Выживальщица

Это случилось глубокой ночью. Виола лежала на спине, уставившись в потолок трейлера. Деревянные балки, тени от кактусов на подоконнике, жёлтый круг от ночника — тот самый, который Доктор принёс из своего шатра, потому что она боялась засыпать в полной темноте. Боялась не темноты. Боялась, что не проснётся. Но сегодня не спалось. Не потому, что было плохо физически — дышала ровно, ингалятор на тумбочке, лёгкие не свистели. Внутри поселилось другое. Тянущая, липкая тоска, которая не отпускала последние несколько дней. Доктор сидел в кресле. Не в том, которое она притащила из лавки — мягком, продавленном, с оторванной пуговицей. В своём. Высоком, деревянном, которое он поставил в угол трейлера и откуда мог смотреть на неё часами. Он всегда сидел в кресле, когда она не спала. Не ложился рядом, не прижимался — сидел. Смотрел. Его глаза светились в темноте — желтоватым, как у кошки. — Ты не спишь, милая, — сказал он. Не вопрос. Констатация. — Не спится, — ответила она голосом, сухим от долгого молчания. — Болит? — Нет. Думается. Он замолчал. Ждал. Он всегда ждал, когда она заговорит первой. Виола села на кровати, обхватила колени руками. Волосы рассыпались по плечам — она не заплетала их на ночь уже давно, потому что Доктор любил, когда они лежали свободно. Говорил, что так она похожа на цветок. Комнатка была маленькой, но теперь здесь жили они вдвоём. На стенах — её засушенные гербарии и его медицинские дипломы в рамках. На подоконнике — кактусы. Тот самый, из разбитого горшка, стоял в центре, вытянувшись, с двумя маленькими бутонами, которые собирались цвести. — Доктор, — сказала она. — Что будет, когда я умру? Тишина стала другой. Более плотной. Он не дышал — он вообще часто забывал дышать, когда она задавала такие вопросы. Только глаза — жёлтые, немигающие — смотрели на неё из темноты. — Ты не умрёшь, — сказал он наконец. Голос ровный, но в нём проступила та странная хрипотца, которая появлялась, когда он говорил неправду. — Не ври, — тихо сказала Виола. — Ты не умеешь врать. И не начинай сейчас. Он отвернулся. Посмотрел в стену, туда, где висела её фотография с Кэрол — они смеются, держатся за руки, на заднем плане фикус. Его профиль — тяжёлая челюсть, короткие красные волосы, шрам на шее, который она целовала по утрам — казался вырезанным из камня. Бледного, холодного камня. — Я не знаю, — сказал он. — Я никогда не думал об этом. — А теперь подумай. Он повернулся к ней. В его глазах — сухих, неспособных плакать по-человечески — было что-то, чего она никогда не видела раньше. Не страх. Не боль. Растерянность. Такая же, как у ребёнка, который потерялся в лесу и не знает, в какую сторону идти. — Я не знаю, что будет, — повторил он. — Я монстр. Мы не умираем от старости. Мы не знаем, что такое потеря. Мы теряем добычу, стаю, территорию. Но не… не тебя. — А я — человек, — сказала она. Спокойно, будто читала диагноз. — Моё сердце работает через раз. Мои лёгкие — как два дырявых мешка. Я могу умереть завтра. Или сегодня. Или через десять лет. Но я умру. Раньше тебя. Намного раньше. Он встал. Огромный, неуклюжий, он всегда казался чужим в этом маленьком трейлере — плечами задевал притолоку, коленями упирался в спинку дивана. Подошёл к кровати. Сел на пол рядом. Так он мог смотреть на неё снизу вверх — и это делало его почти маленьким. Уязвимым. Почти человеческим. — Не говори так, — попросил он. Голос сел до шёпота. — Мы должны говорить, — Виола взяла его руку. Его огромную, тёплую, с землёй под ногтями — он снова пересаживал кактусы днём. — Мы никогда не говорили об этом. Ты избегал. Я избегала. Но это есть. Это правда. И если мы любим друг друга — мы должны смотреть правде в глаза. Он молчал. Смотрел на их сплетённые пальцы. Его рука поверх её ладони — контраст, как всегда. Железо и пух. — Я не хочу, чтобы ты умирала, — сказал он. — Я знаю. — Я не справлюсь. — Справишься, — она не отпустила его руку. — Ты сильный. Ты жил до меня сотни лет. Проживёшь и после. — Не хочу. Виола почти улыбнулась. Почти — уголками губ, той своей тихой улыбкой, которую он называл «колючей, как маленький кактус». — Дело не в том, чего мы хотим, Док. Дело в том, что есть. Он поднял голову. Посмотрел ей в глаза — прямо, не отводя взгляда. В его зрачках — вертикальных, нечеловеческих — она увидела свою собственную бледную, худую, с распущенными волосами. Такую маленькую. Такую хрупкую. — Хорошо, — сказал он. — Давай поговорим. Виола ждала. Не торопила. Знала — он подбирает слова, каждое из которых может ранить. Или его. Или её. Или обоих. — Я боюсь, — наконец произнёс он. Голос — ровный, глухой, без привычной теплоты. — Не твоей смерти. Я боюсь… себя. После. — Почему? Он смотрел на кактус. На тот самый — из разбитого горшка, который они склеили и пересадили вместе. Бутоны уже набухли, скоро распустятся. — Потому что я не знаю, что сделаю. Я монстр. Когда монстр теряет то, что принадлежит ему… он разрушает. Всё. Себя. Других. Всё вокруг. — Я не принадлежу тебе, — мягко сказала Виола. Без укора. Просто напомнила. — Знаю. — Он наконец повернул голову, посмотрел на неё. В жёлтых глазах — пустота и тяжесть одновременно. — Но для монстра — да. Моя стая знает: ты — моя. Не вещь. Не добыча. Моя. Как часть меня. Если ты уйдёшь… часть меня умрёт. А я не умею умирать. Я буду жить. С дырой. Она погладила его пальцы — шершавые, в земле, со свежими царапинами от колючек. — Ты найдёшь другую. Он покачал головой. Медленно, устало, как будто этот жест повторял уже тысячу раз. — Нет. Монстры не находят «другую». Мы находим одного. На всю жизнь. Для меня это — ты. — Но я умру. — Значит, я останусь один. Навсегда. Он сказал это спокойно. Без драмы. Как факт. Как медицинский диагноз, который не подлежит обжалованию. И от этого спокойствия стало страшнее, чем если бы он кричал. Если бы метался по трейлеру, ломал стулья, рвал на себе рубашку. Виола почувствовала, как к горлу подступает ком. Тот самый, который нельзя проглотить и нельзя выкашлять. Тот, от которого перехватывает дыхание — но не астма, не лёгкие. Что-то другое. — Это нечестно, — прошептала она. — Ты заслуживаешь большего. — Я заслуживаю правды. — Он чуть сжал её ладонь — бессознательно, наверное. — Ты даёшь мне правду. Это больше, чем кто-либо давал. Она легла обратно на подушку. Потолок — тёмные балки, тени от кактусов, нить паутины в углу. Доктор остался сидеть на полу, положив голову ей на край кровати. Так он мог слышать её дыхание. Так он мог чувствовать её тепло — даже через одеяло, через простыню, через тонкую ткань её ночной рубашки. — Что ты хочешь, чтобы я сделал, когда тебя не станет? — спросил он в темноту. Не глядя на неё. — Ты можешь мне сказать. Я сделаю. Виола долго молчала. Считала свои вдохи. Раз, два, три. Выдох. Ещё. — Живи, — наконец сказала она. — Не разрушай. Помни меня. Но живи. — Как? — Поливай цветы. Слушай Deep Purple. Пугай плохих людей. Не становись злым. — Я всегда злой, — он почти усмехнулся — уголком рта, без звука. — Просто при тебе — меньше. — Тогда будь таким. Немного злым. Но не чудовищем. — Она провела пальцами по его волосам — коротким, жёстким, пахнущим землёй и почему-то хвоей. — Ты не чудовище. Ты — мой Доктор. Он не ответил. Но его пальцы сжались крепче. Не больно — так, как будто он держался за неё, за этот момент, за каждую секунду, которая у них ещё была. — А ты? — спросил он. — Чего боишься ты? Виола усмехнулась. Горько, без веселья — той усмешкой, которая появлялась, когда она говорила о самом трудном. — Я боюсь не успеть. Сказать что-то важное. Сделать что-то важное. Я боюсь, что умру, а ты останешься с недоговорённым. С вопросом «а любила ли она на самом деле?» — Я знаю, что любила, — сказал он. Голос ровный, спокойный. Как будто речь шла о погоде или о кактусах, которые скоро зацветут. — Знаешь? — она приподняла голову, посмотрела на него. — Ты приехала за мной в другой город. Ты не бросила меня, когда узнала, что я ем людей. Ты спишь рядом со мной, хотя я почти не дышу. Ты называешь меня «милый». — Он помолчал. — Это любовь. Она повернулась к нему всем телом, села, поджав ноги. Посмотрела в глаза — жёлтые, вертикальные, нечеловеческие. Но такие родные. — А если я умру завтра — ты будешь знать, что я хотела сказать? — Что? — Спасибо. За то, что не боялся. За то, что был рядом. За то, что научил меня, что любовь — это не страх. Это… когда выбирают. Каждый день. — Она взяла его за руку. — Я выбрала тебя. И буду выбирать. Пока могу. Он наклонился. Осторожно, как всегда. Поцеловал её в лоб — сухими губами, долго, будто ставил печать. — Спасибо, милая, — сказал он. — За то, что выбрала монстра. Она закрыла глаза. Не спорила. Не говорила «ты не монстр». Просто приняла. — Ложись со мной, — попросила она. — Просто полежи. Не надо спать. Просто будь рядом. Он осторожно лёг на край кровати. Кровать жалобно скрипнула — старая, видавшая виды, но выдержала. Он обнял её — так, чтобы не раздавить. Его рука легла ей на спину, тяжёлая, тёплая. Она прижалась к его груди. Не слышала сердцебиения — у него не было сердца, как у людей. Только глухой, редкий пульс, который она научилась чувствовать губами. Но тепло — было. Живое, настоящее. — Доктор, — прошептала она уже в полусне. — Да? — Если я умру первой… не приходи на мою могилу. Там скучно. Лучше посади цветы. В мою память. И поливай их. Каждый день. — Каждый день, — повторил он. Как клятву. — И не плачь. Ты всё равно не умеешь. — Не буду. — Врёшь. — Немного. Она улыбнулась — краешком губ, той своей тихой улыбкой, от которой у него краснели уши. И заснула. Быстро, как ребёнок, — дыхание стало ровным, глубоким, почти без хрипов. Он лежал рядом. Смотрел в потолок. Слушал, как она дышит — вдох, выдох, пауза, снова вдох. Думал. О том, что когда-нибудь этой теплоты не станет. Что кровать перестанет скрипеть под её весом. Что кружка с треснувшим кактусом останется пустой. Что пластинки Deep Purple будут пылиться на полке, потому что он не сможет их слушать — не услышит в них её голос, который подпевал под нос, фальшивя на высоких нотах. Он останется один. С цветами. С пластинками. С воспоминаниями. Он не умел плакать. В его природе не было слёз — только глухая, тяжёлая тоска, которая сжимала грудную клетку изнутри, не находя выхода. Но в ту ночь он впервые пожалел об этом. Потому что очень хотел заплакать. Чтобы она увидела. Чтобы знала — ему больно. Не от жалости к себе. От любви. Которая никуда не денется, даже когда её не станет.

***

Она проснулась раньше обычного. В трейлере было тихо — только вода в старом чайнике гудела где-то на грани слышимости, да ветер царапал брезент за стеной. Доктор уже сидел в кресле. Он всегда вставал первым — или просыпался, или просто открывал глаза, потому что не нуждался во сне так, как она. — Ты спала? — спросил он. — Немного, — Виола приподнялась на локте, откинула волосы с лица. — Мне приснился странный сон. — Какой? Он не шевелился. Только глаза — жёлтые, немигающие — смотрели на неё из полумрака. — Будто я уже умерла. А ты стоишь у окна и смотришь на дождь. И улыбаешься. — Я не улыбаюсь, — сказал он. Обычно, буднично. Как будто поправлял её в споре о кактусах. — Во сне — улыбался. — Она села, натянула одеяло на плечи. — Может, потому что знал, что я где-то есть. Просто не здесь. Он замолчал. Смотрел на неё — долго, тяжело. Потом перевёл взгляд на окно, за которым всё ещё было серо. Виола потянулась. Хрустнули суставы — она спала в неудобной позе, свернувшись калачиком. Доктор не поправил одеяло. Не подошёл. Просто ждал. — Доктор, — сказала она. — Мне нужно кое-что сделать. Оставь меня одну на час. — Зачем? Он не двигался с места. Но голос стал тише — будто он знал ответ, но надеялся ошибиться. — Напишу письмо. Тебе. Он хотел возразить. Видела по его лицу — по тому, как сжались челюсти, как побелели костяшки на подлокотниках кресла. Он хотел спросить «зачем», сказать «ты не умрёшь», потребовать объяснений. Но он знал её. Если она решила — значит, надо. — Хорошо, — сказал он. — Я буду в шатре. Поливаю цветы. Он встал. Огромный, неуклюжий в этом маленьком трейлере. Надел куртку — ту, старую, в которой ходил к ней в гости в первые годы. Вышел, притворив дверь за собой. Не хлопнул — тихо, как всегда. Виола осталась одна. Достала из рюкзака старую тетрадь — в клеточку, потёртую, с пятнами от чая и землёй на обложке. Ручку — чёрную, с колпачком, который вечно терялся. Она нашла колпачок под диваном, закрутила. Села за маленький стол. Доктор сколотил его сам — криво, шатко, но крепко. Одной ножкой он упирался в стену, чтобы не качался. Открыла чистую страницу. Посидела минуту. Смотрела на пустой лист — белый, чуть пожелтевший по краям. Потом взяла ручку, поднесла к бумаге. И начала писать. «Мой милый Доктор. Я не знаю, когда ты прочитаешь это письмо. Может, завтра. Может, через десять лет. Может, никогда — если мне повезёт, и я умру внезапно, не успев его отдать. Но я хочу, чтобы оно было. На всякий случай. Ты не умеешь плакать. Я знаю. Но когда ты прочитаешь это — не пытайся. Просто читай. Я буду рядом. Не здесь, но рядом. В каждой строчке. Вот что я хочу тебе сказать. Спасибо. Это главное. Спасибо за то, что не испугался. Я знаю, монстры не пугаются людей, но ты мог испугаться моей болезни. Моей слабости. Моей смерти, которая висела надо мной как туча. Ты не испугался. Ты просто был рядом. Спасибо за чай. За то, что запомнил, как я люблю. За корицу. За то, что никогда не жаловался, когда я просила заварить его снова, потому что первый остыл. Спасибо за цветы. За то, что ты поливаешь их каждый день. За то, что разговариваешь с ними. За то, что однажды сказал: «Они как ты — живые, хотя кажутся слабыми». Я запомнила. Спасибо за ночи. За то, что ты сидел в кресле и смотрел, как я сплю. Я знала. Я всегда знала. Мне было не страшно — потому что ты был рядом. А теперь — главное. Ты спрашивал, что я хочу, чтобы ты делал после. Я отвечу здесь, потому что вслух это слишком тяжело. Живи. Не смей умирать. Не смей разрушать себя. Ты нужен. Не мне — я буду уже там. Нужен цирку. Нужен Пьеро даже если он тебя ненавидит. Нужен своим цветам. Нужен миру, в котором так мало честных монстров. Поливай растения. Слушай Deep Purple. Пугай плохих людей. Не становись злым. Ты не злой. Ты простой. Ты честный. Ты — мой Доктор. И ещё. Если встретишь кого-то — не отталкивай. Я не буду ревновать. Я буду рада, что ты не один. Любовь не заканчивается со смертью. Она просто меняет форму. Но если не встретишь — ничего страшного. Я подожду. Там, где нет времени. Мы встретимся. Я в это верю. Может, это глупо — верить в загробную жизнь, когда ты всю жизнь имела дело с монстрами, а не с богами. Но я верю. Потому что иначе — слишком больно. Доктор, я люблю тебя. Как существо. Как душу. Как того, кто научил меня, что любовь существует. Я не знала. Я думала, любовь — это страх. А потом встретила тебя. Твой кактус я пересадила. Тот, который болел. Он теперь здоровый. Не забывай поливать его раз в две недели. Не чаще — зальёшь корни. Целую тебя. В щёку. В лоб. В губы (когда ты разрешаешь). Твоя милая. Виола. P.S. Если когда-нибудь захочешь прочитать это письмо вслух — прочитай. Может, я услышу. Где бы ни была. P.P.S. Гречку не переваривай. Ты всё равно не чувствуешь вкуса, но мне спокойнее, когда ты ешь нормально. P.P.P.S. Я люблю тебя. Знаю, что уже говорила. Повторю ещё раз. Я люблю тебя. Навсегда. Даже если «навсегда» — это завтра.» Чернила высохли — она подула на последнюю строчку, провела пальцем по краю, проверяя. Не размазалось. Потом свернула лист вчетверо, аккуратно, уголок к уголку. На обратной стороне вывела печатными буквами: «ДОКТОРУ. ПРОЧИТАТЬ ПОСЛЕ». Без восклицательных знаков. Без лишнего. Он поймёт. Она встала, подошла к стеллажу. Медицинский атлас — тот самый, потрёпанный, с выцветшим корешком — стоял между определителем сорных растений и справочником по ботанике. Доктор читал его чаще всего. Она сунула письмо между страницами с таблицей, где были нарисованы бледные поганки и мухоморы. Не спрятала — положила. Он найдёт. Когда придёт время. Виола выдохнула — долго, со свистом. Провела ладонями по лицу. Щёки мокрые. Она не заметила, когда начала плакать. Или заметила, но не хотела признаваться. — Готово, — сказала она пустой комнате. Голос дрогнул, но она сделала вид, что так и надо. Накинула кардиган — тот самый, дырявый на локте. Поправила косу. Вышла. Коридор перед трейлерами — узкий, заставленный ящиками и старыми афишами. Пахло мокрой тканью и осенью. За прозрачной стенкой красного шатра она заметила Пьеро. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку. Без грима, бледный, глаза — красные, воспалённые. Он смотрел на неё. Не спросил, куда идёт. Не спросил, плакала ли. Просто смотрел. Виола кивнула ему — коротко, по-свойски. Он не ответил. Но и не шагнул в сторону. Просто смотрел, пока она не скрылась за поворотом. Бирюзовый шатёр был приоткрыт — она вошла без стука. Внутри пахло землёй, сыростью и чем-то зелёным — свежими побегами, которые он пересаживал сегодня утром. Доктор сидел на полу, скрестив ноги. Перед ним — горшки, лейка, пакет с новым грунтом. Он поливал кактусы — медленно, осторожно, каждому своё количество. Его огромные руки двигались точно, почти нежно. Увидел её. Поднялся — тяжело, с хрустом в коленях. Отряхнул штаны. — Ты плакала, — сказал он. Не вопрос. — Немного, — Виола провела рукой по щеке — сухо, она уже вытерла. — Всё в порядке. — Что ты написала? Он смотрел прямо, не моргая. Ждал. — Обычное письмо. — Она не отвела взгляд. — Не спрашивай, что там. Прочитаешь, когда придёт время. Он хотел спросить «когда придёт время?». Она видела — по тому, как дёрнулись его пальцы, как он сжал их в кулак, потом разжал. Но он понял. По её лицу, по тишине, которая повисла между ними. И не спросил. — Хорошо, — сказал он. Голос ровный, спокойный. — Я сохраню. — Оно в твоём атласе. На странице про ядовитые грибы. — Я запомню. Она подошла к нему. Он стоял не двигаясь. Она обняла его — уткнулась лицом в мягкую серую футболку, пахнущую землёй, мылом и почему-то хвоей. Он обнял в ответ — осторожно, как всегда. Но руки держал крепче, чем обычно. И не отпускал дольше. — Доктор, — сказала она в его грудь. — Да? — Сегодня я хочу жить. Не думать о смерти. Просто жить. — Она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Пойдём, сделаешь мне чай? — С бергамотом? — переспросил он. — С бергамотом. Он кивнул. Развернулся, пошёл к маленькой плите в углу. Достал кружки — её, с треснувшим кактусом, свою — цвета хаки, без рисунка. Налил воду в старый эмалированный чайник, щёлкнул кнопкой. Виола села на пол. Прислонилась спиной к стеллажу с книгами. Взяла с полки справочник по суккулентам — тот самый, с потрёпанными страницами, который она принесла из лавки. Открыла наугад. Не читала — просто смотрела на картинки. Кактусы. Толстянки. Агавы. Где-то за стеной Арлекин репетировал с марионетками — слышался приглушённый стук деревянных ног о планшет. Шут, наверное, уже стоял у входа, улыбался слишком широко, встречая первых посетителей. Билетёр раскладывал программки. А здесь, в маленькой гримёрке, пахло формалином, геранью и надеждой. Она не знала, сколько ей осталось. Может, годы. Может, дни. Но сейчас — чайник закипал. Доктор возился с кружками, сыпал заварку. За окном сквозь щели в брезенте пробивался утренний свет — неяркий, осенний, но живой. И этого было достаточно. Доктор поставил перед ней кружку. Горячую. Пар поднимался к потолку. — Осторожно, — сказал он. — Знаю, — ответила она. Она взяла кружку в ладони, чувствуя тепло — от чая, от его присутствия, от того, что сегодня она жива. И сделала глоток.

***

Больничная палата пахла дезинфекцией и смертью. Белые стены. Белый потолок. Белые простыни. Монотонно пищал кардиомонитор — ровные зубцы, слишком редкие, слишком слабые. Виола лежала с закрытыми глазами. В её руку была воткнута капельница — прозрачная жидкость медленно капала в вену, разгоняя кровь, заставляя сердце биться. Рядом, на стуле, который жалобно скрипел под тяжестью, сидел Доктор. Он не спал уже третьи сутки. Он вообще не спал — монстры не нуждаются во сне, но даже если бы нуждались, он не смог бы. Он смотрел на её лицо — бледное, с синими кругами под глазами, с кислородной трубкой в носу. Врачи сказали: «Кома. Неизвестно, когда выйдет. Может, завтра. Может, никогда. Может, не выйдет вообще». Они не знали, кто он такой — просто огромный красноволосый мужчина, который не отходил от койки. Они не спрашивали. В больницах привыкли к странным посетителям. Доктор не разговаривал с ней. Он не умел разговаривать с теми, кто не отвечает. Он просто сидел. И ждал. На третьи сутки ему стало невыносимо. Не от голода, не от жажды — он мог долго без еды. От тишины. От того, что монитор пищал, а она не двигалась. Он взял с тумбочки медицинский атлас — тот самый, который всегда лежал в его гримёрке. Она принесла его в больницу? Или он сам захватил, не помнил. Раскрыл наугад. Страница 247. «Ядовитые грибы. Классификация и токсины». Он начал читать. Не потому, что хотел. А потому, что нужно было чем-то занять руки. И глаза. И мысли. Он читал про мухоморы, про бледные поганки, про строчки, которые убивают медленно и мучительно. Его палец скользил по строчкам, но мозг не воспринимал информацию. Он думал о ней. О том, как она улыбалась, когда он приносил ей чай. О том, как она называла его «милый» — даже когда злилась. Он перевернул страницу. И замер. Между страницами 248 и 249 лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Тетрадный, в клеточку, с потёртыми краями. На обратной стороне — знакомый почерк: «ДОКТОРУ. ПРОЧИТАТЬ ПОСЛЕ». Он узнал этот почерк. Мелкий, аккуратный, с чуть наклонными буквами. Она писала им рецепты когда он просил, записки, которые оставляя ему: «чай в шатре, не остыл, пей, я тебя люблю», списки лекарств. Он не хотел открывать. Потому что «после» — это когда её не станет. А она здесь. В коме, но здесь. Он не должен читать. Но руки дрожали. Впервые за много лет. Его огромные пальцы, которые держали скальпель, зашивали раны, убивали плохих людей, — дрожали. Он развернул письмо. Он читал молча. Сначала быстро — пробегая глазами строчки. Потом медленнее. Потом — вслух. — «Мой милый Доктор», — прочитал он, и голос его — низкий, хриплый — прозвучал в белой палате как чужой. Он читал дальше. Про «спасибо за чай с бергамотом». Про «спасибо, что не испугался». Он читал, и его сухие глаза — неспособные плакать — жгло. Не слёзы. Что-то другое. Огонь изнутри. — «Ты спрашивал, что я хочу, чтобы ты делал после. Я отвечу здесь...» Он остановился. Посмотрел на Виолу. Она не двигалась. Монитор пищал — ровно, успокаивающе, без паники. Он продолжил: — «Живи. Не смей умирать. Не смей разрушать себя. Ты нужен...» Голос сорвался. Он замолчал на минуту. Сжал письмо в кулаке, потом аккуратно расправил — помял уголок, чёрт возьми, она будет ругаться, если увидит. — «Нужен цирку. Нужен Пьеро. Нужен своим цветам. Нужен миру, в котором так мало честных монстров». Он усмехнулся — горько, безрадостно. — «Честный монстр», — повторил он. — Только ты могла так сказать, милая. Он читал дальше. Про «поливай растения», про «слушай Deep Purple», про «не становись злым». Про «если встретишь кого-то — не отталкивай». — Я никого не встречу, — сказал он письму. — Ты знаешь. Ты всегда знала. И последние строки: — «Доктор, я люблю тебя. Как того, кто научил меня, что любовь существует. Я не знала. Я думала, любовь — это страх. А потом встретила тебя». Он дочитал до конца. До «P.S. Гречку не переваривай». До «P.P.S. Я люблю тебя. Навсегда. Даже если "навсегда" — это завтра». Закончил. Положил письмо на тумбочку. Посидел минуту. Потом взял её руку — ту, без капельницы — и прижал к своей щеке. — Милая, — сказал он. — Ты не должна была это писать. Ты не должна была думать, что я останусь один. Потому что я не один. Ты здесь. Ты всегда здесь. Даже если твоё тело... даже если ты не просыпаешься. Ты в моей голове. В моём сердце. У меня нет сердца, но если бы было — оно было бы твоим. Он замолчал. Потом добавил — тихо, почти шёпотом: — Я прочитал. Я сделаю всё, что ты просила. Буду поливать цветы. Слушать Deep Purple. Пугать плохих. Не стану злым. Обещаю. Он поцеловал её ладонь. Холодную, неподвижную. — Только одно я не могу, — сказал он. — Не могу жить без тебя. Ты говоришь «живи», но я не знаю, как. Я существую. Я дышу раз в минуту. Я хожу. Я убиваю. Но жить... жить я научился только с тобой. Он положил голову на край кровати. Закрыл глаза. Он не спал — но позволил себе провалиться в то состояние, которое монстры называли «дрема». Ни мыслей. Ни чувств. Только ожидание. Он не знал, сколько прошло времени. Час. Два. Ночь. Монитор пищал ровно. Потом — один раз — пискнул громче. Потом снова ровно. А потом он почувствовал движение. Кто-то сжал его пальцы. Он поднял голову. Виола смотрела на него. Глаза — мутные, полуприкрытые, но живые. Она пыталась улыбнуться — не получилось, губы пересохли. — Ты... прочитал, — прошептала она. — Я слышала. — Ты слышала? — его голос дрожал. Дрожал. Впервые. — Не всё. Но... «гречку не переваривай»... слышала. Она слабо сжала его пальцы. — Ты обещал... жить, — сказала она. — Ты обещала не умирать, — ответил он. — Я не умерла. Я здесь. Плохая... но здесь. Он наклонился, поцеловал её в лоб. Осторожно, как всегда. — Не делай так больше, — попросил он. — Не пугай меня. — Не буду, — она закрыла глаза. — Устала. Можно поспать? Просто поспать. — Спи, милая. Я рядом Она заснула — нормальным, человеческим сном. Монитор пищал ровно, но уже чаще. Сильнее. Живее. Доктор сидел, держал её за руку и смотрел. На тумбочке лежало письмо — помятое, согнутое по краям. Он уберёт его позже. Спрячет обратно в атлас. Перечитает когда-нибудь снова. Но не сегодня. Сегодня она жива. Сегодня она вернулась. А завтра — он посадит новые цветы. В её честь. Хотя она ещё здесь. Потому что она права: цветы — это память. Даже о тех, кто ещё дышит. Он улыбнулся. Впервые за много дней. — Спи, милая, — повторил он. — Я буду рядом. Всегда.