Плод Мучений: Клетка из Плоти и Крови

Для Макимы мир никогда не был сенсорным опытом, а представлял собой иерархическую структуру. Вернувшись из Ада в фрагментированном виде, лишенная государственных контрактов и сенсорной нервной сети, которая когда-то охватывала всю страну, она теперь воспринимала своё существование как операционную систему, работающую в урезанном режиме. Квартира Денджи не была ни домом, ни даже камерой; это была импровизированная лаборатория, где она пыталась перенастроить свои инструменты манипуляции на единственном доступном объекте. Когда она открыла глаза в квартире Денджи в то первое утро, в том, что она жива, не было никакого облегчения. Облегчение — это выделение гормонов у человека, примитивная реакция на предотвращенную опасность. Макима, со своей стороны, просто отметила изменение состояния системы: она перешла из небытия Ада к ограниченному физическому проявлению. Она наблюдала за потолком, пока щебетание воробья пробуждало внешний мир, словно начало сентиментального фильма. Отслаивающаяся краска. Промышленная серость. Влажность скапливалась в северо-восточном углу, указывая на протечку в конструкции. Она фиксировала эти детали, не зацикливаясь на них, как запоминают ментальную карту. Не для утешения. Ей нужны были ориентиры. Ее тело отреагировало, когда она попыталась пошевелиться, но с необычной вялостью. Ничего драматичного. Ничего угрожающего. Простое сопротивление, как будто каждому жесту приходилось пробиваться через дополнительный слой, прежде чем проявиться. Она приняла это ощущение без комментариев; в конце концов, это было всего лишь первое утро. Вместо этого она сразу определила главную проблему: шум. Не акустический шум, а метафизический. Лишенная своей сети сенсорных нервов, простирающейся по всей стране и ее контрактам, она теперь воспринимала свое существование как операционную систему, работающую в урезанном режиме. Мир больше не отвечал ей. Справа от нее — объект: Денджи. Даже неподвижный, он чрезмерно занимал пространство. Его дыхание было прерывистым, челюсть сжата. Он время от времени бормотал что-то неразборчивое. Макима слегка повернула голову. Наблюдать за его сном не представляло для неё никакого непосредственного стратегического интереса. Накануне, пока она ещё лежала на полу, она мгновенно применила то, что в душе называла «Протоколом пассивного воспоминания». Она знала Денджи лучше, чем он сам себя. Его психика представляла собой мозаику плохо заживших травм и первобытных потребностей. Чтобы сломить его защиту, ей нужна была не сила — которой у нее и так уже не осталось, — а инсценировка. Когда он смотрел на нее с этой бурлящей агрессией, она имитировала уязвимость. Она изучала изгиб своих плеч, наклон шеи. Она знала, что для такого человека, как он, существа с таким примитивным интеллектом, вид сломленной власти вызовет ядовитую смесь жалости и желания доминировать. Она предложила ему это зрелище. Когда он проснулся, она без раздумий скорректировала свое поведение. Никакого неповиновения. Никакой поспешности. Сдержанная доступность, достаточно покорная, чтобы разрядить агрессию, и достаточно явная, чтобы удержать его внимание. Травмированные люди стремились не столько доминировать, сколько подтвердить собственное существование через другого. Она почти не разговаривала. Когда он приказал ей принять душ, она сделала это с задержкой в долю секунды — ровно настолько, чтобы создать у него иллюзию подчинения, но слишком мало, чтобы спровоцировать немедленное наказание. Она изучила изгиб своих плеч и наклон шеи, чтобы имитировать уязвимость, которая вызывала у Денджи иллюзию, будто он захватывает что-то, не сталкивая его при этом с его собственной жестокостью. В душе холодная вода ударяла по ее коже дольше, чем было необходимо. Она не реагировала. Боль не имела значения. Ее больше интересовали следы на теле. Синяки на запястьях были стигматами союза в аду. Она классифицировала их как «переменные обладания». Кожа была тонкой; дерма реагировала на процесс заживления с оскорбительной медлительностью. Они не исчезали. Заживление шло медленно. Слишком медленно. Пока не вызывало беспокойства, но было заметно. Для Макимы мысль о том, что к ней прикоснулось это животное, была не моральным оскорблением, а загрязнением высокоточного оборудования грубым внешним источником. Ее, безусловно, осквернили, но она рассматривала это подчинение как необходимую фазу вживления себя в эту реальность. Она открыла кран, чтобы множество капель как можно лучше нейтрализовало ее множество мыслей. Когда она вышла из ванной, одетая в поношенную одежду исчезнувшей девушки, запах ткани вызвал у неё немедленное отвращение. Она не видела в этом ничего личного. Отвращение — всего лишь иммунная реакция на инородное тело. Это можно исправить. Она села на футон, скрестив руки. Всё утро она наблюдала за Денджи. Он нервничал. Он часто смотрел на неё, а потом отводил взгляд, пойманный на месте преступления собственным вниманием. Она заметила расширение его зрачков и микронапряжение в плечах. Он не был хозяином. Он был подданным, испуганным собственными поступками. Днем, когда Денджи ушел из квартиры, Макима долго оставалась неподвижной после того, как закрылась дверь, словно фарфоровая статуя, взирающая в пустоту. Она хотела измерить продолжительность его отсутствия и понаблюдать, что будет делать ее собственное тело без него. Он покинул их тюрьму, не оглянувшись; длинная черная нить, вытянувшаяся из подошвы его левого ботинка, тянулась по полу там, где он шел. Мявка подошла поиграть с этим хлопковым выступом, не отрывая его. Она решила притвориться послушной; она знала, что он не сможет уйти далеко. Он был существом скудного ума, но, однажды сорвав ее планы, он наверняка не мог быть настолько глуп, чтобы оставить ее совершенно без присмотра. Хлопок входной двери эхом разнесся по липкой тишине квартиры, словно выстрел. Она осталась сидеть на футоне, аккуратно скрестив руки на коленях, а взгляд ее затерялся в прямоугольной тени прихожей. Она прислушивалась к удаляющимся шагам Денджи, к скрипу металла на лестничной клетке, а затем к возвращению абсолютной тишины, нарушаемой лишь астматическим гудением холодильника. Она подождала еще пять минут. Элементарная мера предосторожности. Когда она наконец встала, в суставах раздался резкий хруст. Тск. Ее тело было плохо смазанной машиной, оболочкой из плоти, которая все еще казалась ей чужой, почти сковывающей. Она механическим движением потянула вниз толстовку, пальцы с повышенной чувствительностью скользили по хлопковым волокнам. Без своей сети, подключенной ко всей Японии, каждое физическое ощущение — будь то холод пола или трение ткани — достигало ее с суровой жестокостью. Она начала свой обход. Ей не нужно было искать. Она мысленно нанесла эту квартиру на карту еще несколько месяцев назад. Именно она диктовала размещение устройств наблюдения Бюро Общественной Безопасности, когда Денджи и Пауэр переехали сюда после смерти Аки. Тогда каждый уголок должен был быть для нее глазом. Сегодня она посещала свой собственный некрополь. Сначала она подошла к старому кассетному плееру, стоящему на полке в гостиной между двумя стопками пожелтевших журналов. Она не тронула его. Просто наклонила голову, вглядываясь в небольшой прорезь над кнопкой воспроизведения. Там был спрятан широкоугольный объектив с отверстием размером с булавочную головку. Ничего. Ни малейшего отражения линзы, ни той бесконечно малой вибрации тока, которая сигнализирует о работе. Макима направилась к кухне. Ее шаги по линолеуму были бесшумны. Она уставилась на поддельный датчик дыма на потолке. Обычно внутренний диод, невидимый для глаза, но уловимый ее дьявольскими чувствами, должен был излучать спектр остаточного тепла. Она видела только мертвый пластик. Наконец она вошла в ванную. Влажность обволакивала ее щеки. Она посмотрела на вентиляционную решетку. Это было самое сложное устройство в квартире: направленный микрофон в сочетании с аналоговой оптикой, соединенные экранированным кабелем, проходящим через бетон прямо в подвал здания. Она протянула бледную руку, пальцы которой незаметно дрожали, и коснулась холодного металла решетки. Она закрыла глаза, чтобы лучше ощутить потоки. Осознание пришло мгновенно. Схемы сгорели. Это не было простой деактивацией программного обеспечения или переключением выключателя в положение «выкл.». Это была электрическая резня. Целенаправленный скачок напряжения невиданной силы прошел по медным проводам, расплавив внутренние компоненты. Схемы превратились в безжизненный уголь. Она вернулась в гостиную, ее ум работал на полную мощность, выстраивая гипотезы с хирургической хладнокровием. Она посмотрела на лампочку на потолке. Она работала. Холодильник тоже. Если бы молния или случайный скачок напряжения поразили район, вся квартира погрузилась бы в темноту. Но здесь саботаж был хирургически точным. Кто-то хотел ослепить эту квартиру, не отключая ее жизненно важных функций. Макима остановилась у окна, наблюдая за улицей через щель в шторах. Ее золотистые зрачки сузились. Гипотеза 1: Бюро Общественной Безопасности. Нелогично. Если бы они знали, что она здесь, они не ограничились бы отключением камер. Они бы начали операцию по уничтожению. Они бы никогда не позволили Демону Контроля дышать воздухом Токио без армии расходных единиц между ней и ними. Гипотеза 2: Ритуал Смерти. Энергетические помехи, связанные с Адом? Она отвергла эту мысль. Смерть не оставляет после себя электронного мусора. Её методы носят более концептуальный характер. Гипотеза 3: Денджи. По её лицу промелькнула едва уловимая улыбка, а губы скривила тень презрения. Денджи был неспособен на такую точность. Он бы разбил всё молотком или вообще ничего не сделал из страха наделать ошибок. Она медленно опустилась на диван, а Мявка подошла, чтобы потереться об её лодыжки. Она не погладила животное. Она думала. Если камеры не работали, это означало, что информация о её появлении так и не была передана. Кто-то перехватил её. Кто-то нейтрализовал систему в тот самый момент, когда она вернулась, создав зону тишины вокруг неё и Денджи. Это был жест защиты. А для Макимы защита была самой коварной формой контроля. Осталась одна сущность. Сила, способная действовать в тени мира, способная саботировать Бюро Общественной Безопасности еще до того, как будет поднят тревожный сигнал. Она не произносила имен своих сестер, Голода и Войны, но чувствовала, как треугольник сжимается. До конца дня она ничего не изменила в своей рутине. Она вернулась к позе апатичной заключенной. Она играла для призраков мертвых камер, ибо знала: если кто-то наблюдает за ней без проводов, он должен считать ее сломленной — наблюдая за семью собаками, спящими у ее ног, не подозревающими, что живут в оккультном святилище. Этот вывод не приносил ей утешения. Наблюдение со стороны врагов было управляемой переменной. Защита со стороны неизвестного существа изменила саму суть игры. Она больше не была суверенной силой, пытающейся вернуть себе свое место. Она была пешкой, которую тщательно держали в запасе. Макима закрыла глаза, прислушиваясь к тиканью часов. Впервые за свои две жизни она почувствовала дрожь, не связанную с физиологией. Ее изолировали, чтобы лучше сохранить. Когда Денджи вернулся несколько часов спустя, она сразу заметила, что нить все еще была на месте, зацепившись за каблук его ботинка, и не имела следов износа от ходьбы. Она улыбнулась. Если бы он прошел на улице больше десяти метров, эта нить была бы перерезана бетоном или сорвана при волочении ног. Улыбка, которую она тогда ему подарила, была наполнена хирургической злобой. Она видела, как шок застыл на его лице, когда она дала ему понять, что знает: он так и не покинул лестничную площадку. Ему не нужно было знать, что она вывела это из простой нити; она предпочитала, чтобы он верил, что она сохранила свое всеведение. Она наслаждалась паранойей, которая мгновенно укоренилась в его глазах. Он не был хозяином; он был собакой, боящейся, что его одержимость видна невооруженным глазом. Заключение первого дня: Квартира — стерильная банка. Субъект Денджи — поверхностный тюремщик, но истинный владелец ключей еще не проявился. Ждет совершения ошибки. Субъектом можно манипулировать через его собственную вину. Сохранять образ «сломленной пленницы». Игнорировать ощущение пустоты в груди; объяснять его отсутствием контракта с Японией. На второй день снова запели птички; было ровно 6:40. Её тюремщик быстро попался в ловушку, вернувшись к своим фальшивым обязанностям, которые почти наверняка приведут к академической неудаче. И Макима обратила своё внимание на других живых существ в этой тюрьме. Начиная с Мявки. Кошка, это существо с белой шерстью и презрением, величественно сидела на спинке дивана. Кошки всегда были для неё послушными приемниками, мелкими сенсорными нервами, разбросанными по всему городу. Она подошла не с той имитированной нежностью, которую она сохраняла для людей, а с внутренней уверенностью Контроля. Она приковала свои золотые глаза к вертикальным зрачкам животного. Она не стремилась погладить его. Она просто «приказала» совершить контакту. Дрожь в пустоте, ударная волна ее воли. Мявка просто зевнула. Она потянулась, обнажив когти, прежде чем спрыгнуть с дивана, чтобы понюхать жирное пятно на полу. Макима не шелохнулась. Она просто отметила, что связь не «зацепилась». Как рука, цепляющаяся за туман. Качество крови, сказала она себе. Кровь животных, которую мне предоставляет Денджи, слишком плохая, слишком насыщена обычным осадком. Мой организм находится в режиме выживания. Все функции вернутся при нормальном питании. Она рационализировала это, потому что признать свою ограниченность было дверью, которую она отказывалась открывать. Раздалось пение птичек. На третий день — крик крысы. Все началось с её новых утренних растяжек, которые она делала, как только главный объект ее внимания уходил в школу. В данный момент она не могла достичь такого же состояния, как в прошлом, но могла, по крайней мере, позаботиться о том, что у неё осталось: о суставах. Если бы ее заставили бежать или даже прыгать, хотя такого не должно было случиться, Макима не могла рисковать тем, что ее тело подведет ее так скоро, потому что она игнорировала даже малейшие признаки износа. Когда она балансировала, опустив ладони и наклонив голову вперед на паркет, чувствуя, как мышцы тянут заднюю часть бедер сильнее, чем она когда-либо помнила, какое-то движение привлекло ее внимание. Движение от Мявки. Кошка внезапно замерла, уши нацелила на стену за старым холодильником, который неровно гудел. Макима, чей слух стал болезненно острым с тех пор, как она больше не могла делегировать свои чувства, услышала скреб. Небольшое, живое, беспокойное присутствие, грызущее штукатурку и мечту о проходе. Это была крыса. Одна из ее бывших посланниц. Макима опустилась на колени на холодный линолеум, игнорируя боль в коленях. Она прижала ладонь к стене и закрыла глаза. Она представила себе ментальную структуру грызуна, тот крошечный электрический мозг, который так легко замыкать. Она проецировала свое сознание сквозь штукатурку, ища точку опоры, рычаг. Она хотела, чтобы эта крыса стала ее глазом в стенах, чтобы приносила ей секреты окрестностей, чтобы стала первым звеном в ее повторном завоевании. Она ждала ответа. Она простояла так целую вечность. Скребковые звуки продолжались, а потом прекратились. Макима почувствовала бездонную пустоту. Ответа не последовало. Крыса не ответила. Она просто замерла, возможно, испугавшись тишины в комнате, прежде чем разрушить другой участок стены, расположенный дальше. Она встала, с вычисляемой медлительностью поправляя одежду. Она не чувствовала гнева. Гнев был пустой тратой времени. Она просто смотрела на стену с клиническим любопытством. Она стала невидимой для того, что когда-то протекало через нее без усилий. Провал проявился не в виде громкого краха, а в виде серии небольших пауз. Каждое утро, ровно в 6:40, наступало новое испытание. Маленькая птичка, воробушек с взъерошенными перьями, садилась на ветку мертвого дерева, которая скребла по окну. Он пел. Пронзительное щебетание, которое обозначало конец ночи Денджи. Это был момент, когда Макима наблюдала, как он спит, отмечая его беспокойные сны, его внезапные вздроги. Пока он не вставал, она стояла у стекла. Птица была там, всего в нескольких сантиметрах. Она провела свою жизнь, видя сквозь птиц, паря над континентами. Она прикоснулась пальцами к стеклу. И приказала птице замолчать. Птица, однако, продолжала свою незначительную мелодию. Она наклонила голову, склевала плесень на коре и улетела в серую мглу Токио. Макима оставалась неподвижной, устремив взгляд на пустое небо. Она не сразу поняла. Она сказала себе, что стекло — это изолятор, что ее радиус действия уменьшился из-за толщины материала. Она имитировала полное безразличие. Но глубоко внутри нее, в клочке сознания — в той мысли, которую она обычно раздавила бы как насекомое, — шепнуло, что она становится зрителем собственного существования. Экран был разбит. Она больше не была проектором, а лишь силуэтом на стене. Однако одна постоянная величина отказывалась вписываться в её анализ: потеря контроля над окружающей биосферой. Она была Демоном Контроля; почему же тогда она казалась поражённой метафизической глухотой? Она объяснила это анемией: низкокачественная животная кровь, которую предоставил Денджи, не позволяла восстановить её демонические синапсы. Она убедила себя, что это лишь вопрос времени, питания и расстояния. Остаток времени она проводила, имитируя полную апатию. Она знала, что если хочет сбежать, ей нужно стать незначительной в глазах Денджи, и она объясняла себе свои подавленные эмоции: ее огорчало видеть, как ее собственные спутники стекаются к этому мальчику, но она подавляла эту мысль. Вид этих собак, реагирующих на источник тепла, а не на ее собственную сущность, не вызывал у нее ревности: ревность — это ошибка в суждении. Она просто отметила «дисбаланс в местной командной структуре». Тем не менее, она зафиксировала учащение сердцебиения, когда собака проигнорировала ее беззвучный зов. Системную аномалию она классифицировала как «незначительное раздражение». Макима провела четвертый день, изучая планировку здания. Она уже подготовила план побега на седьмой день. Она изучила прочность окон, время реакции Денджи, который вслух озвучивал свой график, а также отсутствие патрулей на улицах. Она оценила окно в ванной комнате как вариант для побега. Расстояние до земли: 14 метров. Вероятность выжить без переломов: 12%, учитывая её истощённую мышечную массу. Попытка отменена. Сначала ей нужно было «развить» хозяина, чтобы получить более питательную кровь, прежде чем предпринимать физический побег такого рода. Она была убеждена, что Бюро Общественной Безопасности, или, возможно, Кишибе, наблюдает за жилым блоком откуда-то, поскольку камеры исчезли. Они, должно быть, что-то подозревают, не имея доступа к записям. Возможно, они ждут, когда она совершит ошибку, чтобы сжечь её, или используют квартиру как наблюдательную камеру, чтобы изучить разложение божественного концепта. Их молчание было оскорблением; с ней обращались как с устаревшим объектом исследования. Мертвым. Она подумала о Смерти. О своей сестре. Она слишком быстро поняла злобу своей «сестры», задолго до того, как Денджи начал заикаться, отдавая свои первые приказы. Поручив ему «Завоевание», она приковала мальчика к биологической бомбе замедленного действия. Бедный мальчик, подумала она с ледяным удовлетворением. Моя сестра отличается утонченной жестокостью: она дала ему то, чего он желал, чтобы его нормальная жизнь превратилась в камеру, которую он делит со своим собственным трупом. Она была убеждена, что ее сестра, Смерть, заманила Денджи в ловушку не меньше, чем ее саму. Смерть дала Денджи иллюзию власти лишь для того, чтобы он приковал себя к ней. Макима про себя улыбнулась: два заключенных в одной камере, один не подозревающий о решетках, другой полирующий их. Смерть всегда отличалась утонченной жестокостью. Но это был лишь вопрос времени. Она уже думала о последствиях. О том, что, должно быть, рухнуло после ее исчезновения. Специальный отдел по борьбе с демонами, лишенный своей центральной связующей силы; разорванные цепочки командования; контракты, ставшие нестабильными. Хаос не будет длиться вечно. Кто-то попытается восстановить структуру, если еще не сделал этого. Она будет готова. Пятый день стал разрывом в ее нервной системе. Эпизод в ванной, когда ее заставили раздеваться под его властным взглядом, был мгновенно заархивирован в другом месте ее сознания. Она не испытывала стыда. Стыд требует сочувствия к зрителю, которого у нее не было. Но она чувствовала инстинктивное отвращение, аллергическую реакцию на хозяина. С того дня она ненавидела его с ясной чистотой. Его вкус, его запах стали для нее невыносимыми. Ее тело теперь предчувствовало определенные ситуации. Напряжение перед приказом. Усталость без видимой причины. Она классифицировала это как функциональное ухудшение, не задумываясь об этом. Она начала планировать с новой строгостью; она не собиралась ждать восстановления. Шестой день был днем окончательной подготовки. Она провела сорок восемь часов, имитируя полную апатию, замедляя свой метаболизм, чтобы притупить бдительность хозяина. Она наблюдала за ним с ненавистным любопытством. Она заметила, что он был уже не просто уставшим, а находился на грани взрыва. Она наблюдала за его реакциями с холодностью патологоанатома. Каждый раз, когда он возвращался из школы, измученный и нервный, она анализировала его микровыражения. Она видела, как чувство вины разъедало его черты, когда он смотрел на нее слишком сурово. Она видела желание — тот животный импульс, который он пытался заглушить притворным гневом. Она рационализировала свои собственные ощущения: холод был всего лишь падением температуры тела, которое компенсировалось неподвижностью; голод — биохимическим сигналом тревоги, который она игнорировала из чистого нарциссизма контроля. Она не сожалела об Аки Хаякаве. Она не оплакивала Пауэр. Эти имена были всего лишь устаревшими переменными в уравнении, которое привело ее сюда. Ее эмоциональное отрицание было абсолютным, потому что для нее эмоции были программной примесью. Если она чувствовала пустоту, она объясняла это отсутствием связи. Ее планы побега были готовы. Она отметила время его отправления в школу: 07:42. Время его запланированного возвращения: 17:30. Окно возможностей: 8 часов и 48 минут. Она выйдет через парадную дверь в 13:15, воспользовавшись плотным графиком мальчика, который уже не мог нормально есть. Она поднялась с футона. Ее суставы издали резкий хруст. Она проигнорировала ощущение скованности. Боль была всего лишь ошибочным сигналом, который ее система отфильтровывала уже несколько дней. Она повернулась к семи собакам. С ними ей никогда не приходилось быть демоном. Дрессировка — это поведенческая наука, которая выживает после потери божественности. Это одна из немногих областей, где иерархия зависит не от оккультного договора, а от накопления рефлексов. Она подошла к Тирамису. Собака подняла голову, насторожив уши. Она не использовала голос. Она использовала позу. Небольшой перенос веса вперед, неподвижный взгляд. Собака мгновенно встала. Остальные шесть последовали за ней в идеально скоординированной цепной реакции. Преданность собак — это эффективный способ дублирования команд. Она провела утро, управляя ими без единого слова. Направо. Налево. Сидеть. Стоять. Она готовила их. Они должны были стать её прикрытием, её дымовой завесой. Если внизу окажутся агенты Бюро Общественной Безопасности, вид женщины, уверенно ведущей семерых собак, вызовет у них когнитивное смещение: обыденность отгоняет подозрения. Однако она заметила странное отклонение в своих расчетах, точных до миллиметра. Каждый раз, когда она подходила к входной двери, чтобы проверить расстояние, странное ощущение охватывало ее нервный центр. Гастрономическое головокружение. Давление в пищеводе. Гипотеза: психосоматическая реакция, связанная с недоеданием. Проблема заключалась в том, что этот вывод оставался недопустимым. Ее система не производит психосоматических реакций. Тем не менее, она возобновила подготовку. Она не испытывала страха. Только клиническое нетерпение. Но было одно, чего она все еще не знала: заперта была не дверь. День 7 Циркадный ритм квартиры теперь был не более чем мучительным стуком, пульсацией пыли в сером свете Токио. Макима стояла перед зеркалом в ванной — прямоугольным стеклом, испещрённым капельками влаги, в котором отражалось изображение, которое ей с трудом удавалось воспринять как своё собственное. Красная толстовка с капюшоном, эта дешевая реликвия, принадлежавшая исчезнувшей девушке, висела на её плечах, словно сброшенная кожа: слишком широкая, слишком тяжёлая, текстильное оскорбление её фигуре. Ее пальцы, когда-то способные одним жестом изменять реальность, коснулись края раковины с такой хрупкостью, что она вздрогнула; подушечки ее больших пальцев регистрировали каждую шероховатость известкового налета, каждую микротрещину в керамике с остротой, граничащей с мучением. Они были интерфейсом чистой боли, приемником хаотичных сигналов без брандмауэра, который бы их фильтровал. Она узнала себя. Это не был кризис идентичности; нет, это было техническое наблюдение. Оболочка была повреждена, но функциональна. Она двинулась к входной двери, ее шаги издавали глухой, органический звук на покоробленных досках пола. Ей не нужны были поводки. Простое щелчком языка — остаток павловского рефлекса, который она ввела в спинной мозг этих зверей, — и семь собак поднялись одним движением, превратившись в массу шерсти и неглубокого дыхания. Тирамису устремил на нее взгляд, хвост неподвижен, спина напряжена. Они подчинялись ей, потому что она была их точкой опоры, единственным магнитным полюсом, который они знали. Она остановилась в двух метрах от порога. Железная ручка, обломанная и изношенная, блестела в бледном свете прихожей, словно стальной зуб. Она сделала шаг. Ощущение, которое она испытала накануне, вернулось, но на этот раз с логарифмической интенсивностью. Это было уже не головокружение. Это было ощущение сдавливания. Как будто вся квартира начинала сжиматься вокруг нее, как будто бетонные стены превращались в мембраны из мягкой, сокращающейся плоти. Она нахмурилась. Испытуемого Денджи там не было. Она двинулась к двери. Ничего с собой не брала. Ей не нужно было ничего, кроме внешнего пространства. Она уже представляла себе холод Токио, толпу, в которой могла бы исчезнуть, сеть, которую она будет восстанавливать по кусочкам, вдали от этого мальчика и его запаха дешевого хлеба. Она сделала еще один шаг. Внезапно звуки города затихли. Гудение холодильника, дыхание собак — все сменилось глухим, ритмичным, влажным стуком. Бум-бум. Бум-бум. Сердце. Но чье? Ведь ее собственный пульс бился не совсем с такой же скоростью. Она протянула руку. Холод металла на ладони стал спусковым крючком. В тот момент, когда ее пальцы задействовали механизм, щелчок замка эхом прозвучал в ее черепе, словно выстрел. Она распахнула дверь. В комнату ворвался сквозняк с улицы, насыщенный запахами дегтя, выхлопных газов и безразличия десяти миллионов людей. Она сделала шаг в сторону коридора, в сторону свободы, в сторону пространства, где она наконец-то сможет снова стать архитектором своей собственной судьбы. Внезапно она перестала видеть коридор. Она почувствовала огромное, сокрушительное давление; внутренняя сила начала сжиматься волнами, ломая ее позвонки с хирургической точностью. Она почувствовала внутреннее жжение, которое ее память немедленно ассоциировала с пищеварительными соками и металлическим привкусом Денджи, который в ее клеточной памяти растворял ее миллиметр за миллиметром. Боль была не от раны, которую терпит человек, а от идентичности, насильно удерживаемой в промежуточном состоянии. За закрытыми веками она снова увидела глаза тех, кого она мучила в подвалах Бюро Общественной Безопасности, лица, искаженные агонией, которую она наблюдала с клиническим любопытством. Она наконец поняла, в своей разложившейся плоти, что такое «точка слома» на самом деле. Она отшатнулась, но мука последовала за ней, закрутившись в ее позвоночнике. Неконтролируемые спазмы сотрясали ее ноги, колени стучали друг о друга в жутком танце. Она пыталась закрыть дверь, пальцы впивались в дерево с яростью загнанного зверя, ногти задирались, оставляя на поверхности полосы крови и отколовшийся лак. Дверь наконец захлопнулась, засов защелкнулся со звуком гильотины. Но тишина не вернулась. Агония проникла внутрь. Она превратилась в психическую опухоль. Макима рухнула на холодное дерево двери, ее чувства отключались одно за другим. Боль осталась внутри. Она устроилась в ее кишках, как огненный комок с острыми зубами, продолжая пожирать ее изнутри. Макима свалилась на деревянную дверь. Ее колени ударились о пол, но она этого не почувствовала. Она была слишком занята тем, чтобы не раствориться. Она больше не была Королевой; она была мясом. Она была травяным рагу, проглоченным куском плоти, клеткой, разлагаемой в желудке ее палача. Она вспомнила запах имбиря и растительного масла, которые Денджи использовал, чтобы поглотить её, и этот остаточный запах вызвал столь сильную рвоту, что ей показалось, будто её собственные органы вырвутся наружу. Она потеряла всякое чувство времени. Она заперта в лихорадочном оцепенении, прижавшись к порогу собственной камеры. Перед глазами мелькали образы: Смерть, её сестра, улыбающаяся ей с равнин Ада с тихой злобой; лицо Денджи, его сущность, растворяющаяся в потоке черной крови, пока не осталось ничего, кроме бензопилы; и, прежде всего, она чувствовала эту бездонную пустоту в животе, где оборвались цепи контроля, оставив лишь зияющую рану, которая отказывалась заживать. Она царапала кожу, пытаясь вырваться из этого тела, которое больше не было инструментом, а стало клеткой. Каждый удар ее сердца казался оскорблением, бесполезной тратой энергии для системы, уже обреченной. Часы стекали по ней, как расплавленный свинец. Она не слышала, как собаки скулили от отчаяния, их холодные морды касались ее безжизненных рук. Она не слышала, как солнце садится за небоскребами Синдзюку. Она погрузилась в вынужденную самоанализ, диалог с пустотой, наполненной агонией. Каждый раз, когда она пыталась взять верх, желудочное эхо возвращалось, чтобы сломить её. Она не слышала тяжёлых шагов в коридоре. Она не слышала, как ключ ищет замок, ни голоса Денджи, зовущего сначала с раздражением, а затем в бредовой панике. Все, что она ощущала в темноте своего разума, — это внезапное тепло. Ложное тепло, присутствие, оседающее в углублении ее живота еще до того, как оно стало физическим. Это был он. Хозяин. Пожиратель. Она больше не видела неуклюжего подростка, которого презирала. Только хищника, который пожирал ее, притворяясь, что спасает. Она увидела высшую иронию судьбы своей сестры: приковать ее к собственному убийце узами плоти. Ее тело отреагировало раньше разума: мышцы сжались, зрачки расширились, пока золотистая радужка не исчезла. Она попыталась встать, но конечности казались сломанными, словно из битого стекла. Денджи вошел. Он позвал ее по имени, его голос звучал на частоте, которую она уже не могла выносить. Он увидел ее разбитый силуэт у двери, его глаза расширились от ужаса. Она не отреагировала, когда он тряс ее. Она была слишком далеко. Когда он опустился на колени рядом с ней, она почувствовала запах города, смешанный с запахом его собственного пота. Это был запах поражения. Он протянул руку, и она инстинктивно отшатнулась, с силой ударившись головой о стену позади себя. Из ее губ вырвался высокий стон — один из многих в ее агонии, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он исходит из ее собственной глотки. Затем — тепловой шок. Что-то теплое и металлическое потекло между ее губами. Вкус был мгновенно узнаваем. Топливо для ее машины. Кровь Денджи. Эффект был мгновенным. Ее истощенная нервная система впитывала жидкость с жадностью, которая вызывала отвращение даже у нее самой. Сила вернулась бурной волной, но она не принесла покоя. Она принесла ясность. А ясность в таком положении была хуже безумия. Она задыхалась. Ее мышцы отказали. Она откинулась назад, прижавшись к нему, уткнувшись лицом в толстый свитер. Сквозь ткань она чувствовала биение сердца Денджи — ровный, мощный ритм, оскорбительный своей жизненной силой. Она ненавидела тепло его тела, согревающее её; она ненавидела то, как он держал её — словно нечто одновременно драгоценное и сломанное. Она закрыла глаза; слёзы — ещё один невыносимый биологический остаток — жгли её веки. Паника. Ненависть. Она не понимала. Она не ожидала этого. Впервые в жизни Макима отставала от реальности. И это отставание вызвало панику, с которой она не знала, как справиться. Образ Денджи слился с образом трапезы со Смертью, наблюдающей за ними в Аду. Она не видела в Денджи никакой силы. Она видела лишь злобу своей сестры. — Что ты со мной сделал? — прохрипела она. Она бросилась на него. Это была не точная атака богини, а отчаянная борьба пациентки психиатрической лечебницы. Она вцепилась в его лицо, пытаясь вырвать ему горло, чтобы вырваться из этой объятий, напоминавших ей ассимиляцию. Она ненавидела его. Она ненавидела его не потому, что он был силен — она по-прежнему не питала к нему никакого уважения, — а потому, что он был тем каналом, через который ее сестра унизила ее. — Что она заставила тебя сделать?! — закричала она, когда он прижал ее руки, чтобы не дать ей превратиться в дикого зверя. Он был сильнее ее. Физически. Еще одно оскорбление. Она билась, беспорядочно взмахивая конечностями, крича в его плечо. Она чувствовала себя запертой сумасшедшей, но в ее голове виновным был он; именно он заманил их обоих в этот ритуал, который сам даже не понимал. Запах Денджи ошеломил ее. Это был конец всему. Она билась, стараясь ударить его ногами, крича в его плечо в агонии, с которой не могли сравниться даже самые ужасные мучения Ада. Она чувствовала, как снова растворяется. Казалось, что каждая секунда соприкосновения с ним была еще одним актом поглощения. Затем борьба утихла. Крови, которую он ей дал, не хватило, чтобы компенсировать часы мучений. Ее мышцы отказали. Она рухнула на него, опустив голову на его плечо. Денджи продолжал держать ее, скрестив руки на ее груди, чтобы удержать. Она ненавидела этот контакт. Она ненавидела запах его свитера, тепло его тела, прижатого к ее. Но она была слишком измотана. Ее разум колебался. Она вспомнила ощущение нескольких часов: то чувство, будто она снова оказалась внутри его тела, будто ее плоть смешалась с его. Ужас этого слияния отвращал ее больше всего на свете, но у нее больше не было сил оттолкнуться. Она не чувствовала, что засыпает. Она закрыла глаза, и ее лицо против ее воли уткнулось в шею этого мальчика, которого она стремилась подчинить себе: того, кто по жестокой иронии судьбы стал ее единственным миром. Она не могла сбежать. Она больше не была самостоятельным существом. Она была не более чем паразитическим отростком в животе ребенка, которого она сама создала. «Завоевания» больше не существовало; нет, была только Макима, прижавшаяся к своему тюремщику, напуганная тишиной, которая в ту ночь кричала громче всех демонов в мире. Тишина в 3:30 ночи не была отсутствием звука; это было плотное присутствие, слой невидимой смолы, стекающий из углов комнаты, чтобы наполнить её лёгкие. Макима плыла в этой вязкой промежуточной среде, её сознание было фрагментировано, как радиосигнал, улавливающий мёртвые частоты. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела, как молекулярная структура её собственного тела разрушается под действием ферментов Денджи. Когда рука Денджи обхватила ее плечо, это было не человеческое прикосновение. Это был электрический разряд, пронзивший ее обнаженные нервы, мгновенно реактивировавший протокол ужаса, который она пыталась зашифровать весь вечер. Ее глаза открылись в тусклом свете, но она не видела потолка квартиры; она видела серую безграничность пустоты, которой она стала. Голос Денджи пронзил ее летаргию. — Да… но я не смогла сбежать, — правда вырвалась из ее уст, как осколок стекла. Она услышала ее, отдаленную и чужую. Она только что нарушила золотое правило: никогда не показывать, что поводок — всего лишь инсценировка. Но она была слишком измотана, чтобы удерживаться. Ее разум был как экран телевизора, транслирующий лишь снег. В конце концов, ложь была бы более чем вопиющей. Затем — насилие. Рука Денджи вонзилась в ее волосы. Боль была жгучей, жестоким рывком, который, казалось, намеревался оторвать ей кожу головы от черепа. Макима не сопротивлялась. Она с клиническим отстранением отметила ощущение, как корни волос поддаются, тупой стук колен, ударяющихся о пол, когда он тащил её. Она видела это сотни раз. Она приказывала тащить женщин таким образом к массовым могилам, их лица стирались тем же выражением пустоты, которое было сегодня у неё. Она перешла на другую сторону объектива. Теперь она сама стала объектом пыток, и больше всего ее пугала не боль, а осознание того, что ее тело реагировало точно так же, как и у любого человека: неконтролируемыми спазмами и инстинктивным желанием закричать. — Открой эту чертову дверь, Макима. Открой ее. Она подняла на него взгляд. Она больше не видела ни Денджи-собаку, ни Денджи-Человека-Бензопилу. Она увидела разлом во вселенной. В этот самый момент Макима осознала всю масштабность психологической катастрофы: если она откроет эту дверь, ей придётся столкнуться с муками ассимиляции. Если же нет, то она тем самым признает, что её способность контролировать ситуацию исчезла. Она оказалась зажатой между двумя пустотами. Ее рука поднялась, словно мертвая ветка, встряхнутая ветром паники. Ее пальцы коснулись железной ручки. Металл казался ей раскаленным, заряженным статическим электричеством, которое, казалось, разлагало ее ткани. Каждый миллиметр, приближающий ее к рычагу, был погружением в кислоту. Щелчок. Звук был похож на звук казни. Дверь приоткрылась. В комнату хлынул воздух из коридора: холодный, несущий запах смерти и бетона. Макима застыла как вкопанная. Ее рука дрожала так сильно, что ручка стукнулась о замок. Ее взгляд был прикован к пустоте коридора, но она не видела выхода. Она видела живот Денджи. Для нее пересечение этого порога было не спасением, а вторым перевариванием внешним миром. — Уходи. Это приказ. Макима, убирайся отсюда! Слово «приказ» прозвучало снова, лишенное всякого смысла. Это был крик отчаяния, мольба, замаскированная под приказ. Макима стояла неподвижно, ее мышцы были парализованы силой, гораздо превосходящей силу Денджи: страхом. Она не могла пошевелиться. Она была насекомым в матрице собственной власти. Затем она посмотрела вниз. Там, на полу, между дверью и косяком, лежала веточка. В тот миг Макима почувствовала, как ее сердце — орган, который она всегда считала простым биохимическим двигателем, — сжалось до удушья. Этот кусочек дерева был доказательством. Это была подпись их общей лжи. Денджи проверял клетку, а она притворилась пленницей его приказов, хотя на самом деле была рабыней собственной травмы. Она поняла, что он понял, что она поняла. Круг замкнулся. Она больше не смотрела на него как на хозяина, и даже не как на врага. Она смотрела на него как на зеркало своего собственного падения. Имитируя послушание в течение недели, она не сохраняла контроль; она просто продлевала агонию собственного унижения. Она разыграла комедию покорности, чтобы не смотреть правде в глаза: она не хотела открывать эту дверь. Ведь она знала: эту дверь нельзя открывать. — Я не могу… — прошептала она. Ее голос был не более чем шипением, последним вздохом сдувающегося шарика. Денджи отпустил ее волосы. Контакт прервался, но отсутствие боли было еще хуже. Она вдруг почувствовала себя крошечной, фарфоровой статуэткой, брошенной в тени. Она смотрела, как он уходит в гостиную, не отрывая глаз от темноты за его спиной. Она видела, как дрожат его руки; она видела тот момент, когда он осознал, что вся эта неделя, каждая ложная правда, каждый покорный жест были всего лишь еще одной манипуляцией. Она не была пленницей его цепей. Она была пленницей факта, о котором не знали ни он, ни она. Макима позволила себе сползти к открытой двери, ее лицо озарил холодный свет коридора, но ее взгляд устремился внутрь, к собакам, наблюдавшим за ней с животной жалостью. Теперь она знала, с хирургической точностью, что правда — единственное, что она никогда не сможет контролировать. А что, если она и не была демоном, который притворялся сломленным… что, если она была всего лишь осколком разбитого стекла, притворяющимся, что она все еще демон? И в наступившей тишине она поняла, что величайшее мучение — не быть съеденной, а вынужденно продолжать существовать в чреве того, кого ей не удалось полюбить. Ночь закончилась не объяснениями, а обрушением масок. Оторвав её от порога, Денджи бросил её на футон с жестокостью, лишенной каких-либо сексуальных или гневных намерений; это был жест человека, убирающего острый предмет в ящик. Макима почувствовала удар в ребра, грубую ткань футона на щеке и тишину, которая вернулась, став ещё тяжелее, ещё ядовитее. Остаток ночи был упражнением в патологическом бодрствовании. Денджи не вернулся, чтобы сесть на диван. Он оставался стоять, затем присел на корточки в углу комнаты, нервная тень, чьи глаза блестели в полумраке каждый раз, когда по улице проезжала машина. Макима, со своей стороны, уставилась в потолок, анализируя деградацию собственной системы. Ложь послушания испарилась, но сама тюрьма укрепилась. Она чувствовала взгляд Денджи как постоянное жжение; он больше не был объектом исследования, он был хранителем секрета, который она никогда не должна была выдать. Ровно в 6:45 утра запела птичка. Этот звук, когда-то бывший всего лишь переходной переменной, раздался как сигнал тревоги, предвещающий конец света. Денджи вскочил, и его суставы хрустнули в сухой тишине. Он был смертельно бледен, темные круги под глазами впали в его лицо, но лихорадочная решимость оживляла его движения. Макима наблюдала за ним, отмечая неуверенность его походки. Она видела, как он подошел к входной двери. Он замер, его рука дрожала в нескольких сантиметрах от ручки. Впервые она уловила в нем то же инстинктивное отвращение, которое испытывала сама. Наконец он открыл дверь, коснувшись косяка, словно порог был челюстями, готовыми захлопнуться на нем. Он исчез в коридоре. Макима услышала его шаги; вернее, панический, торопливый бег; звук его подошв, удаляющихся к лестнице со спешкой убегающей крысы. Макима выдохнула так, что это могло бы походить на смех, если бы не оттенок горечи, настолько едкий, что жег ей горло. Она знала с математической точностью, что он делал на лестничной площадке, прежде чем убежать. Она представила себе его короткие пальцы, все еще влажные от страха, с жалкое точностью вставляющие ту веточку в углубление дверной коробки: тот маленький кусочек дерева, который он считал поводком ее души. Она не пыталась встать. Зачем ей это? Ее организм больше не вырабатывал никакого импульса к бегству; сама идея «снаружи» вызывала настолько сильную желудочно-кишечную реакцию, что она чувствовала, как расплавляется на футоне. Она довольствовалась тем, что анализировала уход Денджи как переменную «деградации субъекта». Он вернулся через двадцать минут, запыхавшись, с руками, загруженными снаряжением. Он принес не цепи, а нечто более современное, более угнетающее, менее профессиональное: банджи-тросы и черные резиновые эластичные ремни. Она рассматривала это снаряжение с ненавистным любопытством. Мысленно она отметила иронию выбора Денджи. Резина не давала той стабильности, что цепь; она давала натяжение. Натяжение, которое идеально имитировало состояние ее собственных нервов, растянутых до предела. Она оставалась неподвижной, как фарфоровая статуя, запятнанная тенью, понимая, что это снаряжение было предназначено не для того, чтобы помешать ей сбежать, а для того, чтобы физически закрепить её полную зависимость от него в реальности. Ублюдок. Макима также не шевелилась, когда он приблизился. Она почувствовала запах новой резины: тот тяжёлый, синтетический, химический запах, который, казалось, хотел задушить весь оставшийся в комнате кислород. Не говоря ни слова, Денджи схватил ее за запястья. Он использовал резиновые тросы, чтобы ограничить ее свободу движений, привязав ее конечности к тяжелой конструкции радиатора. Резинки не были жесткими; они оказывали постоянное сопротивление, создавая ощущение постоянного напряжения, которое напоминало Макиме о ее собственных перенапряженных нервах. Каждый раз, когда она пыталась пошевелиться, резина натягивалась, угрожая резко отбросить ее назад. Это были синтетические внутренности. Пока он связывал её, она могла сопротивляться. Она могла воспользоваться его уязвимостью из-за близости, чтобы ударить в место, которое вызвало бы немедленное удушье, укусить или даже попытаться сделать притворную, отчаянную атаку. Но она выбрала полную неподвижность. Это не было сдачей, Макима не знала сдачи; она знала только оптимизацию ресурсов. Оказывать физическое сопротивление в тот момент было бы иррациональной тратой энергии против субъекта, психика которого в данный момент находилась в состоянии параноидального шока. Она предпочла изучать ощущение его пальцев на своей коже, точно отмечая дрожь Денджи, за которой следовало учащение его сердцебиения. Она позволила себя связать, посчитав, что это новое унижение — приемлемая цена за возможность наблюдать за продолжающимся разложением его разума. Однако глубоко внутри нее, там, где логика не действовала, натяжение резинки на запястье с невыносимой интенсивностью напоминало ей о том сокрушительном ощущении, когда его зубы втягивали ее обратно в его глотку. Затем Денджи приступил к тому, что она определила как «архитектуру паранойи». Он натянул по комнате прозрачные нейлоновые нити на разной высоте. Он удерживал пустые банки над дверью и прикрепил маленькие рыболовные колокольчики к оконным рамам. Он создавал аналоговое поле обнаружения, лабиринт ловушек, призванных выдать малейшее движение. Это было нелепо, но обладало неумолимой логикой для ума, который больше не доверял собственному зрению. Незаметная улыбка растянула губы Макимы — остаток ее прежней высокомерия, пробивающийся сквозь туман ее травмы. — Твоя маленькая полоса препятствий впечатляет, Денджи-кун, — пробормотала она, и в ее голосе вновь прозвучала нотка клинической интонации, притворяясь, что она не чувствует давления резинок на запястьях. — Но боюсь, что твой тест на точность скоро столкнется с… непредсказуемыми переменными. Денджи остановился, зажав между зубами нейлоновую нить, и уставился на нее с отчаянной интенсивностью. — О чем ты говоришь? — Эти пушистые зверюшки, — продолжила она с ледяным сарказмом. — Кошке плевать на твои ловушки. А собаки… Тирамису весит столько, что одним движением лапы оторвет твои эластичные тросы, если решит, что мой футон удобнее пола. Разве что ты планировал привязать и их тоже? Это было бы довольно утомительным управлением ресурсами даже для тебя. Денджи замер. Он посмотрел на Мявку, которая в данный момент с хищным любопытством изучала нить, а затем на семерых собак, начинающих потягиваться. Он знал, что она права. Его система наблюдения устарела еще до того, как была закончена. Он не ответил. Он просто затянул узел на эластичной ленте с такой силой, что его костяшки побелели. Он отказался играть в ее игру, но Макима заметила микропульсацию его жевательной мышцы; он кипел от злости. Наконец он выпрямился, великолепно игнорируя собак, подбегающих понюхать его установки. — Если упадет хотя бы одна банка, — просто сказал он, голос его был притуплен усталостью, — я не буду пытаться выяснить, была ли это кошка или ты. Я сочту, что ты пыталась меня обмануть. Он поднял свой школьный рюкзак. От мальчика, который хотел быть «хорошей собачкой», не осталось и следа. Он попытался отгородиться от стресса, оказавшись в ловушке собственной паутины. Когда он снова переступил порог, чтобы уйти в школу, Макима осталась там, завязанная резинкой, посреди этой паутины из нейлона и мусора. Она смотрела, как нити мерцают в утреннем свете. Она снова стала марионеткой, но на этот раз нити были физическими, а кукловодом — подростком, которому нечего было терять. Она закрыла глаза. Начинался восьмой день, и в этой квартире, превратившейся в детективную клетку, она поняла, что паранойя Денджи — единственная нить, которая еще связывала их с реальностью. Как будто правда больше была не секретом, а веревкой, затягивающейся все сильнее между ними. Она затягивалась до тех пор, пока не рвалась. День тянулся, как рана, которую отказываются перевязывать, череда отвратительных часов, когда солнечный свет, проникая сквозь грязь на оконных стеклах, рисовал на полу многоугольники из танцующей пыли. Макима, чья спина прилипла к чугуну радиатора под действием упругого напряжения, не дававшего ни минуты передышки, чувствовала, как желчь зависимости поднимается ей в горло. Она была в центре внимания всей нации, нервным центром, через который проходили государственные секреты и божественные веления, была сведена к состоянию удушающей пассивности. Она ждала. И это ожидание было постоянным оскорблением. Она ненавидела каждый удар своего собственного сердца, потому что оно поддерживалось лишь доброй волей хозяина, этой кровью, наполненной топливом и травмой, которую он впрыскивал в нее, как смазывают маслом обреченную машину. Эта зависимость была не просто физической; это было вторжение, колонизация ее существа низменными потребностями плоти. Она ненавидела эту потребность; она ненавидела эту зависимость, которая заставляла ее ждать возвращения своего хищника, чтобы не погаснуть. Она, та, которая хотела завладеть миром, была сведена к тому, чтобы ждать, пока придет опустошенный подросток и разожмет ей челюсть, чтобы дать ее сердцу повод продолжать биться. Она закрыла глаза, прислонив голову к холодному металлу радиатора, и с холодностью патологоанатома отметила, что ритм ее сердца синхронизировался с тиканьем воображаемых часов. Она была не более чем ожиданием. Тоска, привязанная к куску железа, в тени двери, где лежала веточка, которую она уже не имела смелости сдвинуть. Семь собак, сначала взволнованных поспешным уходом хозяина, в конце концов успокоились, образовав вокруг нее круг из шерсти и неглубоких вздохов. Тирамису подошел, его когти щелкали по паркету, и он положил мокрую морду на колено Макимы. Она устремила свои золотистые глаза на глаза собаки, пытаясь вновь разжечь искру контроля, приказать зверю перегрызть резинки, удерживавшие ее в плену. Но ничего не произошло. Каждый раз, когда она пыталась сменить положение, одна из резинок натягивалась с сухим шипением, оттягивая ее руку назад к радиатору. Это постоянное натяжение действовало на ее психику как метроном боли. Ее сознание, неспособное принять травму предыдущего дня, позволило себе быть унесенным физическим ощущением резины: для ее разрушенной нервной системы это была не резинка, тянущая ее; это был язык ее Пожирателя. Она снова увидела с невыносимой ясностью темные стенки пищевода; она услышала ритмичное скрежетание зубов; она почувствовала, как ферменты пожирают ее собственную целостность. В эти часы тишины её разум, хотя и работал в урезанном режиме, напряжённо пытался воссоздать логическую структуру из хаоса. Она складывала воедино отдельные элементы, выплетая теории из обломков своей памяти. Почему именно эта дверь? Почему этот порог стал настолько сильным травматическим триггером, что её собственное тело поверило, будто вновь переживает процесс поглощения? Она вспомнила момент, когда Денджи поглотил её, что позволило ей выдвинуть теорию о некоем метафизическом резонансе: Человек-Бензопила стирает из реальности то, что он съедает, но речь здесь шла о Денджи и о ритуале, которого она никогда раньше не видела. Объединив её с Денджи, Смерть не только избавила её сознание от Ада; она заточила её в другом месте, в общей травме, в нервной системе своего хищника. Дверь не была выходом; она была… как его желудок. Пересечение порога означало бы попытку сбежать от собственного существования, провоцируя желудочное отторжение самой реальности? Она подозревала свою сестру в том, что та устроила эту географию ада: тюрьму, стены которой были сделаны из плоти тюремщика. День клонился к закату, отбрасывая скелетные тени, которые, казалось, отрывались от нейлоновых нитей и ползли к ней. Затем наступило окончательное унижение, то самое, которое низвело Королеву Завоевания до состояния простого млекопитающего. В нижней части живота начало проявляться тупое давление — человеческий биологический сигнал, к которому она всегда относилась с суверенным безразличием, но который под давлением резинок становился мучением с каждой секундой. Ее позыв к мочеиспусканию больше не был физиологической потребностью; это был обратный отсчет к унижению. Связанная, она не могла добраться до туалета. Ей приходилось сдерживать мышцы, напрягая каждую клеточку таза, борясь с силой тяжести и биологией с помощью воли, которая начинала рушиться. Она обратила свои золотистые глаза к семи собакам, лежавшим вокруг нее. Тирамису скулил, и этот тонкий звук выдавал такое же беспокойство. Тогда она поняла, что Денджи в своем параноидальном бегстве тем утром забыл не только о ее достоинстве: он забыл выпустить животных. Они оказались в такой же ситуации, как и она, с подергивающимися лапами и опущенными ушами — побочные жертвы паники подростка. Она почувствовала прилив горечи, задыхающийся смех. Теперь они все оказались в одной лодке, вынужденные ждать в зловонии собственных физических ограничений. В отличие от собак, она, возможно, заслужила это падение, но симметричность их страданий была еще одной горечью, которую ей пришлось переварить. Ее разум отчаянно искал стратегию изнурения. Она изучала крючки банджи-тросов, звенья радиатора. Если бы ей удалось убедить Денджи развязать ее для «нужд», когда наступит вечер, она, возможно, смогла бы стащить что-нибудь из ванной: лезвие бритвы, что угодно, что могло бы послужить рычагом. Но эту мысль тут же смела реальность, с которой она отказывалась смириться: она, которая раньше читала его как инструкцию по эксплуатации, теперь натыкалась на стену белого шума. Денджи стал аномалией. Его параноидальный бред сделал его непредсказуемым. Неужели он действительно оставит ее связанной на несколько дней? Отрицание, эта последняя защита эго, подсказывало, что он может сдаться из жалости, из-за той остаточной, ядовитой любви, которую он испытывал к ней. Но та часть ее, которая видела, как он убежал, как крыса, в 6:45 утра, шептала, что Денджи больше не был раненым влюбленным дураком; он был загнанным в угол животным, а загнанное в угол животное не развязывает свою добычу из сострадания. Вынужденная неподвижность обостряла каждый звук: капание из кухонного крана, хлопанье крыльев голубя за стеклом, трение резинки о ее запястья при каждом ударе пульса. Каждый шум был агрессией, вторжением в ее перенасыщенную систему. Она чувствовала, как сходит с ума, не от недостатка сил, а от избытка анализа. Она вскрывала собственное падение с точностью хирурга, наблюдая, как «Завоевание» превратилось в рабское ожидание мочеиспускания и крови. Солнце наконец склонилось, бросая кровавые отблески на нейлоновые нити в комнате, и Макима закрыла глаза, чтобы не видеть, как собаки начинают справлять нужду на пол, с ледяным ужасом осознавая, что ее собственное тело вскоре наложит на нее ту же капитуляцию. Она ждала звука ключа в замке с таким рвением, что это вызывало у нее отвращение, ведь даже ненависть — это роскошь, которую нельзя себе позволить, когда ты превратился в кусок мяса, ожидающего чуда. Кошка, со своей стороны, играла с одной из нейлоновых ниток, которые Денджи натянул возле дивана. При каждом взмахе лапы пустая банка на другом конце нитки покачивалась, издавая металлический звон, который эхом разносился в голове Макимы, словно предсмертный колокол. Она наблюдала, как животное методично подрывает систему безопасности ее тюремщика, и почувствовала, как укол внутреннего сарказма щекочет ей горло. Вся эта паранойя, все эти прутики и нитки были бесполезны против хаоса домашней жизни. Она могла бы посмеяться над абсурдностью этой сцены, если бы не была занята размышлениями о том, хватит ли ей еще силы воли, чтобы не закричать. Ведь настоящей тюрьмой были не эти резинки и не эти невидимые нитки. Это было осознание того, что даже если Денджи забудет закрыть дверь, даже если он перережет эти узы, она останется на том же месте. В 17:46 раздался звук. Это был не просто звон ключа в замке; это было объявление об обновлении системы, от которого у Макимы больше не было защиты. Она услышала скольжение металла, затем знакомое колебание Денджи, прежде чем он толкнул дверь. Когда он наконец вошел, оранжевый свет коридора отбрасывал его длинную тень, искаженную дверным косяком, словно силуэт колеблющегося палача. Он замер на месте. Он не бросил сумку; он просто стоял там, наблюдая за Макимой, которая впервые не смогла сохранить свою позу величественной статуи. Первым делом его ударил зловоние. Это был уже не запах запущенной квартиры подростка; это был запах клетки. Зловоние застоявшейся мочи собак, которые наконец не выдержали давления мочевых пузырей и помочились на пол, смешивалось с стойким химическим запахом резины банджи-тросов. Денджи стоял неподвижно, его взгляд скользил по комнате, останавливаясь на опрокинутых Мявкой пустых банках и ослабленных нейлоновых нитях, свисающих, как паутина после бури. — Ты сдвинулась, — прошептал он. Его голос был хриплым, заряженным статическим электричеством, готовым вспыхнуть. Макима медленно подняла голову; ее растрепанные волосы обрамляли лицо, бледное, как саван. Она не пыталась притвориться, что защищается. Она смотрела на школьный рюкзак, который он бросил на пол с глухим стуком, замечая дрожь в его руках. — Это была кошка, Денджи-кун, — ответила она. Ее голос был сухим хрипом, лишенным обычной мелодичности. — Ей твоя инсталляция показалась… забавной. А что касается собак, у них нет терпения для твоих ритуалов. Она замолчала; мышцы таза нанесли ей удар боли, от которого у нее замигало в глазах. — И боюсь, у меня его тоже больше нет. Развяжи меня. Это был не приказ; это было клиническое наблюдение. Денджи шагнул вперед, осторожно обходя лужи на полу, но его глаза ни на секунду не отрывались от запястий Макимы. Он присел перед ней на безопасном расстоянии, которое считал достаточным, но она чувствовала тепло его тела, то тепло, которое когда-то поглощало ее. Для Макимы эта близость была двойной пыткой: ей нужно было, чтобы он освободил ее, но каждая секунда, проведенная в его тепловой ауре, вновь пробуждала воспоминания об ассимиляции. Он не развязал ее сразу. Он просто смотрел на нее. Он искал что-то в тех золотых глазах, возможно, след хозяйки или искру ненависти, которую он мог бы понять. Но он нашел лишь изнеможение Дьявола, низведенного до животного состояния. — Тебе нужно в туалет? — спросил он. Унижение должно было быть полным. Его воздействие было сильнее, чем оскорбление. Для Макимы быть низведенной до этого физиологического допроса перед существом, которое она считала собакой, было чистым унижением. Она не покраснела — контроль над своими кровеносными сосудами оставался ее последним бастионом, — но ее зрачки сузились. Она хотела ответить едкой репликой, анализом человеческого состояния, но сокращение мышц таза вырвало из нее дрожь, которую она не смогла скрыть. Она кивнула — движение с миллиметровой точностью, — не отрывая взгляда от грязных ботинок подростка. Она ожидала, что он бросится к ней, извинится за то, что оставил её в таком состоянии. Вместо этого Денджи отвернулся. Он выпустил короткий свист, резкий зов, который вырвал семерых собак из их летаргии. — Сначала выгуляю собак, — сказал он, хватая поводки. — Не хочу, чтобы они тоже гадили на пол. Можешь подождать ещё десять минут. Дверь захлопнулась. Макима осталась одна в гнетущей тишине квартиры. Время больше не измерялось минутами, а болезненными пульсациями в нижней части живота. Она корчилась на футоне, прижав лоб к холодному полу, борясь с силой тяжести и собственной физиологией. Каждая секунда была испытанием на силу, в котором Завоевание уступало мочевому пузырю. Это была жалкая, абсурдная пытка, типичная для беспорядочной жестокости этого мира. Когда Денджи вернулся, за ним следовал прохладный воздух и запах мокрой собаки. Он подошел к ней и потянулся к металлическим крючкам, прикрепленным к радиатору. Звук отскакивающей пружины принес такое сильное физическое облегчение, что она чуть не рухнула вперед. Но он освободил её не полностью, а лишь лодыжки, оставив эластичные тросы, связывающие одно запястье с другим, прочно закрепленными. — Давай. Вставай. Она послушалась, но ее ноги, онемевшие и дрожащие, с трудом находили равновесие. Чтобы добраться до ванной, ей пришлось пересечь гостиную, усыпанную ловушками Денджи. Трасса для ловкости, эти нейлоновые нити и уравновешенные банки; теперь все это казалось жестоким фарсом. Когда она споткнулась, а связанные запястья не позволили ей удержать равновесие, ее плечо зацепилось за нить. Звяк Пустая пивная банка с грохотом упала на пол, и звук эхом разнесся по узкому коридору, словно удар гонга. Она замерла, затаив дыхание. Денджи, стоявший прямо за ней, ничего не сказал. Он слегка подтолкнул ее вперед кончиками пальцев. — Если ты что-нибудь выкинешь… если ты дотронешься до той двери… — начал он, сжимая руку вокруг воображаемой рукоятки бензопилы под футболкой. — Я не выйду, Денджи, — прервала она его, не отрывая глаз от темного коридора, ведущего в ванную. — У меня нет желания быть перевариваемой во второй раз. Выражение шока на лице Денджи доставило ей крошечную дозу удовлетворения. Она только что подтвердила его собственную паранойю, превратив его бред в общую правду. Она встала, едва удерживаясь на онемевших ногах, и направилась к ванной под его пристальным взглядом. Внутри выложенной плиткой комнаты она потянулась, чтобы закрыть дверь, но резко остановилась, почувствовав присутствие Денджи прямо за спиной. Он не вышел из комнаты. Он стоял там, прислонившись к стене, с любопытством наблюдая за ней. — Повернись, — прошептала она. Ее голос звучал как шипение разбитого стекла. Денджи на мгновение замолчал, его глаза погрузились в ее, словно ища остатки силы. Наконец он развернулся, показав ей спину, но не сделал ни одного шага к выходу. Макима была вынуждена выполнять свою задачу в этой отвратительной близости. Ее дрожащие пальцы искали недостаток, предмет, что-нибудь на краю раковины или за покрытым пятнами влаги зеркалом. Но там была только пустота и холодный фарфор. Она не могла ничего украсть. Вернувшись в главную комнату, он грубо усадил её на место. — Кровь, — просто сказала она, снова садясь у радиатора и протягивая ему запястья, чтобы он снова привязал её. Он посмотрел на неё с отвращением, которое уже было направлено не на мочу, а на неё саму. На ее зависимость. На эту кровную связь, которая сковывала их друг с другом надежнее, чем любая резинка. Он вытащил кухонный нож, тупое лезвие, которое прижал к собственному запястью. Макима почувствовала запах меди; ее измученная нервная система послала сигналы тревоги. Она наклонилась вперед, слегка приоткрыв рот, в животной мольбе, которую она больше не могла скрывать. Их взгляды встретились. Денджи увидел ненасытный голод дьявола, а Макима увидела… новую ясность. В тот момент, когда первая капля крови выступила на коже мальчика, он резко отдернул запястье. Он резким движением вытер рану о свою футболку. — Вообще-то, нет, — сказал он, холодно глядя на нее. — С тобой легче обращаться, когда ты голодна. Надежда Макимы рухнула, сменившись кристально чистой ненавистью. Она поняла, что он начинает наслаждаться её слабостью. Она могла только смотреть, как он моет пол шваброй, убирая собачьи экскременты с приглушённой яростью. Он выглядел как наказанный ребёнок, убирающий за собой. Затем он исчез в ванной, чтобы принять душ. Это был молниеносный душ, бурный, закончившийся менее чем за три минуты. Макима, с обостренными чувствами, поняла почему: он не мог вынести одиночества с самим собой, не мог вынести тяжести женщины, привязанной к его радиатору. На квартиру опустилась ночь, ночь чередующихся бдений, когда никто по-настоящему не спал. Денджи сидел на диване, его волосы все еще капали после душа, а его нога была соединена нейлоновой нитью, ведущей к радиатору Макимы: система взаимного сенсорного оповещения. В темноте Макима думала о своей сестре, Смерти. Она представляла, как та смеется над этим зрелищем: два существа, ненавидящие друг друга, слившиеся в результате неполного переваривания, наблюдающие друг за другом через лабиринт ниток и пустых банок. — Я весь день пытался понять, почему ты вчера рухнула, — начал он. Его голос был тихим, хриплым, лишенным той бравады, которую он обычно демонстрировал. — Моя теория звучит глупо. Ты застряла здесь не потому, что я съел тебя вместо Почиты. Он повернул голову к ней. — В противном случае ты бы просто снова появилась в моем туалете, — его голос странно эхом раздался в темноте. — Нет… ты как изображение, которое проецируется на стену. Если убрать стену, изображение исчезнет. А стена… это я. Макима не ответила сразу. Она ощущала тяжесть собственного тела — этого чуждого ей туша, истощённого, но при этом насыщенного присутствием её тюремщика. — В школе нам рассказывали о паразитах. О существах, которые живут в кишках других людей. — Примитивное сравнение, Денджи-кун, — прошептала она. — Но паразиты в конце концов покидают хозяина. Или убивают его. То, что я почувствовала на том пороге… не было ни тем, ни другим. — Я знаю, — перебил её Денджи. Он повернул голову к ней. Его глаза блестели тревожным светом даже в темноте. — Сначала я думал, что квартира проклята. Но когда я стоял под душем, я кое-что понял. Когда я слишком сильно скребу здесь, — он неопределенно указал на свой живот, — мне кажется, что я чувствую тебя. Наступила тяжелая тишина, в которой только дыхание собак, казалось, удерживало комнату в реальности. — Ты застряла здесь не потому, что я съел тебя, — продолжил он, и его голос дрожал от какого-то зачарованного отвращения. — Все хуже. Мне кажется, что мое собственное тело считает тебя частью себя. Если ты пытаешься пройти через ту дверь, мое тело напрягается. А поскольку ты всего лишь… часть меня, которая ходит, ты чувствуешь боль отторжения. Как будто я перевариваю тебя во второй раз, но в реальном времени. Макима почувствовала, как по ее позвоночнику пробежал дрожь. Она вспомнила ту агонию на пороге, то ощущение невидимого давления, которое исходило не извне, а изнутри ее собственных клеток. Теория Денджи была расплывчатой и примитивной, но она указывала на метафизический ужас, которого даже ее сестра, Смерть, могла не предвидеть. Она не была его пленницей; она была его соматическим эхом. — Ты ничего об этом не знаешь, — сказала она, хотя в ее голосе не было убедительности. — Это может быть простой посттравматический резонанс. — Да? Тогда почему, когда ты дернула за дверь, мне захотелось выблевать всю свою жизнь? — парировал Денджи. — Мы не два человека в клетке, Макима. Мы — всего лишь одно плохо сделанное существо. Он дернул за нейлоновую нить. Макима почувствовала толчок в запястье, но также, как ни странно, фантомное давление в собственных внутренностях, словно движение Денджи сдвигало ее собственные органы. — Ты хочешь сказать, — начала Макима, взвешивая каждое слово, — что я всего лишь проекция неполного пищеварения? — Я не знаю сложных слов, это всегда была твоя работа, — сказал Денджи, снова ложась и устремив взгляд на серый потолок. — Я просто знаю, что если я отпущу тебя, мне покажется, что я истекаю кровью. А если ты уйдешь, ты просто… испаришься, как сон, о котором никто больше не помнит. Наступившая тишина была страшнее любой угрозы. Макима оставалась на месте, притянутая резинкой радиатора, анализируя бездонную пустоту в самой глубине своего существа. Если Денджи был прав, то спасения не было. Никакого нового Завоевания. Только вечное сосуществование в желудке, где ей приходилось терпеть каждое настроение, каждый прием пищи и каждую паранойю своего случайного создателя. Она смотрела на пустые банки, висящие на концах невидимых нитей. Это была не система безопасности; это было свидетельство их ужасного слияния. И в той токийской квартире, в 3:00 ночи, Макима с леденящим ужасом осознала, что Денджи, возможно, никогда не развяжет её. Демон стиснула зубы, чувствуя натяжение резинки на руке, и ждала следующего мочеиспускания, следующего приема пищи, следующего унижения: пленница вечности, пахнущей резиной, каждую секунду напоминающей ей, что она заложница тела, которое уже не совсем её собственное. — Ты больше ничто, Макима. Ты всего лишь бульканье в моем животе. Примечание Автора: Та-дааа! Надеюсь, вам понравилась эта глава. Не стесняйтесь оставлять комментарии и делиться своими впечатлениями об этой новой точке зрения — писать от лица самой Демоницы Контроля было довольно интересным опытом. И, наконец… вот и сюрприз! Я подготовил несколько небольших рисунков, которые нарисовал сам, чтобы они сопровождали рассказ. Я, конечно, не профессионал, но мне было очень весело их рисовать! Я очень надеюсь, что они помогут вам представить сцену «ритуала» и атмосферу так, как я их себе представлял. Спасибо за чтение!