Плод Мучений: Клетка из Плоти и Крови

Комната была освещена лишь одиноким лунным светом — в тот неопределённый час, который римляне называют «часом волков». Марк Валерий, молодой сенатор, чьё имя начинало вселять страх в залах Палатина, одевался с выверенной медлительностью. Он поправил свою тунику из тонкого льна, пальцами с маниакальной точностью разглаживая ткань. С самого рассвета, во время salutatio, он принимал в своем атриуме толпу клиентов, пришедших просить о его покровительстве. Это были лишившиеся жилья граждане, купцы из Аргилетума и даже бывшие магистраты, ожидающие свою sportula. Марк наблюдал за ними со своего курульного кресла, проникая в самую суть их нужд, скрытых за льстивыми похвалами. Для него Рим не был ни республикой, ни империей; это был живой организм, нервы которого состояли из долгов и страха. Он предоставил ссуду одному и пообещал свое влияние в обмен на должность трибуна другому — не из щедрости, а для того, чтобы наполнить район Транстибер людьми, которые будут принадлежать ему телом и душой. Позже тем же утром в Сенате он слушал бесплодные дебаты о привилегиях всадников. Пока его коллеги ссылались на mos maiorum, обычаи предков, или терялись в пустой стоической риторике, заимствованной у греков, Марк молчал. Он презирал философию, проповедующую самообладание. Какой смысл в самообладании, когда можно владеть самим источником желания в других? Одним взглядом, интонацией голоса он заставил двух соперничающих сенаторов присоединиться к его мнению по поводу управления поставками зерна, причем они так и не поняли, почему их собственные убеждения растаяли перед его. Ему нравилась эта пирамидальная иерархия, где каждый человек давит на стоящего ниже, а он сам находится на вершине, невидимый. Но политического господства ему уже было недостаточно. Ему нужно было разрушить родовые линии. Рядом с кроватью без движения лежала Юния, дочь городского префекта, командующего городскими когортами. Она выглядела как восковая кукла, у которой перерезали нитки. Ее глаза были открыты, но пусты. Она даже не плакала; ее мысли были где-то далеко. Ему не понадобилось применять физическую силу; нет, он просто приказал ей любить его, и ее тело подчинилось, предав ее собственную волю. Через нее он осквернил последнее святилище своих врагов: уют домашнего очага. — Уходи, — прошептал Марк, даже не взглянув на нее. Он закончил завязывать шнурки своих изысканных кожаных сандалий. Девушка поднялась с механическим жестом. Она поправила паллу на плечах с грацией автоматона и бесшумно покинула виллу, оставив Маркуса наедине с тяжелой тишиной комнаты, нарушаемой лишь плеском воды в impluvium. Он подошел к большому диску из полированной бронзы — массивному зеркалу в серебряной раме. Пока что его отражение было отражением человека из высшей римской аристократии, но, несмотря на полное завоевание своего дня, он чувствовал бездонную пустоту в центре груди. Ощущение «голода», исходящее не из желудка, а из самой его сущности. Именно тогда из темных балок потолка отделилась тень. Она спускалась с тошнотворной медлительностью, подвешенная на почти невидимой нити. Женщина с серо-русыми волосами, одетая в шелковые лохмотья, которые, казалось, принадлежали другой эпохе. У нее было шесть рук, по три с каждой стороны, которые дергались беспорядочно, словно она училась координировать свои конечности в этой физической реальности. Ее кожа была покрыта шрамами, напоминающими следы от ударов клинком. Существо, словно сошедшее прямо из Тартара. Марк не отшатнулся. Часть его инстинкта, древнее самого Рима, ждала её. — Господин… — сказала она, и её голос хрипнул, словно старый папирус. — Наконец-то я нашла вас… простите за задержку… похоже, моя смерть повторялась в последние несколько лет. Проход между мирами тесен. Марк нахмурился, и его аристократическая надменность вновь взяла верх над беспокойством. — Кто ты? Рабыня, посланная Восточным Культом? Как ты сюда попала? — Я больше не знаю, кто я, господин, — ответила Паук, опускаясь на мозаичный пол. Она ползла к нему, шесть рук ритмично касаясь земли. — Но я несу в себе завет Стикса. Она подняла на него свои бледные глаза. Глаза, в которых не было и следа человечности. — Положи руку мне на лоб, господин. Я не понимаю, что именно я охраняю для тебя, но чувствую, как тяжесть этого давит на меня. Забери то, что принадлежит тебе. Именно тогда Марк, движимый яростной интуицией, подошел. И когда он положил руку на лоб существа, стены его римской виллы, казалось, рухнули, уступив место странному видению. *** Желтоватый свет уличных фонарей пробивался сквозь занавески. На ней уже не было бесформенной толстовки Пауэр; чёрная майка облегала её изгибы под растрепанной копной рыжих волос, натянувшись на грудь, которая поднималась и опускалась с гипнотической регулярностью. Ее запястья были высоко подняты и привязаны к решетке радиатора резиновыми эластичными шнурами, которые вибрировали при каждом вздрагивании ее плеч, издавая приглушенный металлический стон. Денджи шагнул вперед неуверенной походкой, его пульс стучал, словно неисправный поршень. Ему нужно было освободить ее, чтобы отвести в ванную, но при этом оставить запястья связанными. Он опустился на колени, его грубые пальцы коснулись веревок, привязывавших ее лодыжки к основанию радиатора, и с заметным колебанием освободили первую из них. — Ты наблюдал за мной весь день, Денджи-кун, — прошептала она, и ее голос струился, словно ядовитый сироп. Это был не разбитый тон реальности, не голос сломленной души. Это был голос Госпожи: спокойный, властный, даже в плену. Она не сопротивлялась. Она наклонила голову, обнажив бледную линию шеи, где темные следы — жгучие отголоски их адского слияния — мерцали, как свежие раны, пока он развязывал вторую веревку на ее лодыжках. Его руки коснулись ее кожи, когда он освобождал ее, и по его руке пробежал ток. — Ты развязываешь только мои лодыжки… — прошептала она, и ее губы изогнулись в мимолетной улыбке. — Это для того, чтобы лучше раздвинуть мои бедра, Денджи-кун? Чтобы взять меня, как будто я твоя? Эти слова пронзили его, разжигая угли, которые он так старался потушить. Денджи медленно поднялся, его мозолистые ладони зависли у бедер Макимы, ощущая гладкую бледность ее кожи под тонкой тканью. Холод радиатора впивался ему в спину, в то время как его собственное жгучее тепло пульсировало спереди, замыкая воздух в удушающей атмосфере. Но он не схватил ее. Пока. Глубоко внутри, в этом извращенном сне, он не мог представить ее покорной. Не полностью. Ему нравилось то превосходство, которое она проявляла, то господство, которое связывало его, словно невидимая цепь. Его пальцы дрогнули, потянувшись к резинке на ее запястьях, колеблясь, а затем он решительным движением развязал ее, освободив ее напряженные руки. Макима покрутила плечами, и с ее губ сорвался сдержанный вздох, когда кровь вновь затекла свободно. Ее золотистые глаза бесстрастно изучали его, и, не произнеся ни слова, она плавным движением подползла вперед, положив бледные руки ему на грудь. Она мягко оттолкнула его назад к изношенному полу гостиной, заставив сесть у противоположной стены. Денджи не сопротивлялся; его тело, как всегда, подчинялось этому магнетическому притяжению. Она опустилась на колени, обхватив его бедра, ее пальцы скользнули под его рубашку, чтобы слегка поцарапать его кожу, спускаясь к пряжке его ремня, которую она расстегнула с профессиональной точностью. — Ты вырос, Денджи-кун, — прошептала она, и в ее голосе звучала бархатная власть, когда она спустила ему штаны, освобождая его твердый и набухший член, головка которого уже блестела от предсеменной жидкости. Ее руки обхватили его ствол, медленно и твердо сжимая его, заставляя его задыхаться под этим искусном давлением. Она слегка выпрямилась, подтянув свою футболку, чтобы обнажить свою выбритую и влажную киску, вход в которую набух от предвкушения. Одним плавным движением она насадилась на него, ее влагалище поглотило его до основания. Денджи застонал, схватив ее за бедра, но она оттолкнула его взглядом. Она скакала на нем, диктуя ритм. Ее мокрая киска скользила по его члену, сопровождаемая звуком, который был слишком возбуждающим, странно похожим на те проклятые порнофильмы, которые показывали в слишком позднее время, всасывая его желание. Какие ощущения были внутри? Он не мог точно определить разницу между теплым и обжигающим, или, может быть, было холодно, потому что там было слишком влажно? — Это то, чего ты хочешь, Денджи-кун, — прошептала она, впиваясь ногтями в его плечи, пока она покачивала бедрами. — Чувствовать, как я контролирую тебя, даже когда ты думаешь, что доминируешь надо мной. Стук брошенных резинок акцентировал ее движения. Денджи почувствовал, как в нем поднимается ярость. Он схватил ее за талию, поднял и перевернул. Она приземлилась спиной к радиатору, ее запястья быстро оказались над головой, снова связанные. Ее ноги инстинктивно раздвинулись, и он вошел в нее с жестоким толчком. Ритм стал неистовым. Макима выдыхала короткие стоны, ее глаза были прикованы к его. Или, вернее, полузакрыты. Да, тот же взгляд, что был у нее в ту ночь. — Сильнее, — прошипела она ему на ухо. — Покажи мне, что ты можешь быть хозяином этой клетки. Денджи уже не мог отличить любовь от желания задушить ее. Ненависть и страсть слились воедино. Он кончил в ней с хриплым стоном, его сперма брызнула горячими струями, наполнив её, его лоб ударился о замерзший металл над головой, а тело сотрясалось судорогами. Внезапно белая жидкость вспенилась, быстро поднимаясь к краю бунзеновской горелки. — Раствор! Ты всё испортишь! Запах. Сам по себе он не был неприятным. Смесь воска, мела и дешевого дезинфицирующего средства. Но он был обычным. Жестоко, до боли обычным. Он ничем не напоминал тот безумный коктейль в квартире: смесь затхлого коричного аромата, новой резины, растянутой до предела, и той железистой сырости, которая, казалось, просачивалась из стен с самого момента её прихода. Денджи уставился на горелку перед собой, синее пламя танцевало в его стеклянных зрачках. Его руки, которые все утро проверяли узлы на нейлоновых веревках и затягивали резиновые тросы на радиаторе, слегка дрожали, когда он манипулировал пипеткой. Он почувствовал, как капля холодного пота скатилась по его позвоночнику. В промежности жгло; брюки его униформы вдруг показались ему на три размера меньше, став тюрьмой из грубой ткани, жестоко напоминавшей ему об отсутствии влажного тепла его эротических фантазий. — Не может быть… — подумал он, стиснув зубы. — Почему здесь? Почему сейчас? Он представил себе лицо Макимы, каким оно было всего несколько часов назад. Она ничего не сказала, когда он уходил. Ей было достаточно просто наблюдать, как он выполняет свой странный, параноидальный ритуал, с выражением презрения, которое уже не нуждалось даже в словах. — Удачи на уроке биохимии, Денджи-кун, — казалось, говорило ее молчание. — Хорошо изучай, как связываются молекулы. Ты — тот, кто соединил свою кровь с моей. Пронзительный голос Асы Митаки резко вернул его на лабораторный стул. Она держала пробирку, как будто это была священная реликвия, а ее лицо было искажено маниакальным беспокойством. — А? Что? — пробурчал Денджи, качая головой. — Осаждение белка! Если не наливать кислоту капля за каплей, результат будет нечитаемым. Ты вообще это читал? Денджи бросил взгляд на доску, исписанную формулами органических соединений. Для него это были всего лишь каракули. С тех пор как он заключил контракт со Смертью, его мозг казался перегруженным. В нем не осталось места для молекулярных схем, когда он носил в себе воспоминание о разрезанном на кусочке божестве, преследующее его собственные кишки. — Да, да… кислота в этой штуке. Я понял, — соврал он. Напротив них, на соседней станции, улыбался Ёшида. Это была та самая улыбка, которую Денджи ненавидел больше всего: улыбка парня, наблюдающего за автомобильной аварией в замедленном движении и находящего траекторию разлета обломков завораживающей. Ёшида на самом деле не работал, подперев подбородок ладонью, в то время как его напарник выполнял работу за двоих. Юко, участница Клуба Охотников на Демонов, поправила очки на носу. Ее короткие светлые волосы отражали резкий свет неоновых трубок. В отличие от Асы, которая относилась к каждому эксперименту как к вопросу жизни и смерти, Юко излучала странную, почти отстраненную энергию. — Ты выглядишь уставшим, Денджи-кун, — сказала Юко мягким, почти слишком спокойным голосом. — Похоже, ты провел ночь, сражаясь с Демоном Бессонницы. Денджи почувствовал, как по его позвоночнику пробежал электрический разряд. Соматическое эхо. Имя Макимы эхом отзывалось в его черепе. Ему казалось, что если он снимет формы, все увидят следы его собственных царапин, или, что еще хуже, услышат бульканье его непереваренной пищи. — Это просто собаки, — пролепетал он. — Они… они лаяли всю ночь. — Собаки часто чувствуют то, что люди игнорируют, — ответил Ёшида, вертя ручку между пальцами. — Присутствие хищников или изменения в окружающей среде. Ты не замечал ничего особенного дома? Аса выдохнула раздраженный вздох и шлепнула тетрадью по столу. — Можете все перестать болтать о своей жизни? Мы здесь пытаемся количественно оценить реакции! Денджи, держи пробирку, я буду смешивать. И, ради всего святого, не урони ее. Денджи механически подчинился. Аса работала с хирургической точностью, но ее обычная социальная неловкость, казалось, усугубилась. Она не смотрела никому в глаза, нервно постукивая пальцами по стеклу. Она была в своем пузыре, в мире, где логика книг защищала ее от внешнего хаоса. Денджи завидовал ей. Для него биохимия была не в учебнике, а в его маленькой квартире. Он посмотрел на Юко. Она улыбалась Асе — искренней улыбкой, улыбкой подруги, которая без вопросов принимает чудачество другой. Да, Юко, казалось, была одной из немногих людей, перед которыми Аса не чувствовала необходимости извиняться за свое существование. И все же Денджи почувствовал разрыв. Внезапно жидкость в пробирке Асы стала темно-красной, оттенком, почти идентичным тому, что был на толстовке, которую Макима носила тем утром. Толстовка Пауэр. Девушки, которую убили те же руки, что и когда-то обнимали его. Денджи резко отпустил зажим. — Черт… — выругался он, когда пробирка чуть не опрокинулась. — Денджи! — закричала Аса, успев вовремя поймать сосуд. — О чем ты, черт возьми, думаешь? Он не ответил, уставившись на красное пятно на дне стакана. — Я… мне нужно в туалет, — выпалил он, вскакивая так резко, что его табурет громко заскрежетал по полу. — Урок еще не закончился! — крикнул учитель с задней части класса. Денджи не стал слушать. Он выбежал, не обращая внимания на пронзительный взгляд Ёшиды, следивший за каждым его шагом, и на ещё более мрачный взгляд Асы, которая, казалось, теперь считала его безнадёжным случаем. В пустом коридоре Денджи прислонился к холодным шкафчикам. Легкие горели. Он засунул руку в карман и крепко сжал ключи. На таком расстоянии связь должна была быть слабее, но он почувствовал тянущую боль в животе. Знакомая тошнота. Или это было только в его воображении? Он пробился в туалет, чуть не рухнув перед раковиной, когда белые плитки ослепили его. Он включил холодную воду на полную мощность и окунул в нее руки, надеясь, что укус холода сотрет ощущение резиновых банджи-шнуров, которые он затянул вокруг запястий Макимы тем утром. Затем он обрызгал лицо водой. В зеркале его отражение привело его в ужас. Глаза были красными, темные круги настолько глубокими, что казались синяками. Но это было еще не самое страшное. С каждым ударом пульса в висках ему казалось, что он видит проблеск рыжих волос под собственной кожей. Оптическая иллюзия. Паразит, устроившийся в его зрительном нерве. — Просто урчание в животе… — прошептал он себе под нос, и его собственный голос прозвучал для него чужим. Он стоял там, с мокрыми руками, дыша прерывистыми вздохами. Ему нужно было вернуться на занятие по биохимии, но он не мог позволить себе привлекать к себе еще больше внимания. Если он сбежит сейчас, Ёшида придет «проверить», в порядке ли он. А Ёшида — не тот человек, которого хотелось бы видеть у своего порога, когда бывшая Всадница Апокалипсиса прикована цепями к радиатору в гостиной. Тем более что она была его бывшей начальницей. Денджи сжал края раковины так сильно, что его костяшки стали белыми, как фарфор. Холодная вода стекала по его запястьям, но не могла смыть это призрачное ощущение, будто резиновые шнуры врезаются в его кожу. Он посмотрел на свой пах, и стыд подступил к лицу, словно едкий ожог. Он ненавидел себя. Он ненавидел это предательское тело старшеклассника, которое все еще слишком часто реагировало на воспоминание об этой насмешливой улыбки. Как его собственная кровь могла все еще кипеть из-за женщины, которая превратила его жизнь в скотобойню? — В глубине души ты просто собака, — сказал он своему отражению. В его глазах читалось безумие. — Ты вернул ее, чтобы наказать? Чтобы спасти мир? Или просто потому, что не можешь дышать без поводка на шее? — Ты повзрослел, Денджи-кун. — Я должен взять себя в руки… я должен быть нормальным, — прошипел он сквозь зубы. Он резко закрыл кран. В ванной снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуком его дыхания. Ему нужно было вернуться туда. Ему нужно было встретиться с Асой, которая наверняка считала его извращенцем или уродцем, и с Ёшидой. Он небрежно вытер руки о брюки и вернулся в класс. В лаборатории царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь звоном стекла и монотонным бормотанием учителя. Возвращаясь на свое рабочее место, он чувствовал, как взгляд Асы Митаки пронзает его, словно раскаленная игла, хотя она даже не смотрела на него. — Ты пропустил этап центрифугирования, — сказала она, кривясь, не отрывая глаз от микроскопа. — Мне пришлось делать это одной. Ты бесполезен, Денджи. Хуже того, ты — помеха. Денджи тяжело опустился на табуретку, бормоча плохо скрываемые, искренние извинения. — К тому же от тебя сильно пахнет, — добавила она, слегка подергивая своим маленьким носиком, не отрываясь от инструментов. — Это новые духи? У Денджи застыла кровь. Запах квартиры. Он отстирал одежду и три раза принял душ, но запах, казалось, просачивался сквозь его поры. — Ничего страшного, — грубо перебил он её. — Вытяжка в моей квартире — полный отстой, когда я готовлю. — Вытяжка? — повторил Ёшида, сидя за его спиной. — Это правда, что когда трубы забиты, в конце концов происходит обратный эффект. Тебя захлестывает то, что ты пытаешься вывести. Аса ударила кулаком по лабораторному столу, заставив пробирки зазвенеть. — Можем мы сосредоточиться на гидролизе амидов? Юко, ты закончила с дозировкой? Если хочешь обсуждать сантехнику, делай это в Клубе Охотников на Демонов, а не в моем докладе по биохимии! Денджи уже не слушал. Пока не почувствовал давление на колено. Это была Аса. Она толкнула его ногой под столом, вероятно, прося передать бутылку, но физический контакт показался ему ударом током. Он вспомнил, как Макима прижалась к его спине, когда он прижал её к стене, чтобы успокоить. Жар, борьба… — Денджи? Бутылку с этанолом. Сейчас же, — приказала Аса. Денджи протянул бутылку, но его пальцы слишком рано ослабили хватку. Бутылка выскользнула на лабораторный стол, и спирт разбрызгался. — О, конечно же! Это просто не могло закончиться хорошо. Браво, идиот! — воскликнула Аса, отчаянно пытаясь вытереть жидкость бумажными полотенцами, придя в ярость. — Отойди, я сам… — пролепетал Денджи. — Ничего не трогай! Ты — полная катастрофа! Катастрофа. Это слово эхом отзывалось в голове. Не он был катастрофой. Это была она, там, в квартире. Или, может быть, это было «мы», которыми они стали. Ёшида спокойно встал, схватив рулон бумажных полотенец, чтобы помочь Асе, но Денджи силой вырвал их из его рук, чтобы сделать это самому. — Я знаю, что делаю, ясно?! Наконец прозвенел звонок — пронзительный визг, освободивший Денджи от мучений. Но он даже не успел пройти через двойные двери в коридор. Мозолистая рука обрушилась ему на плечо, остановив его на месте. — Эй! Куда это ты собрался? Харука стоял там, в окружении Юко и Ёшиды, пристально глядя на Денджи с выражением лица, где-то между беспокойством и отвращением. — Черт, чувак, посмотри на себя. Похоже, ты теряешь по килограмму в день, приятель. Ты бледен как смерть. Выглядишь как зомби. Нет, на самом деле, как зомби, которого съел другой зомби. Денджи поморщился, почувствовав, как у него скрутило живот. Это была правда. Из-за принудительного кровопускания, чтобы стабилизировать судороги Макимы, и того, что в последнее время он едва мог проглотить кусочек, не желая выблевать все внутренности, он таял на глазах. — Я просто не голоден, — пробурчал Денджи, пытаясь вырваться. — Отпусти меня, Харука. Аса, которая подошла, волоча ноги, отвернулась и скрестила руки, выглядя разъяренной. — Мы пойдем поесть, — объявил Ёшида. — Я заплачу. В двух кварталах отсюда открылся новый суши-бар. Суши на конвейерной ленте. Слово «суши» ударило Денджи по мозгу, как кувалда. Суши. Макима обожала суши. Он совершенно забыл об этом, пока вдруг не представил себя несколько месяцев назад, сидящим напротив нее и впитывающим каждое ее слово. Он почувствовал, как к лицу приливает жар — инстинктивная, почти сексуальная реакция, за которой тут же последовала волна кислой тошноты. — У меня нет наличных, — пролепетал он, проявив последний рефлекс самосохранения. — Я же сказал, я заплачу, — повторил Ёшида с слишком уж идеальной улыбкой. — Считай это бонусом за твое… участие в обеспечении безопасности школы. — С трудом верится. Мне напомнить тебе, что он только что натворил в классе? — Аса чуть не подавилась воздухом. В ресторане было шумно, воздух был наполнен ароматом рисового уксуса и ритмичным стуком тарелок на конвейерной ленте. Харука уже опустошил три тарелки скумбрии, разговаривая с набитым ртом, а Юко отчаянно пыталась вовлечь Асу в разговор. Та оставалась неподвижной, как доска, и с хирургической подозрительностью перебирала суши палочками. — Нет, но серьезно, Денджи, — продолжил Харука, указывая палочкой на впалые щеки блондина. — Ты в конце концов исчезнешь. У тебя щеки настолько впалые, что в них можно хранить монеты. Но Харука быстро забыл о состоянии Денджи, чтобы оживленно обсудить несколько аномалий, происходящих вокруг Четвертой Восточной Старшей Школы. Денджи смотрел на проходящие мимо тарелки. Тунец. Лосось. Угорь. Каждый кусочек сырого мяса напоминал ему о ритуале в аду. — Ты не ешь, Денджи-кун? — спросил Ёшида, сидящий прямо рядом с ним. Он не кричал; его голос оставался тихим, заглушаемым шумом ресторана. — Я жду… жирного тунца, — соврал Денджи, схватив первую попавшуюся тарелку. Он сунул кусочек в рот. Рыба была свежей, холодной. Слишком холодной. — М-м, ладно, — ответил Ёшида слащавым голосом, наливая зеленый чай с нарочитой медлительностью. — Похоже, ты очень занят своей «волонтерской работой», мой дорогой друг. Это благородно — так посвящать себя… санитарному благоустройству города. Аса сидела на краю стола, ковыряя суши с презрительным видом, но ее левое ухо по-прежнему было необъяснимо повернуто к центру стола. — Это не волонтерство, — пробурчал Денджи. — Это… рутинная работа. — Конечно, — улыбнулся Ёшида, пристально глядя на Денджи своими темными глазами. — Но когда у тебя есть такой специфический «инструмент», как твой, начальство, как правило, хочет использовать его до тех пор, пока лезвие не затупится. Скажи мне, твоя частное Бюро… разве они не слишком давят в последнее время? Дают ли они тебе достаточно воздуха, чтобы дышать, или прилипают к тебе, как тень? Денджи сжал палочки. Он знал, что Ёшида имел в виду слежку со стороны Бюро Общественной Безопасности, Фумико, которая следовала за ним повсюду, или охотничьи миссии, которые они редко навязывали ему только для того, чтобы напомнить о своем контроле. Но это все равно было довольно дерзко со стороны этого парня, который вел себя так, будто принадлежал к иерархии, превосходящей всех остальных, доставляющих ему неприятности. — Да, они не отстают от меня, — ответил Денджи. — Мне кажется, что как только я выхожу на улицу, на мою шею накидывают невидимый поводок. Но ты же должен это знать, разве не так? — Поводок, — пробормотал Ёшида, наклонив голову. — Интересная метафора. Но будь осторожен с обратным эффектом. Выполняя роль сторожевого пса для организаций, которые видят в тебе лишь двигатель, который нужно эксплуатировать, ты в конце концов можешь забыть смазать его, когда вернешься домой. Ёшида замолчал, подперев подбородок ладонью. Его взгляд стал острее, почти режущим. — Или все наоборот? Может, «оборудование», которое тебе доверили, настолько трудно управлять, что ты больше не можешь закрыть глаза? Говорят, некоторые секреты настолько алчны, что в конце концов пожирают своего собственного хранителя. Денджи перестал жевать. Формулировка Ёшиды была странной. Слишком… точной. Говорил ли Ёшида о его личности как Человека-Бензопилы, о том «прожорливом секрете», разрушающем его нормальную жизнь? Или он знал, что «секрет» был живым, рыжеволосым и одет в одежду своей собственной жертвы в гостиной, пропитанной ароматом корицы, за дверью №502? Блондин почувствовал, как капля холодного пота стекла ему по шее. — Что ты несешь? — пролепетал Денджи, и его голос звучал слишком высоко. — Это просто… это просто работа, вот и все. Аса, которая не упустила ни одной крошки этого диалога, резко вступила в разговор, чтобы скрыть собственное беспокойство: — Вы, ребята, просто невыносимы со своими подтекстами. Похоже на разговор дешевых шпионов. Если Денджи выдохся, то только потому, что он слишком туп, чтобы позаботиться о себе, как только не остается никого, кто бы ему говорил, что делать. Верно? Она указала пальцем на Денджи, ее презрительный взгляд отчаянно пытался проникнуть в тайну его изможденного лица. Похоже, она заметила, в каком он состоянии. Она ему помогала? — Да, эта сумасшедшая девчонка права, — сказал Денджи, засунув суши в рот целиком, чтобы не пришлось больше говорить. — Я просто идиот. Вот и все. Ёшида тихо и сдержанно рассмеялся. — Если ты так говоришь, Денджи-кун. Полагаю, биохимия и суши — не лучшее сочетание. Слово «сочетаются» отзвучало в голове Денджи, как выстрел. Он вдруг снова увидел себя, вычищающим собачью мочу с пола под мраморным взглядом своей пленницы. Он вскочил так резко, что стол задрожал. — Я наелся. Спасибо за еду, Ёшида. Мне нужно срочно… кое-что проверить. Собаки и все такое. Он не стал дожидаться прощальных слов Юко или насмешек Харуки. Он бросился к выходу, чуть не сбив с ног официанта. Ему нужно было добираться домой. Быстро. Пока соматическое эхо не стало реальностью, от которой он больше не сможет спрятаться. Холодный уличный воздух хлестал ему по лицу, но этого было недостаточно, чтобы избавиться от удушающего ощущения, которое Ёшида поселил в его груди. — Эй! Подожди секунду! Денджи замер. Он сразу узнал этот голос — смесь сдерживаемого гнева и социальной неловкости. Он обернулся и увидел, как Аса догоняет его, с щеками, покрасневшими от холода и напряжения. Она остановилась перед ним, положив руки на бедра, запыхавшись, не подозревая, что в ее голове уже хихикает определенная демоница. — Ты не можешь просто так уйти, — начала Аса, возвращаясь к своему обычному, несколько скованному самообладанию. — Это невежливо по отношению к Ёшиде, а тем более к Юко и ко мне. — Я же сказал тебе, что мне нужно домой, Митака. Собаки не будут ждать. Аса прищурила глаза. — Ты что-то замышляешь вместе с ним, да? — выпалила она. — С Ёшидой. — О чем ты говоришь? — Не прикидывайся дурачком, Денджи! Его намеки на «безопасность»… на твое «оборудование»… ты торгуешь частями тел демонов? Или помогаешь ему в какой-то незаконной охоте? Поэтому ты выглядишь, как будто медленно умираешь? У Ёшиды есть на тебя компромат, потому что ты готов на все ради иен? Денджи стоял, не находя слов. Богатое и слегка параноидальное воображение Асы сочиняло целый сценарий в стиле городского нуара. Это было почти иронично: она думала, что он вовлечен в какие-то мафиозные схемы с Ёшидой, тогда как реальность была в тысячу раз абсурднее и кровавее. — Это не… это не то, что ты думаешь, Митака. Ты совсем не в теме. Он попытался отвернуться, но вдруг Аса замерла. На мгновение по ее лицу промелькнуло выражение чистой паники, прежде чем она попыталась выжать улыбку, которая больше походила на гримасу боли. Она опустила взгляд и заметила что-то на тротуаре возле водосточной решетки: кусок отполированного известняка, вероятно, обломок со стройки, слегка сероватый. Она схватила его и протянула Денджи, вытянув руку, как будто держала гранату. — Вот! Это… это для тебя. Денджи посмотрел на камень, потом на Асу, совершенно растерявшись. — Камень? — Это не просто камень! — воскликнула она, возвращаясь к своему учительскому тону, чтобы скрыть свой стыд. — Это карбонат кальция. На уроке биохимии мы видели, что он лежит в основе структуры многих раковин и скелетов. Мы говорили о… о защите ранее. Я подумала, что если у тебя проблемы с Ёшидой или твоим «делом», тебе… тебе, может быть, стоит построить себе более прочную раковину. Денджи уставился на кусок известняка. — Митака… — начал он, и его голос слегка дрогнул под влиянием отголосков его новой повседневной жизни. — И к тому же, — продолжила она, всё сильнее впиваясь взглядом в свои туфли, — если тебе нужно… поговорить о своих «сантехнических» проблемах, ты можешь рассказать мне. Я не такая, как Ёшида. Я не говорю загадками, чтобы казаться загадочной, и уж точно не цепляюсь, как моллюск. Я… я надежный человек. И очень хорошо разбираюсь в моллюсках, если это поможет. Он едва обратил внимание на эту попытку моральной поддержки, смешанную с совершенно неуместной демонстрацией интеллекта. Дендди, со своей стороны, в основном чувствовал, как вина давит ему на грудь. Видеть, как Аса пытается проявить доброту — своим неуклюжим и, безусловно, странным образом — в то время как он направляется обратно, чтобы приковать себя к чудовищу, которое он лично притащил из ада… это было невыносимо. — Спасибо за камень, Митака, — наконец сказал он, суя его в карман. — Я… я подумаю об этом. О раковине. — Тебе же будет лучше, — пробормотала она, вдруг смутившись своей собственной смелости. — И перестань тусоваться с Ёшидой в темных переулках. Этот парень — извращенец, это видно по его прическе. Она резко отвернулась от него, ее косы хлестали по воздуху, и начала идти к автобусной остановке жесткими, длинными шагами. Денджи стоял, положив руку на камень в кармане. На мгновение он снова почувствовал себя простым старшеклассником — обычным парнем с обычной девчонкой, которая только что подарила ему дерьмовый подарок. Ему захотелось догнать ее и сказать: «Давай, пойдем в кино, забудем обо всем». Но тут, словно укол реальности, запах корицы вернулся, чтобы преследовать его, принесенный холодным порывом ветра. Он был в кино только один раз. И он не был простым парнем с дерьмовым подарком. Он продолжил свой путь, камень от Асы весил в кармане тонну — словно кусочек нормальной жизни, который он нес с собой в свою камеру. *** Аса застыла на тротуаре, рука у нее все еще слегка немела от резкого движения, которое она только что сделала. Она смотрела, как сгорбленная фигура Денджи исчезает за углом, унося с собой этот нелепый кусок известняка. — Ты жалкая. Голос Йор прозвучал в ее голове с ясностью удара кинжала. Это была не просто мысль; это было едкое присутствие, тень, которая, казалось, давила на внутреннюю часть ее висков. — Заткнись, — прошептала Аса сквозь стиснутые зубы, сжимая кулаки. — Камень, Аса? Серьезно? — Йор появилась в ее периферическом зрении, сидя на пожарном гидранте, ее глаза с темными кругами смотрели на Асу с царственным разочарованием. — Я приказала тебе сделать его своим парнем. Это единственный способ превратить его в оружие, достаточно мощное, чтобы убить Человека-Бензопилу. А ты даешь ему урок геологии для начальной школы? — Это был… это был интеллектуальный подход! — оправдывалась Аса про себя, лицо ее горело от стыда. — Если бы я сделала то, что ты хотела, ты бы снова взяла контроль над моим телом. Я видела, как ты смотрела на него в ресторане. Ты хотела на него наброситься! — Это проверенный метод захвата, — холодно отрезал Демон Войны. — Физическая близость порождает привязанность. Привязанность порождает чувство вины. Чувство вины создает чистейшую сталь. Мне следовало поцеловать его силой или пообещать ему вещи, которые твой скромный девственный мозг отказывается себе представить. Вместо этого он ушел, думая, что ты фетишистка осадочных пород. Аса вздрогнула. Именно поэтому она и придумала на ходу эту историю про карбонат кальция. Она предпочитала, чтобы её считали асоциальной маньячкой, чем позволяла Йор превратить её собственное тело в инструмент жестокого, бесстыдного соблазнения. Мысль о том, что Йор «набросится» на Денджи с этой хищнической агрессией, вызывала у неё тошноту. Лучше неловкость, чем дьявольская похоть. — Аса-чан? Аса резко вздрогнула. Юко только что вышла из суши-бара, закутавшись в пальто, с легкой улыбкой на губах. — Все в порядке? Ты выглядишь… отрешенной. Ну, больше, чем обычно. Аса почувствовала, как покраснели ее щеки. Она нервно поправила сумку на плече. — Да, да! Я просто думала о… кристаллической структуре… известняка. — Йор расхохоталась, услышав, что та все еще говорит о камне; даже Аса начинала от этого уставать. — Это увлекательно, если вдуматься. Очень недооцененная тема для разговора. Юко догнала ее и стала ждать автобус вместе с ней. — Это было смело, — сказала Юко после короткой паузы. — Что? — Подарить ему подарок. Даже если это был всего лишь камешек. Видно, что ты пытаешься ему помочь, по-своему. Денджи-кун действительно выглядит так, будто ему это нужно. Аса замерла на месте, ее лицо покраснело. Она это видела? В этой самой жалкой попытке она видела, как Аса пыталась угодить Денджи?! — От него пахло страхом и поражением, — прорычала Йор в мыслях Асы. — А этот запах… я его ненавижу. Если бы у тебя было хоть капелька здравого смысла, ты бы уже прижала его к стене и заставила стать твоим сексуальным рабом, учитывая, что он просто источает сексуальное напряжение каждой своей порой. Аса проигнорировала демона и ответила Юко слегка слишком пронзительным голосом: — Просто он запущенный. Он живет один; наверное, ест просроченные продукты. Этот запах — скорее всего, просто какой-то дешевый дезодорант, чтобы скрыть плесень. Он идиот, Юко. Полный идиот. — Запах? Табло показывало, что до ее автобуса осталась всего минута. Небо над Токио окрасилось в электрический фиолетовый цвет, а холодный ветер заставлял свистеть линии электропередач над их головами. — Ну, это правда, что он особенный, — признала Юко, поправляя очки. — Но у него глаза собаки, которую слишком часто били. Аса украдкой взглянула на подругу. Юко иногда умела говорить вещи, которые слишком близко задевали за живое. — Тогда зачем ты это сделала? — внезапно спросила Юко, остановившись, чтобы посмотреть, как проходит поезд с оглушительным металлическим ревом. — Если он тебе не нравится? Аса почувствовала, как взгляд Йор приковался к ней, ожидая ответа с жестоким удовольствием. — Я… я думала, что это будет полезный социальный опыт, — пролепетала Аса. — Чтобы выйти из зоны комфорта. Да и к тому же он… он безопасный. Не рискуешь быть запуганной кем-то, кто не может правильно написать слово «молекула». — Лгунья, — хмыкнула Йор. — Ты боишься его. Ты боишься того, что он пробуждает во мне. Ты надеешься, что если будешь держать его на расстоянии своими камнями и лекциями о моллюсках, я не замечу, как его запах заставляет меня нервничать. — Я думаю, тебе стоит быть осторожной, Аса-чан, — продолжила Юко, когда наконец подъехал автобус, и его двери открылись со свистом выходящего механизма. — Клуб Охотников на Демонов пристально следит за всем необычным. А Денджи для меня похож на гигантский сигнал бедствия. Это их привлекает. Но прежде чем Аса успела шагнуть вперед, Юко повернулась к ней и взяла ее за руки. Ее пальцы были ледяными, но ее хватка оказалась удивительно крепкой. — Если это станет слишком тяжелым бременем, Аса… если тебе покажется, что что-то или кто-то ищет с тобой ссоры до такой степени, что ты нацелишься на первую попавшуюся отчаявшуюся душу… ты можешь сказать мне. Как подруги, мы делимся всем, верно? Даже демонами. Аса застыла как вкопанная. Она не знала, затмевала ли ирония ситуации ее безумие, но Йор казалась столь же сосредоточенной на словах блондинки. Даже напуганной. — Да… конечно, Юко. Увидимся завтра. Как только она осталась в автобусе одна, Йор приняла более осязаемую форму, паря на сиденье рядом с ней, словно призрак войны. — Твоя подруга интересная, — прошептала она. — У нее есть талант к тому, что гниет. Но сосредоточься на парне. Завтра мы вернемся, чтобы увидеть его. И на этот раз, если ты заговоришь с ним о минералах, я заставлю тебя проглотить собственный язык. Ты соблазнишь его, Аса. Ты заставишь его сходить с ума по нам. Он будет умолять меня превратить его в меч. Аса не ответила. Она чувствовала, как дрожат ее руки в карманах. Все, что она могла видеть, — это лицо Денджи, когда он взял камень. Он не выглядел насмешливым. Он выглядел… благодарным. Как будто в его мире кошмаров и затхлого дезодоранта бесполезный камень был единственной твердой вещью, за которую можно было ухватиться. — Я не превращу его в оружие, — пробормотала Аса про себя, поднимаясь по лестнице своего дома. — Посмотрим, — ответила Йор с улыбкой, не принадлежащей живым. — Война всегда поглощает всё. Даже мечты хрупких мальчишек. *** Когда Денджи переступил порог квартиры 502, он даже не потрудился проверить, остался ли там кусок ветки. Ему было наплевать. Если она ушла, то она все равно мертва, или он мертв вместе с ней. Запах квартиры ударил ему в нос — теперь это постоянная смесь корицы и того напряжения, которое, казалось, вибрировало в воздухе. Он не бросил ни единого взгляда на радиатор, к которому была прикована фигура в тёмной футболке. Он прошел мимо неё, как мимо неудобного предмета мебели, его кроссовки раздавили пустую банку, которая с металлическим визгом потянулась по линолеуму. Он сразу направился к крючкам. Семь поводков зазвенели, ударяясь друг о друга. В этот момент он почувствовал на шее её тяжелый взгляд, невидимое давление, но остался непоколебим. Собаки были на первом месте. Такова была новая иерархия. Он медленно надевал ошейники, игнорируя тихие звуки, которые она издавала, — это дыхание запертого в клетке хищника, ожидающего своей очереди. Когда он вышел с стаей, он не сказал ей ни слова. Он оставил ее наедине с гудением холодильника и ее собственными мыслями о падшей богине. Когда он вернулся двадцать минут спустя, он промок до нитки от мелкой мороси. Он отцепил собак, небрежно вытер лицо, а затем подошел к радиатору. Он неуклюже пробирался между собственными нейлоновыми нитями, дважды чуть не споткнувшись о банки, которые сам же и поставил туда. Это было смешно, он знал, но эта нелепость была его единственной защитой. Он отстегнул резиновые шнуры от лодыжек Макимы, но оставил ее запястья связанными друг с другом короткой резинкой. — Давай, вставай, — пробурчал он, не глядя на нее. Он проводил её в ванную. Комната была настолько тесной, что их плечи соприкасались, и Денджи почувствовал, как под кожей пробежал электрический разряд — отголосок Ада, который он пытался подавить, стиснув зубы, — затем он мягко подтолкнул её к унитазу. В этом ритуале лихорадочного затишья он сел напротив неё на холодный край ванны. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к покрытой кальциевыми пятнами плитке, а краем глаза он следил за ее связанными руками. Он искал малейший признак импровизированного оружия — булавку, что угодно, чем она могла бы вонзить ему в сонную артерию, чтобы положить конец этому фарсу. Но он отказывался встречаться с ее золотистыми глазами. Звук струи мочи, сдерживаемой с самого утра, разорвал тишину в комнате. Это был мучительно человеческий звук. Ужасно обычный. Денджи почувствовал, как капля пота стекла по его щеке. Месяцами он представлял её божеством, не знающим о потребностях плоти, существом, состоящим из чистого самообладания и чистой тайны. А вот она, доведенная до такого состояния, стояла перед ним, в грязной интимности его туалета. Затем он заметил движение. Несмотря на скованные руки, Макима лихорадочно дергала низ черной футболки, которую он одолжил ей, чтобы прикрыть бедра и скрыть от его взгляда интимные места. Этот простой жест скромности послал множество жгучих искр в нижнюю часть живота Денджи. Это было невыносимое зрелище: женщина, убившая его семью, превратившая его жизнь в ад, пыталась защитить себя от его взгляда. Он почувствовал, как его эрекция уперлась в грубую ткань джинсов. Это было физическое предательство, оскорбление памяти Аки и Пауэр. Чтобы скрыть свое смущение, он резко опустил предплечья на колени, наклонился вперед, почти спрятав лицо между ладонями, и стал с безумной интенсивностью вглядываться в пол. Думай о чем-нибудь другом. Думай о чем-нибудь другом, черт возьми. Его руки наткнулись на твердый предмет в кармане. Камень. Кусочек карбоната кальция Асы Митаки. Он мысленно вцепился в него, как в спасательный круг. Он снова увидел искаженное лицо Митаки, ее неуклюжий флирт, ее объяснения, которые он понял лишь наполовину. Это было странно, это было неловко, но это было чисто. Он бы в тысячу раз предпочел иметь притворные мысли об Асе, или даже о Фумико и ее хищных улыбках — они, по крайней мере, не вскрыли его пополам, чтобы вырвать сердце. Он задался вопросом, не считает ли Макима это унизительным. Она молчала, слегка склонив голову, с рыжими волосами, спадающими на плечи. Может, она сдерживалась весь день из-за гордости, или же её демоническое тело, постепенно восстанавливающееся, только сейчас открывало для себя свои физические пределы? Он ни разу не слышал, как Макима ходила в туалет до того, как связал её, и ему стало интересно, не было ли то идеализированное представление о ней, которое у него сложилось вначале — когда он считал её неспособной испражняться, как обычный человек, — порой совершенно ложным… Но представить себе это существо, Контроль, которая поставила мир на колени, вынужденную раздвигать бедра на унитазе, где он сам испражнялся сотни раз, было полным осквернением. И все же это осквернение долбило его череп с неслыханной жестокостью. Ненависть и желание смешивались в его желудке, словно коктейль из травяного рагу и желчи. Ему хотелось кричать, швырнуть её об плитку, лишь бы прекратилась эта тишина, чтобы она перестала быть этой гибридной вещью, одновременно жертвой и чудовищем. — Закончила? — резко спросил он, и его голос прозвучал в акустике ванной как голос чужака, в то время как шуршание туалетной бумаги скользило по скрытым стенам комнаты. Он не стал дожидаться ответа. Он вскочил так резко, что ударился локтем о мыльницу. Не взглянув на неё ни разу, он схватил её за руку, чтобы отвести обратно в гостиную, как раз в тот момент, когда она закончила спускать воду в унитазе. Камень в его кармане казался тяжелым, как тонна, — холодное, безжизненное напоминание о том, что где-то, далеко от этой отравленной камеры, всё ещё существует внешний мир. Привязывая ее обратно к радиатору, он затянул резиновые тросы чуть сильнее, чем было необходимо. Он не извинился. Он больше не собирался извиняться. Под пальцами он чувствовал пульс Макимы. Ровный, непоколебимый, словно часы, отсчитывающие секунды до того момента, когда он наконец сломается окончательно. — Ты голодна? Но она и на это не ответила. И к этому моменту он уже не ждал от нее ответа. *** Длинная тень здания, в котором жил Денджи, тянулась по потрескавшемуся асфальту, словно чернильное пятно. Наверху из засаленного окна пробивался желтоватый свет — признак того, что мальчик благополучно вернулся домой после своего фиаско в суши-баре. Хирофуми Ёшида прислонился к столбу, глубоко засунув руки в карманы темных брюк. Его восемь пирсингов слабо блестели под мерцающим уличным неоном. Он казался частью пейзажа — живой статуей, застывшей в совершенной неподвижности. — Тебе следует быть осторожнее, Ёшида-кун. Если будешь слишком долго сидеть в темноте, у тебя вместо ног вырастут щупальца. Голос был сладким, наполненным едкой иронией. Фумико вышла из темноты, поправляя свой укороченный топ, обнажавший ее тонкую талию — наряд, настолько не к месту, что он резко контрастировал с мрачностью обстановки. Ее темные глаза сверкали болезненным возбуждением. Ёшида не дрогнул. Он медленно повернул голову, и на его губах расплылась небольшая, вежливая, но ледяная улыбка. Родинка под его ртом как будто подчеркивала его презрение. — А ты, Мифуне, должна научиться ходить, не стуча каблуками. Сдержанность — часть твоего контракта, не так ли? Если только твой демон не предпочитает грандиозные появления. Фумико подошла к нему, вторгаясь в его личное пространство с той хищной непринужденностью, которая была ей свойственна. Она положила руку на стену, прямо рядом с плечом Ёшиды, и с преувеличением вдыхала воздух. — Я просто зашла посмотреть, хорошо ли спит наш семпай. Он выглядел таким… измученным, когда я наблюдала, как вы едите. Приятно видеть его таким, не правда ли? Словно маленький мальчик, пытающийся скрыть беспорядок, который он наделал, но который для него слишком велик. — Он ничего не скрывает; он терпит, — отрезал Ёшида, отстранившись плавным движением. — И это именно то, чего хочет избежать моя организация. Чем больше он «терпит», тем больше вероятность, что он потянет за стартер. А когда выйдет Человек-Бензопила, осторожность улетучится. Фумико тихо рассмеялась, почти хихикнула. — Да, да, твоя «организация». Со своими громкими словами т звучишь забавно. Мы оба знаем, что ты всего лишь роскошная нянька, присланная старым реликтом, который боится собственной тени. Зачем ему столько усилий, чтобы остаться «человеком»? Денджи интересен, когда он истекает кровью. Ёшида почти незаметно напрягся. Его пирсинг слегка зазвенел. — Чего Денджи не осознает, а ты, похоже, слишком тупа, чтобы понять, так это то, что слава — это яд. Если он раскроет себя как Человек-Бензопила, он станет мишенью для всего мира. Но это еще не самое страшное. Он подошел к ней ближе, понизив голос до шепота. — Никто не знает, куда делся Демон Контроля. Макима мертва, но ее концепция уже ищет нового носителя. Если Денджи станет звездой, если он во весь голос объявит миру о своем существовании, он притянет следующего Демона Контроля, как магнит. И я не думаю, что твоей маленькой «игры в одержимую фанатку» хватит, чтобы справиться с тем, что будет дальше. Фумико отмахнулась от его слов, провокационно улыбаясь. — Контроль… какая скукота. Я вижу мальчика, которому нужно привязаться к чему-то реальному. Именно поэтому меня туда и отправили из Бюро Общественной Безопасности. Чтобы он предпочел мою кожу бензопилам. Я — его доза «нормальности», даже если эта нормальность заставляет тебя блевать зеленым чаем. — Ты не его нормальность, Мифуне. Ты — его постоянное преследование, — возразил Ёшида с оттенком отвращения. — Ты доводишь его до крайности под предлогом «защиты». Если завтра он трансформируется из-за того, что ты снова попыталась подсунуть ему в сумку обнаженные фото, то именно тебя эта «старая реликвия» придет искать. И поверь мне, он не так вежлив, как я. Фумико подошла еще ближе, в ее глазах блеснул нестабильный огонек. — Он же хочет быть нормальным подростком, разве не так? Нормальные подростки совершают ошибки. Они не «мебель» и не «рыбы», какими ты хочешь их видеть. Ты хочешь, чтобы он был безжизненным, Ёшида. Ты хочешь, чтобы он перестал мечтать. Это и есть твоя защита? Превратить его в комнатное растение, чтобы он не привлекал к себе огонь твоих работодателей? — Я хочу, чтобы он жил, и точка, — ответил Ёшида, поворачиваясь обратно к дому. — Нормальная человеческая жизнь — это быть пассивным. Принимать свою судьбу. Не пытаться стать супергероем. Только так он не станет добычей следующего монстра, жаждущего его силы. Фумико хихикнула, и ее взгляд скользнул к окну квартиры 502. — Ты такой серьезный… это почти скучно. Как будто ты боишься того, что он там скрывает. Ёшида нахмурился. — Иди домой, Мифуне. На сегодня твоя охрана закончилась. — О, я никуда не уйду, Ёшида-кун. Мне очень нравится атмосфера этого переулка, особенно в такое время суток. Да и к тому же, кто знает? Может, маленькому Денджи понадобится помощь, если его «нормальная жизнь» станет для него слишком тяжелым бременем. Я существую сразу во многих местах, ты никогда не сможешь по-настоящему прогнать меня. Я напомню ему, что быть парнем гораздо веселее, чем быть героем. Ёшида не ответил. Он знал, что контракт Фумико с каким-то демоном делал ее почти вездесущей и пугающей. Он ограничился тем, что уставился на здание. Они стояли там, два хищника, наблюдая за мальчиком, который на пять этажей выше был и тюремщиком, и добычей своего собственного хищника. Говоря о Контроле как о будущей угрозе, они не подозревали, что само воплощение того, чего они боялись, сидело, уютно устроившись на футоне, и было занято тем, что обжигало душу объекта их исследования. Ёшида закрыл глаза, молясь, чтобы тишина в здании не была затишьем перед бурей, которую никому из них не удастся сдержать. *** Это был третий день. Птичка давно уже спела свою песню. Уже семьдесят два часа Макима была прикована к холодному чугуну радиатора паутиной эластичных банджи-тросов, которые скрипели при каждом её вздохе, превращая её конечности в отростки мучительной машины. Именно она нарушила свинцовую тишину; её голос теперь был не более чем сухим хрипом, лишенным своей обычной мелодичности: — Я хочу принять душ, Денджи-кун. Даже мясо, которое ты однажды вырезал из меня, имело право на лучшую гигиену перед тем, как его измельчили, — Денджи, сидевший на диване с красными глазами и желтоватым лицом, вскочил, сердце его уже колотилось в груди. Он подошел к ней не с состраданием, а с тем тошнотворным подозрением, которое грызло его нервы. Он отсоединил шнуры, подключенные к радиатору, но в жесте нервной жестокости все же отказался ослабить те, что связывали ее запястья. Когда он толкнул ее в сторону ванной, его рука сжимала ее плечо, словно он боялся, что она может раствориться в воздухе, и когда она переступила порог небольшого квадрата пожелтевшей плитки, он заблокировал дверь собственной ногой, как раз когда она собиралась ее закрыть. — Ты от меня не скроешься, — прорычал он хриплым голосом. Макима остановилась перед раковиной, повернувшись к нему спиной, и, не перекрывая кран, рассматривала свое призрачное отражение в затуманенном влагой зеркале. — Ты что, заставишь меня принимать душ под твоим пристальным взглядом, Денджи-кун? Я знала, что тебе нравится власть, но не знала, что ты такой… банальный вуайерист. — Это для твоей и моей безопасности, — солгал ее тюремщик, — Я знаю, на что ты способен. Ты можешь использовать занавеску, воду, что угодно. — Я вешу в два раза меньше тебя, Денджи-кун. Я едва стою на ногах. Не говоря уже о том, чтобы быть связанной. Если тебе так сильно хочется увидеть меня голой под струями воды, просто признай это. Он сжал кулаки, и волна раздраженной ярости поднялась в нем, когда она напомнила ему о его намерениях — о том, чтобы подчинить её своей воле. — Заткнись. Очевидно, тебя не особо беспокоило то, что ты показала мне свою задницу в тот день, когда притворялась пленницей. Ты просто раздражена, потому что я больше не теряю бдительности. Макима не выглядела разгневанной. Она не повышала голос; напротив, она понизила его, сделав более пронзительным, более навязчивым, словно бесцветный яд. Она слегка повернулась, и ее золотистый взгляд скользнул по нему с каким-то холодным сожалением. — Как будто мое согласие беспокоило тебя в первый раз. Воздух в ванной замер. Денджи нахмурился, не совсем понимая, о чем она говорит. Если она имела в виду ритуал, то да, отсутствие согласия было очевидным, но тогда речь не шла о насильственном снятии с нее одежды. — Ты действительно веришь, что тот инцидент был попыткой соблазнения? Какая утешительная мысль для такого простого ума, — она подошла ближе, ее завязанные перед грудью запястья создавали физическое препятствие между ними. — Ты сексуализируешь меня, чтобы не смотреть на того монстра, которым сам стал. Тебе нужно верить, что я веду игру, потому что реальность для тебя невыносима. Она сделала паузу, позволив звуку крана нарушить тишину. — Ты плохо скрываешь свои порывы, Денджи-кун. Думаешь, я не слышу тебя по ночам? Как ты пытаешься сдерживать стоны в туалете, думая, что я сплю. Как ты избавляешься от стыда, думая обо мне, и при этом ведешь себя так, будто проблема во мне. Денджи почувствовал, как его лицо загорелось. — Это не так… ты ничего не знаешь! — Ты же не специально развязываешь узелки, правда? — продолжила она, и в ее голосе прозвучала почти сказочная сладость, от которой у него по коже побежали мурашки. — Ты знаешь, что скоро мне понадобится твоя помощь, чтобы ты снял эту футболку. Ты хочешь этой близости. Возможно, тебе нужно освежить в памяти, на что похож вкус моей груди, учитывая ту жадность, с которой ты когда-то делал ее своим десертом. Ты остался диким зверем, Денджи-кун. Ты просто купил себе совесть супергероя, чтобы не смотреть на кровь на своих руках. — Кровь, это был ритуал! — вырвалось у него, и его голос задрожал. — Смерть сказала, что мы должны были соединиться определенным образом. Это было жестоко, да. М-мы укусили друг друга, обменялись кровью. Это было отвратительно, но это было для того, чтобы вернуть тебя…! Перестань преувеличивать то, что произошло. Затем Макима тихонько, сдавленно рассмеялась — звук, лишенный всякой радости, словно констатация грандиозного абсурда. Она посмотрела на него так, будто он только что сказал самую нелепую вещь в мире. — Преувеличиваю? Так ты называешь свою избирательную амнезию? — она шагнула вперед, вторгшись в его личное пространство, пока ее прохладное дыхание не коснулось подбородка Денджи. — Ты так хорошо играешь свою роль защищаемой жертвы. Добрый Денджи, который пожертвовал собой, чтобы спасти злого демона. Но той ночью, в мраке Ада, ты не искал священного союза. Ты искал унижения. Ты взял меня так, как берут территорию, чтобы уничтожить, следуя писаниям Макиавелли до буквы, раздвинув мои бедра, как у обычной индейки, которую фаршируют на ужин, наслаждаясь моим подчинением, словно это была заслуженная музыка. Денджи стоял как вкопанный, прижавшись спиной к двери. — Что? О чем ты вообще говоришь? Это было… мы дрались, мы царапали друг друга… — Ты лжешь самому себе с таким рвением, что это почти восхитительно, — прошептала она, погрузив взгляд в его глаза в поисках малейшей искры правды. — Ты изнасиловал меня, Денджи-кун. Единственные разы, когда сердце Денджи сжималось так же сильно, как в этот самый момент, — это при смерти близкого человека, свидетелем которой он был вынужден стать. Эти слова, жестокие и подобранные демоном, были невыносимы; их было слишком тяжело принять. Она зашла слишком далеко. Слишком далеко. Правда? Правда...? — На том алтаре из грязи, под взглядом моей сестры, которая, скорее всего, смеялась, видя, как ты пытаешься уничтожить меня. Как тот голодный сопляк, который так и не научился отличать любовь от поглощения. Ты ничто иное, как жалкий насильник. Отвращение ударило Денджи, словно кулак в ребра. Размытое видение белых бедер, вдавленных в черную землю; стоны, которые он считал просто дыханием, внезапно приобрели отзвук чистого ужаса, искаженные образы, словно увиденные сквозь затуманенное стекло. Почему он начинал так ясно представлять себе ее ложь? Он ненавидел себя за каждую секунду удовольствия, которое его тело, казалось, вспоминало вопреки самому себе, воспоминание о той ночи хаоса, когда он утратил всякое чувство человечности. Его живот резко скрутило. Он бросился к раковине, извергая горькую желчь в мучительном спазме, от которого у него на глаза навернулись слезы. — Перестань так говорить… перестань лгать… — сумел он произнести между двумя сухими рывками. Макима, все еще стоящая в центре крошечной комнаты, наблюдала за дрожью в его спине с вниманием, которое было чем угодно, только не человеческим. Казалось, она не испытывала жалости, а скорее своего рода клиническое увлечение крахом своего тюремщика. Она наблюдала за дрожью Денджи, за тем, как он держал голову, словно она вот-вот взорвется, за его закатившимися от самоненависти глазами. — Ты действительно не помнишь? — спросила она, и в ее голосе яд сменился нейтральностью, которая была еще страшнее. — Нет! Я помню боль, кровь… — он снова опустил голову, выплевывая жгучий яд из горла. — Я… я помню, что мы должны были стать одним существом… но не это. Я бы никогда этого не сделал! Ты — монстр, а не я! Убирайся из моей головы, чертова лгунья, убирай свой проклятый яд из моего черепа… Макима стояла неподвижно. В комнате воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь судорогами Денджи. Она перевела взгляд на кафельную стену. — Нас заманила в ловушку моя сестра, — прошептала она, словно сама себе. Она сделала шаг назад, механически поглаживая резиновые ремешки на запястьях. Казалось, ей уже было все равно на то так называемое сексуальное насилие, которым она только что бросила ему в лицо; этот поступок, каким бы ужасным он ни был, становился для нее просто историей, которую она решила отложить в сторону, чтобы сосредоточиться на проблеме, которую теперь считала гораздо более важной. — Она ампутировала наши воспоминания. Мы стоим друг перед другом, опираясь на обрывки образов, пожирая друг друга в темноте по приказу демоницы, которую мы даже не видим. Она посмотрела на свои связанные руки, затем на сломленного мальчика на полу. Если она помнила это нападение, почему именно она, из всех людей, забыла ту ночь, когда снова обрела плоть? — Посмотри на меня, Денджи-кун, — прошептала она, и ее голос пронзил его, словно лезвие бритвы. Она подошла ближе, и резиновые ремни заскрипели, терся о ткань ее футболки. Денджи поднял голову, его лицо было размазано потом и слезами, губы дрожали, пока он пытался сформулировать ответ. Но Макима не остановилась. Она присела перед ним на корточки, прижав связанные запястья почти к его лицу, заставляя его смотреть на синяки на ее руках, следы от зубов, которые не заживут. — А теперь развяжи меня, Денджи-кун, — прошептала она ему на ухо, и в ее голосе вновь прозвучала та медовая сладость, которая была ее самым смертоносным оружием. — Признай это. Ты больше не можешь выносить мысль о том, что увидишь меня обнаженной. Каждый сантиметр моей кожи, который тебе удастся увидеть, будет напоминать тебе о том, что ты отнял у меня силой. Твой вуайеризм умер в том унитазе вместе с твоим последним приемом пищи. Позволь мне принять душ в одиночестве или же согласись посмотреть в лицо своему преступлению. Денджи, сломленный угрызениями совести и неуверенностью, с губами, все еще влажными от желчи, не ответил; он механически подчинился. Его руки — те самые, которые она обвинила в том, что они осквернили её, — дрожали так сильно, что ему потребовалось несколько долгих секунд, чтобы развязать узлы на шнурках на её запястьях. Как только её руки оказались свободными, Макима не поблагодарила его. Она лишь с вычисляемой медлительностью погладила ткань своей футболки, поскольку возвращающееся ощущение пронзило её множеством дрожь, которую она отказывалась показывать, сдерживая себя от того, чтобы сразу же помассировать запястья. Затем он с трудом встал и, не сказав ни слова, вышел из комнаты, закрыв за собой дверь под звук воды, которая продолжала течь. Звук, который отныне уже не ассоциировался с чистотой, а вызывал воспоминания о кораблекрушении, единственным и позорным виновником которого был он сам. *** Идеальный белый шум, чтобы замаскировать ее движения. Макима услышала, как он рухнул на другую сторону двери. Она услышала глухой стук его спины о дерево — знак того, что он остался там, сидя на полу, неся позорную стражу. Пар начинал наполнять комнату, Макима не теряла ни секунды. Она не плакала. Она рассчитывала. Скрыть собственное падение за преступлением другого: идеальная стратегия. Она окинула взглядом маленькую комнату. Она знала, что Денджи останется там, поверженный, окаменелый от откровения, которое она бросила ему в лицо. Она возвела между ними вал позора; она знала, что он никогда больше не осмелится прикоснуться к ней, не говоря уже о том, чтобы обыскать ее, не после того, как столкнулся со своей собственной «дикостью». Он был парализован собственным образом. Она выиграла минуту свободы, и эта победа, каким бы грязным ни было ее основание, была для нее всем, что имело значение. В маленькой пожелтевшей пластиковой корзине, спрятанной под кучей дешевых бутылок шампуня, в которых остались лишь разбавленные водой остатки, она нашла то, что искала. Тяжелые ножницы для ногтей типа плоскогубцев из холодной стали, их режущие губки блестели под мерцающим светом неоновой вывески. Забытые самим Денджи, или, может быть… если подумать, она действительно вспомнила мужчину с гораздо более ухоженным маникюром, чем у него. Для любого другого это был обычный аксессуар для ухода за собой. Для нее — прецизионный инструмент. Она опробовала кусачки на верхнем крае своего ногтя, наслаждаясь сухим, решительным щелчком. Она знала, как работал Денджи: он полагался на натяжение резинок, чтобы держать ее пленницей в своей зоне страха. Эти кусачки не перережут резинку за один раз, но позволят ей обрезать нити одну за другой, бесшумно, как только он уйдет в школу. Она сунула металлический предмет в карман тканевых шорт, которые он ей одолжил. Она почувствовала вес стали у себя на бедре — это было успокаивающее ощущение. Это была ироничная победа: она только что вырвала у него кусочек свободы, бросив ему в лицо обвинение в изнасиловании. Изнасиловании. Она не испытывала ни капли стыда за то, что использовала это слово, чтобы парализовать его. Для Макимы правда была всего лишь ещё одним инструментом в системе власти, и в этот самый момент Денджи был раздавлен под тяжестью вины, которую она вылепила с хирургической точностью. Однако одна мысль заставила её содрогнуться. Пустота. Пробелы в её собственной памяти. Наблюдая, как вода стекает по ее покрытым шрамами рукам, она поняла, что самая большая опасность — это не Денджи и не агенты Бюро Общественной Безопасности, которые, наверняка, притаились внизу. Это была та отсутствующая часть ночи ритуала. Ее разум. Ее уверенность в том, что она помнит каждую деталь, сталкивалась с слишком четкими хронологическими пробелами, пустотами, которые не могла заполнить даже ее превосходная логика. Как будто она сама подавила доказательства, хотя они и давали идеальный мотив. Почему ее разум не поддержал ее в этой битве? Наконец она вошла под струю, и термический шок заставил ее содрогнуться так, что она не смогла сдержаться. Она закрыла глаза, запрокинув голову назад, пока вода стекала по ее лицу, смывая пленку кислого пота и пыли, накопившуюся за семьдесят два часа неподвижности, словно у статуи. Ее мышцы, которые оставались напряженными под неестественными углами, чтобы компенсировать натяжение резинок, кричали от прикосновения искусственного тепла. Пробуждение было тупой агонией: кровообращение, затрудненное сдавливанием запястий и вынужденной неподвижностью ног, возвращало себе права в виде болезненного покалывания, тысячи уколов, засевших под кожей. Икры были тяжелыми, опухшими от незаметного, но пульсирующего отека, и ей пришлось опереться на холодную плитку, чтобы не дать коленям, все еще шатающимся, подкоситься под собственным весом. Она провела пальцами по рукам там, где резина впилась в плоть. Кожа там была странно онемевшей, словно обезболенной длительным лишением кислорода, прежде чем внезапное жжение сигнализировало о возвращении чувствительности. Сквозь занавеску душа она уловила звуки внешнего мира, сведенные к одному человеку: неровное дыхание, прерываемое сдавленными рыданиями, того, кто удерживал ее подальше от Демона Бензопилы. Они были двумя призраками, запертыми в бетонной коробке, связанными невидимой цепью, ключ от которой держала только ее сестра. И теперь у нее не было ничего, кроме этих ножниц для ногтей. Но она знала, с леденящим ужасом, что даже перерезав все резинки в мире, она останется пленницей мальчика, который уже даже не знал, что он у нее украл. Ах. Она поняла, что все это время стояла под ледяной водой.