Выживальщица

Проходит месяц. Виола теперь бывает в цирке почти каждый день — помогает Билетёру с бумагами, пересаживает кактусы Доктору, иногда забегает к Пьеро, который после скандала стал тише и старается держаться на расстоянии, но всё равно провожает её взглядом. Цирк для неё стал второй семьёй. Странной, пугающей, но всё же семьёй. Здесь пахнет попкорном и мокрой тканью, здесь гремят цепи во время представлений, здесь кто-то всегда смеётся — иногда жутко, иногда по-настоящему весело. Но в последние дни Виола начинает замечать нечто странное. Каждый раз, проходя мимо шатра Арлекина, она чувствует запах. Сначала ей кажется, что это просто испорченное мясо — ну мало ли, привезли что-то не то, забыли убрать. Но запах повторяется. Усиливается. И идёт не только от шатра Арлекина, но и от соседнего, где живут какие-то другие артисты, которых Виола почти не видит. Железо. Кровь. Сырое, тяжёлое, животное. Однажды она не выдерживает и спрашивает у Арлекина, когда тот выходит покурить на крыльцо своего трейлера. — У вас там скотина какая есть? — Виола кивает на шатёр. — Я запах чувствую. Арлекин криво усмехается. Затягивается, выпускает клуб дыма, который не пахнет табаком — чем-то другим, горьким и сладким одновременно. — Скотина? — переспрашивает он. — Есть. Только она сама приходит. Виола не понимает, но не переспрашивает. Она уже знает, что в цирке много недосказанного. Много такого, о чём не говорят вслух. «Сама приходит», — думает она. — «Как зрители? Или как… кто?» Она прогоняет мысль. Не время. Не место. Через несколько дней пропадает бездомный — тот самый старик, которого Виола иногда подкармливала у цветочной лавки. Он всегда сидел на скамейке неподалёку, пил дешёвое вино и рассказывал ей о своей молодости, когда работал в порту и видел тюленей. Виола замечает полицейскую машину у цирка в тот самый день, когда приходит в гости к Доктору. Два полицейских — усталых, равнодушных — разговаривают с Шутом у входа. Директор цирка улыбается своей вечной улыбкой, что-то говорит, жестикулирует. Копы уходят ни с чем. Виола подходит к Шуту — не потому, что ей нужно, просто любопытно. — Что случилось? — спрашивает она. Шут поворачивается к ней — и на секунду Виоле кажется, что его глаза становятся фиолетовыми. Но это просто отражение фонаря. — Ничего, мышка, — он всё ещё улыбается. — Бродяги уходят и приходят. Исчез один. Полиция выполнила свой долг. — Исчез? — переспрашивает Виола. — Бездомный? Старик? — Ты его знала? — Шут склоняет голову. — Кормила иногда. Он безобидный. — Все они безобидные, — пожимает плечами Шут. — Пока не начинают совать нос не в свои дела. Виола не знает, что это значит. Но внутри поселяется холодок. Вернувшись в шатёр Доктора, она садится на стул, обхватывает себя руками. — Ты замёрзла? — Доктор накидывает ей на плечи плед. — Нет, — она смотрит в пол. — Док, скажи… у вас в цирке всё в порядке? — В каком смысле? — В прямом. Полиция приезжала. Спрашивали про бездомного. Доктор молчит. Слишком долго. Слишком тяжело. — Не волнуйся, — говорит он наконец. — Это не твоя забота. — Это моя забота, если я здесь бываю, — возражает Виола. Она поднимает на него глаза. В её взгляде — не страх, а тревога. Не за себя — за него. — Док, ты можешь мне врать, — говорит она тихо. — Я пойму. Но ты никогда не врал. Не начинай сейчас. Доктор отворачивается. Смотрит на кактус — тот самый, который она спасла. Он вырос, выпустил новые колючки, даже готовится цвести. — Я не вру, милая, — говорит он. — Я просто… не всё рассказываю. — А что ты не рассказываешь? — Не сейчас, — он качает головой. — Пожалуйста. Дай мне время. Виола кивает. Не настаивает. Но внутри неё растёт уверенность: цирк — не просто цирк. И артисты — не просто артисты. Через неделю пропадает ещё один человек — ночной сторож соседнего склада. Тихий мужчина с больной женой, который брал в цветочной лавке фикус для неё. Виола помнит его покупку — фикус с пёстрыми листьями, тот самый, который она долго уговаривала тётю не продавать, потому что он «особенный». Теперь фикус стоит у окна, а его хозяина нет. Виола больше не спрашивает у Шута. Она идёт к Билетёру — тот сидит в своём шатре, разбирает бумаги. — Билетёр, — она садится напротив. — Скажи честно. Что происходит? — Ничего, — он не поднимает головы. — Рабочие моменты. — Люди пропадают, — Виола не сдаётся. — Это не рабочие моменты. Билетёр поднимает голову. Смотрит на неё долго, оценивающе. — Ты умная девушка, — говорит он. — Но слишком любопытная. — Это плохо? — В нашем деле — да. Он возвращается к бумагам, давая понять, что разговор окончен. Виола уходит, но теперь она уверена: цирк что-то скрывает. И она собирается это выяснить. За следующие две недели Виола замечает ещё несколько странностей. У Арлекина иногда проступает на шее что-то, похожее на чешую. Тонкая, блестящая, золотистая — Виола видит это, когда он наклоняется, чтобы поправить марионетку перед представлением. Она думает, что это грим. Но грим так не блестит. У Пьеро, когда он злится, ногти становятся длиннее и темнеют — почти чёрные, острые, как когти. Однажды, когда Виола случайно задела кружку, и та разбилась, он так быстро убрал осколки, что она не успела моргнуть. Доктор… с Доктором всё сложнее. Он просто огромный. Но иногда, когда он слушает музыку, Виоле кажется, что его глаза светятся в темноте. Жёлтым. Как у кошки. Она не задаёт вопросов. Только наблюдает. Но однажды она видит слишком много. Виола заходит в шатёр Арлекина в неурочный час — тот забыл попросить её помочь с костюмом, и она решила зайти сама, чтобы уточнить размеры. Днём она никогда здесь не бывает — обычно Арлекин предпочитает одиночество. Она толкает полог и замирает. Арлекин сидит за столом. Перед ним — тарелка. На тарелке — то, что Виола сначала принимает за мясо. Сырое, красное, с прожилками. Но потом она понимает. Это не мясо. Это… это человеческая рука. Точнее, её часть — пальцы, длинные, с обломанными ногтями, выкрашенными дешёвым лаком. Арлекин поднимает голову. Его глаза — зелёные, как у кошки — смотрят на неё без страха. Только устало. — Ты не должна была этого видеть, — говорит он. Виола отступает на шаг. Потом на второй. Потом разворачивается и бежит. «Бежит», — впервые в жизни. Не потому, что боится за себя — потому что страх застилает глаза, и она не знает, куда идти, лишь бы подальше от этого шатра, от этого запаха, от этой руки на тарелке. Она останавливается у входа в бирюзовый шатёр. Дышит — тяжело, с присвистом. Достаёт ингалятор, делает два вдоха. Только потом заходит. Доктор сидит за столом, читает. Поднимает голову, видит её лицо — бледное, перепуганное, с расширенными зрачками. — Виола? Что случилось? — Ты… — голос дрожит, но она заставляет себя говорить. — Док, кто вы? — Что? — Кто вы? — она повторяет громче. — Ты, Арлекин, Пьеро, Шут — кто вы? Не люди? Доктор медленно откладывает книгу. Встаёт. Подходит к ней — не близко, оставляя расстояние. — Ты что-то увидела, — говорит он. — Я видела, как Арлекин ест человеческую руку, — выплёвывает Виола. — Руку, Док. С ногтями. С лаком. Тишина. Такая густая, что можно резать ножом. — Ты не ошиблась, — наконец произносит Доктор. — Это была человеческая рука. Виола сжимает кулаки, чтобы не дрожать. — Вы людоеды, — говорит она. Не спрашивает. Утверждает. — Да. Одно слово. Без оправданий. Без объяснений. Виола отступает к выходу. Не потому, что хочет бежать — потому что ноги не держат. — Ты можешь уйти, — говорит Доктор. — И не возвращаться. Я не буду тебя искать. Никто не будет. — Почему? — спрашивает она. — Почему ты не пытаешься меня остановить? — Потому что ты имеешь право знать правду, — он поднимает на неё глаза. — Имеешь право бояться. Имеешь право уйти. Это не моё решение. Это твоё. Виола смотрит на него долго, невыносимо долго. Потом медленно садится на стул. — Расскажи, — говорит она. — Всё. Доктор рассказывает. Про их природу — что они не люди, а другая раса, древняя, почти забытая. Про то, что они питаются человеческой плотью — не потому, что хотят мучить, а потому что так устроены. Про то, что цирк — это прикрытие. И «контингент» — это те, кого не жалко. Одинокие. Бездомные. Преступники. Те, кто обижал других. — Мы не убиваем просто так, — говорит Доктор. — По крайней мере, некоторые из нас. Я убиваю только тех, кто приходит в цирк унижать нас. Или тех, кто слишком много увидел. Я делаю это быстро. Арлекин — по-другому. Шут — сложнее. Билетёр… Билетёр просто ест. Ему всё равно. — А Пьеро? — тихо спрашивает Виола. — Пьеро… — Доктор мнётся. — Пьеро убивает, когда ревнует. Или когда ему кажется, что его любимую обижают. Поэтому я просил тебя быть с ним осторожнее. Виола молчит. Переваривает. — Ты убивал людей, — говорит она. — Которых я видела. Бездомного. Сторожа. — Да. — А других? — Да. Она закрывает лицо руками. Дышит. Считает до десяти. — Почему ты не убил меня? — спрашивает она. — Ты мог. В первый же день, когда я пришла в твой шатёр. Никто бы не узнал. — Потому что, — Доктор произносит это медленно, будто каждое слово даётся с трудом, — ты не заслужила смерти. Ты — милая. Ты — хорошая. Ты спасла кактус. Ты приносишь пластинки. Ты читаешь мне вслух. Ты… — он замолкает. — Ты — единственная, кто не боится. Виола поднимает голову. Смотрит на него — на этого огромного монстра, который только что признался в убийствах. И видит в его глазах не угрозу, а страх. Он боится не её. Он боится, что она уйдёт. — Док, — говорит она. — Я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, как теперь на тебя смотреть. Но я не хочу тебя терять. Она встаёт. Подходит к нему. Берёт его руку — огромную, тёплую, дрожащую. — Не прогоняй меня, — просит она. — Пожалуйста. Доктор смотрит на неё. Молчит долго — целую вечность. — Я никогда тебя не прогоню, милая, — говорит он. — Даже если ты захочешь уйти. Она не уходит. Но к вечеру возвращается домой и не приходит в цирк два дня. Не отвечает на звонки Доктора — он звонит каждый вечер, короткими гудками, проверяя, жива ли она. Не приходит в лавку — тётя говорит Кэрол, что Виола заперлась в своей комнате и никого не впускает. Кэрол приносит ей еду, стучится в дверь, зовёт по имени. Виола не отвечает. Она лежит на кровати, смотрит в потолок и переваривает. «Они людоеды», — думает она. — «Доктор убивает людей. Плохих, да. Но всё равно убивает. Это неправильно. Это ужасно. Я должна уйти, забыть, никогда не возвращаться». Но внутри неё — в том месте, где живёт одиночество — что-то сопротивляется. «Он не убивает просто так. Он убивает тех, кто этого заслужил. Он защищает своих. Он защищал меня. Он заботится. Он называет меня «милая». Он починил ингалятор. Он убрал хризантемы, потому что у меня аллергия». «Я не могу его оставить». На второй день она встаёт. Собирается. Надевает свой кардиган, заплетает косу. Идёт в цветочную лавку, берёт с подоконника маленький горшок с новым кактусом — выращенным ею самой из семян, которые подарил Доктор. — Ты куда? — спрашивает тётя, гремя лейками. — В цирк, — говорит Виола. — Опять к этому своему клоуну? — К нему, — кивает Виола. — Он ждёт. Тётя смотрит на неё долго, потом вздыхает. — Возвращайся, — говорит она. — Ужин в семь. Виола идёт к бирюзовому шатру. Руки дрожат, но она сжимает горшок крепче. Вход открыт. Она заходит. Доктор сидит на стуле, в маске — он надевает её, когда нервничает, Виола это уже знает. Увидев её, снимает маску, кладёт на стол. Лицо у него осунувшееся, под глазами тени — он не спал. — Ты вернулась, — говорит он. — Вернулась, — Виола ставит горшок на стол. — Новый кактус. Вырастила сама. Доктор смотрит на растение, потом на неё. — Зачем? — Потому, — она садится напротив, — что я не могу тебя оставить. Он молчит. Ждёт. — Я не одобряю, — говорит Виола. — Что вы делаете — это ужасно. Но ты… ты делаешь это не ради удовольствия. Ты — не Арлекин. Ты — не Шут. Ты просто… существуешь. И тебе нужно есть. Я не могу тебя судить. Я не судья. Я просто… Она замолкает, подбирая слова. — Я просто устала бояться, — выдыхает она. — Всего. Врачей, смерти, людей в масках. А ты — честнее большинства. Ты не врёшь. Ты защищаешь. И тебе самому страшно. — Откуда ты знаешь? — тихо спрашивает он. — Потому что ты боишься за меня, — говорит Виола. — Больше, чем за себя. Доктор смотрит на неё долго. Потом встаёт, подходит, протягивает руки. Он обнимает её впервые в жизни — осторожно, как хрупкую вазу. Его огромные ладони ложатся на её спину, прижимают к груди. Виола замирает на секунду, потом обнимает в ответ. — Спасибо, милая, — шепчет он ей в макушку. — Никто… никогда не принимал меня. Только ты. Она не отвечает. Просто стоит, уткнувшись в его плечо, и чувствует, как бьётся его сердце — огромное, тёплое, живое. «Монстр», — думает она. — «Мой монстр». С этого дня в их отношениях появляется нечто большее. Виола больше не боится. Не боится оставаться у него допоздна, не боится засыпать на его коленях, не боится его прикосновений. Она чаще прижимается к нему, иногда сама берёт за руку — просто так, для тепла. Доктор гладит её по голове — чаще, чем раньше. Иногда, когда она читает, он перебирает её волосы, расплетает косу, заплетает заново — неумело, но старательно. — У тебя мягкие волосы, — говорит он однажды. — У тебя жёсткие, — отвечает Виола, проводя пальцами по его ладони. — Как у кактуса. Он усмехается — впервые не сдержанно, а по-настоящему. — Ты — кактус, — говорит он. — Маленькая, колючая. Но внутри — мягкая. — Ты тоже, — кивает Виола. — Огромный, страшный, но внутри — плюшевый. Они смеются. И это такой простой, такой человеческий звук, что Виоле кажется — ничего страшного не произошло. Никаких людоедов. Никаких монстров. Только двое странных существ, которые нашли друг друга в мире, где им не было места. Пьеро же замечает перемены сразу. Он видит, как Виола садится на колени к Доктору теперь не потому, что «негде сидеть», а потому что ей хочется. Как она обнимает его. Как он гладит её по спине, когда она засыпает. Он сходит с ума. Однажды, когда Виола выходит из бирюзового шатра, Пьеро преграждает ей путь. — Почему он, а не я? — Пьеро, — вздыхает Виола. — Мы уже говорили. — Я люблю тебя. Я первый тебя увидел. Ты должна быть моей… — Говорит быстро, тихо, словно загнанный зверь. — Я ничья, — терпеливо говорит она. — И я уже выбрала. Не его. Себя. Я выбрала быть с ним, потому что мне с ним хорошо. А с тобой — страшно. Ты это понимаешь? Пьеро сжимает кулаки. Когти впиваются в ладони, проступает кровь — тёмная, почти чёрная. — Пьеро, — голос Доктора раздаётся из-за спины. — Отойди. Пьеро оборачивается. Смотрит на Доктора с ненавистью — такой сильной, что воздух вокруг, кажется, нагревается. -Ты украл её, — произносит он, пялясь на Доктора. — Украл у меня. — Её нельзя украсть, — Доктор подходит, встаёт между ним и Виолой. — У неё есть своя воля. Уважай это. Пьеро смотрит на него несколько секунд, потом резко разворачивается и убегает. — Он не успокоится, — говорит Виола. — Знаю, — Доктор берёт её за руку. — Но я буду защищать тебя. Всегда. Она сжимает его ладонь. — Я знаю, — говорит она. — Я тоже. После того как Виола окончательно выбрала Доктора — не словами, но всем своим поведением — Пьеро меняется. Он становится тише, но эта тишина пугает больше, чем крики. Он почти не выходит из своего трейлера, отказывается от еды, часами сидит в темноте, глядя в одну точку. Арлекин замечает это первым. — Он сходит с ума, — говорит он Шуту, стоя у входа в фиолетовый шатёр. — Надо что-то делать. — Что ты предлагаешь? — Шут даже не поднимает головы от книги. — Запереть его? Усыпить? Съесть? — Я предлагаю убрать раздражитель, — Арлекин смотрит на бирюзовый шатёр. — Эту девчонку. — Нет, — голос Доктора раздаётся из темноты. Он выходит из тени, маска сдвинута на лоб, лицо серьёзное. — Не тронь её. — Ты видишь, что происходит? — Арлекин не сдаётся. — Пьеро разрушает себя. И скоро начнёт разрушать других. Из-за неё. — Не из-за неё, — Доктор качает головой. — Из-за себя. Он не умеет любить по-другому. Это не её вина. — Но это её проблема, — шипит Арлекин. — Если из-за неё пострадает цирк — я лично… — Ты ничего не сделаешь, — Шут наконец поднимает голову. Его глаза — фиолетовые, холодные — смотрят на Арлекина без выражения. — Доктор прав. Это не её вина. И пока она не представляет угрозы, я не позволю её тронуть. Арлекин хочет возразить, но замолкает. Спорить с Шутом бесполезно. — Следи за Пьеро, — приказывает Шут. — Если он сорвётся — усыпи. Док, дашь ему снотворное. — Да, — кивает Доктор. Они расходятся, но напряжение в воздухе остаётся. Цирк ждёт грозы. Виола не может не замечать, что что-то не так. Пьеро избегает её, но когда они случайно пересекаются, его взгляд становится тяжелее, темнее. Она чувствует на себе этот взгляд даже через стены — кажется, он смотрит сквозь ткань шатров. — Он следит за тобой, — замечает Доктор. — Я видел его у входа, когда ты уходила. — Знаю, — Виола пьёт чай, стараясь не показывать беспокойства. — Он не сделает мне больно. Он не такой. — Ты в этом уверена? — Он любит меня. По-своему. Он не захочет причинять боль. — Любовь — не гарантия безопасности, — Доктор садится рядом, накрывает её ладонь своей. — Я видел, на что способны влюблённые монстры. — Ты — монстр, он монстр, — напоминает Виола. — Но ты не причиняешь мне вреда. Доктор молчит. Потом качает головой. — Я стараюсь не причинять. — Вот и он старается, — Виола пожимает плечами. — Просто у него получается хуже. Она не знает, как сильно ошибается. Это случается под вечер. Виола задерживается в цирке допоздна — помогает Билетёру доделать отчётность за прошлую неделю. Она идёт через территорию в сторону выхода, когда из темноты перед ней вырастает фигура. Пьеро. Он без грима, бледный, осунувшийся, но глаза горят красным — тем самым нездоровым светом, который Виола уже видела однажды. — Пьеро, — она останавливается. — Поздно уже. Давай завтра поговорим. Он не двигается. Только смотрит. Потом медленно подходит ближе, дрожит. — Я люблю тебя. Ты — моя жизнь. Если ты уйдёшь — я умру. — Произносит он твердо, тихо. Смотрит как на икону, божество. — Я не ухожу, — мягко говорит Виола. — Я просто иду домой. Приду завтра. — Ты уходишь к нему. К Доктору. Ты спишь у него на коленях. Ты позволяешь ему трогать тебя. А я… я ничего не могу. Я даже говорить не могу. — Пьеро, мне жаль, правда жаль, — Виола делает шаг вперёд, протягивает руку. — Но я не могу быть с тобой только потому, что ты меня любишь. Любовь — это не сделка. Он смотрит на её руку, потом на её лицо. И что-то в нём ломается. Пьеро бросается вперёд — не чтобы ударить, кажется, просто чтобы схватить её за плечи, прижать к себе. Но его пальцы — длинные, с острыми когтями — впиваются в её руки сквозь тонкий свитер. Виола чувствует боль. И страх. Не от боли — от того, что сжимается грудная клетка. От того, что воздух перестаёт поступать. От того, что она не может вдохнуть. «Нет, только не сейчас», — проносится в голове. — «Только не здесь». Она пытается достать ингалятор из кармана, но руки не слушаются — Пьеро сжимает их слишком сильно. — Пусти, — хрипит она. — Пьеро, пусти, мне… мне нужно… Он не слышит. Или не понимает. Он продолжает что-то шептать — беззвучно, одними губами, его лицо приближается к её лицу, он хочет поцеловать её, завладеть, сделать своей. Виола падает на колени. В глазах темнеет. «Ингалятор», — последняя мысль. — «Где ингалятор?» Она не чувствует, как Пьеро наконец отпускает её плечи. Не видит, как он отшатывается, осознавая, что сделал. Не слышит, как кто-то кричит её имя. Она просто падает в темноту. Доктор услышал шум — звук падения, чей-то сдавленный крик. Он выбежал из шатра без маски, без плаща — в одной рубашке, засученной до локтей. Увидел Виолу — она лежит на земле, лицом вниз, не двигается. Рядом — Пьеро, который смотрит на свои руки в ужасе. — Что ты сделал? — Доктор бросается к ней, переворачивает на спину. Лицо синюшное, губы посинели, дыхания нет. Совсем нет. — Ингалятор, — выдыхает Доктор, обыскивая её карманы. Находит в правом — маленький, синий. Отстёгивает колпачок, вставляет в рот, нажимает на клапан. Раз. Два. Три. Ничего. — Ну же, милая, — шепчет он, нажимая снова. — Дыши. Пожалуйста. Он слышит, как подбегает Арлекин, как кто-то вызывает скорую, как Шут спокойным голосом отдаёт приказы. Но всё это — где-то далеко, за стеной паники, которая накрыла его с головой. Он сжимает её ладонь — холодную, неподвижную — и шепчет: — Ты не умрёшь. Я не позволю. Скорая приезжает через пятнадцать минут — для цирка, стоящего на окраине, это рекорд. Врачи забирают Виолу, подключают к кислороду, делают уколы. Доктор хочет поехать с ней, но его не пускают. — Вы кто? — спрашивает фельдшер. — Друг, — говорит Доктор. — Её… друг. — Не положено, — фельдшер захлопывает дверь. — Приедете завтра, в приёмные часы. Машина уезжает, мигая синими огнями. Доктор стоит на дороге, смотрит вслед, пока огни не исчезают за поворотом. — Вернётся, — говорит Арлекин, подходя сзади. — Она живучая. — Если она умрёт, — Доктор поворачивается к нему, и в его глазах впервые за долгое время Арлекин видит не спокойствие, а ярость, — я убью его. — Кого, Пьеро? — Арлекин хмыкает. — Присоединяйся к очереди. Доктор не отвечает. Он идёт в свой шатёр, садится на стул и смотрит на пустую кружку — ту самую, из которой Виола пила чай. «Милая», — думает он. — «Пожалуйста, не умирай». Он не спит всю ночь.