть улыбается — первый раз за всё время, настоящей улыбкой, не углом губ. Виола садится в машину. Кэрол заводит двигатель, не говоря ни слова — но косится на подругу, потом на Доктора. Он стоит у обочины, руки опущены, взгляд — на удаляющуюся машину. — Всё? — спрашивает Кэрол осторожно. — Всё, — Виола пристёгивается, кладёт сумку с пластинками на колени. — Поехали. Машина трогается. Стекло запотело — Виола ведёт пальцем полоску, чтобы видеть дорогу. — Он будет приезжать? — Кэрол смотрит в зеркало заднего вида. Виола тоже смотрит. Доктор становится меньше — сначала силуэт, потом точка, потом ничего. — Да, — говорит она, и в голосе — уверенность, которой не было четыре дня. — Будет. Она откидывается на сиденье, закрывает глаза. За окном — утро, поля, столбы. В сумке — пластинки, которые она вернула. В груди — немного свистит, но дышится легко. Потому что теперь есть куда возвращаться. И есть кому.