Плод Мучений: Клетка из Плоти и Крови

Шум воды прекратился с резким щелчком. Тишина была хуже, чем стук капель; она оставила полную власть над собой неистовым ударам сердца Денджи, эхом раздающимся по плитке ванной. Сгорбившись у перегородки, подтянув колени к подбородку, он почувствовал, как желчь жжет ему горло. Я не такой. Он повторял это про себя, как молитву, заклинание против погружения в пучину. Его рука, лежащая на полу, дрожала так сильно, что костяшки пальцев стучали по линолеуму с глухим ритмом. Он видел себя снова в Аду, отчаянно ищущим того тепла, той потребности больше не быть просто тенью. Да, он хотел, чтобы они слились, но как две части пазла, а не как зверь, разрывающий свою добычу. Но слово изнасилование теперь витало в влажном воздухе квартиры, невидимое и удушающее, словно утечка газа, которую никто не мог перекрыть. Его руки, сжавшие колени, были липкими от пота. Каждый удар сердца стучал по ребрам, как отбойный молоток, посылая ударные волны прямо в виски. Затем занавеска душа раздвинулась. Слышен был звук присасывания пластика, за которым последовал шелест хлопка. Денджи закрыл глаза так крепко, что под веками взорвались светлые пятна. Он слышал, как она двигается. Он слышал, как вода капает с ее рыжих волос на пол в ванной. Дверь скрипнула. Когда она переступила порог, запах дешевого мыла столкнулся с затхлым ароматом корицы в квартире. Денджи не сдвинулся ни на сантиметр. Он уставился на правый нижний угол двери, отказываясь позволить своему взгляду скользнуть к силуэту, к воде, пропитывающей чистую футболку из-за ее рыжих волос, делающей хлопок полупрозрачным, словно вторая кожа. — Тебе пора ложиться спать, Денджи-кун, — прошептала она. В ее голосе была ужасающая сладость, почти сострадание. — Ты выглядишь больным. Услышать, как она произносит его имя, было как удар током в затылок. Холодная ярость, смешанная с чистым ужасом, заставила его вскочить. Он не смотрел на нее. Его глаза оставались прикованными к стене, к участку отслаивающейся краски — к чему угодно, только не к этому призраку, который только что разбил его реальность. Он поднял резиновые веревки с края стола. Металлические крючки звякнули резким звуком, который в свинцовой тишине квартиры прозвучал как приговор. Ему нужно было снова связать ее. Сейчас же. Его паранойя кричала: а вдруг она схватила нож? А вдруг она воспользуется его изнеможением, чтобы наброситься? Он подошел, напряженный, как тетива лука, соблюдая нелепое безопасное расстояние. У него неконтролируемо дрожали руки. — Иди к радиатору, — приказал он, стиснув зубы, отчаянно уставившись в потолок. Она подчинилась с вычисляемой медлительностью. Денджи пришлось подойти ближе. Ему пришлось протянуть руку. Это был самый невыносимый момент. Когда он схватил ее запястья, чтобы натянуть на них черную резину, прикосновение к ее коже, еще прохладной после душа, обжигало его пальцы. Насильник. Обвинение Макимы крутилось в его голове, заставляя каждое прикосновение казаться преступным. Он пытался застегнуть застежки, не касаясь ее напрямую, но его потные пальцы лишь скользили по металлу. Резина застонала под натяжением. Денджи тянул так сильно, что боялся сломать радиатор или ее кости. Он хотел замуровать её там, расплавить в чугуне, чтобы она стала не более чем безжизненным предметом, мебелью, взгляда которой больше не нужно бояться. Он боролся с сильным головокружением; образ её бедер, прижатых в грязи Ада — образ, которого у него никогда не было, но который Макима только что влила в него, — плавал, как паразит, на его сетчатке. В какой-то момент крюк выскользнул из его пальцев под напором его собственной паранойи. Он вздрогнул, отшатнулся, готовый завести свои бензопилы, глаза широко раскрыты от ужаса. Макима не шелохнулась. Она просто смотрела на него с тем олимпийским спокойствием, которое сводило его с ума. Он закончил фиксировать второе запястье. Его руки двигались яростными рывками. Он не проверял, причиняют ли ей боль узы. Он не хотел этого знать. Он просто хотел вырваться из этой ядовитой близости. Как только крюки закрепились, он бросился к дивану, чуть не споткнувшись о пустую банку, которую ранее опрокинула Мявка. Он бросился лицом к стене, его тело сотрясала дрожь. Ночь была не отдыхом, а допросом. В темноте его голова подвергалась натиску собственной амнезии. Денджи вглядывался в пустоту, его глаза горели, пытаясь найти тот образ, где он что-то делал. Но его разум возвращал лишь тьму. Черную дыру, безграничную и алчную, которая, казалось, подтверждала каждое слово Макимы. Зачем его мозг стёр бы те минуты, если бы нечего было скрывать? Зачем Смерть наложила эту завесу, если бы правда была терпимой? Каждый раз, когда он закрывал веки, ему казалось, что он чувствует текстуру ее кожи под своими пальцами, но он уже не знал, было ли это воспоминанием или галлюцинацией, рожденной отвращением. Он чувствовал себя отравленным собственной кровью. Ему хотелось разорвать себе живот, чтобы извлечь из него все, что осталось от нее, все, что осталось от Ада. Она лжет. Она лгала с самого начала; лгать — это ее работа, пытался он себя убедить. Но какой ей был бы смысл лгать сейчас, когда она была скованной и сломленной? Люди лгут, чтобы победить. Макима, однако, казалось, просто констатировала факт, с изнеможением того, кто перенес непоправимое. Он слышал ее ровное дыхание на футоне в другом конце комнаты. Она спала или притворялась спящей. Собаки не подошли к нему. Они сгрудились вокруг нее, словно защищая ее от монстра, задыхающегося на диване. Денджи ворочался, желудок скручивало от каждой мысли. Он оказался зажатым в тисках между двумя версиями одного и того же кошмара: либо его собственный разум предал его, стерев его преступление, либо его пожизненный мучитель нашел окончательный способ овладеть им, украв саму его невинность. Он поднес запястье ко рту и прикусил его до крови, просто чтобы почувствовать боль, которую мог контролировать. Но даже тогда вкус собственной крови напомнил ему о ритуале. Выхода не было. Стена рухнула. Он больше не был стражем; он больше не был героем. Он был просто ребенком, заблудившимся в темноте, который больше не знал, были ли крики, которые он слышал в голове, реальными. Тишину в квартире внезапно прорезал шепот, настолько близкий, что казалось, будто он скользит прямо в ушной канал Денджи. — Ты не сможешь отнять это у меня, Денджи. Твое семя ненависти уже проникло в меня. Денджи вздрогнул так сильно, что его кости заскрипели о кожу дивана. Его глаза, красные и окруженные серыми кругами, пронзили мрак. Макима стояла там, у радиатора, неподвижная тень среди теней. — Заткнись! — прошипел он, чувствуя сухость в горле. — Перестань со мной разговаривать! — Я ничего не говорила, Денджи-кун. Ее голос был бесстрастным, почти кристально чистым в душной тяжести комнаты. Она даже не посмотрела на него. Она уставилась в пол, ее запястья по-прежнему были скованы черной резиной. Это спокойное отрицание было как удар током. Он сходил с ума? Стены начинали повторять его собственные кошмары? Остаток ночи был туннелем серых кошмаров. Когда наконец наступил рассвет — грязный, безысходный свет, — Денджи не спал. Он вскочил, сердце его колотилось в такт перегретому двигателю. Он не мог оставаться там. Он бросился к выходу, его движения были грубыми и отрывочными. Тирамису, самый верный, подошел, чтобы лизнуть ему руку — обыденный знак привязанности, от которого у Денджи завыли нервы. При влажном прикосновении он выпустил сдавленный крик и отскочил, словно коснулся раскаленного железа. Он схватил поводки. В лихорадочной спешке он открыл дверь и вывел семерых собак в вихре шерсти и приглушенного рычания, вытащив их на балкон, не оглядываясь. Он не развязал ее. Он не спросил, онемели ли у нее конечности или жжет ли ее изнутри сдерживаемое мочеиспускание. Он игнорировал ее с жестокостью, рожденной страхом, ведя себя так, будто она была всего лишь неудобным предметом мебели, остатком кошмара, оставленным позади, когда дверь закрылась на замок. *** Путь в школу был испытанием для чувств. Денджи чувствовал себя так, будто с него заживо сдирали кожу, как открытая рана, подверженная воздействию стихии. Каждый шум — визг тормозов, смех прохожего, щелканье автомата по продаже напитков — эхом отзывался в его черепе с усиленной интенсивностью, как постоянное нападение. Цвета все еще светящихся неоновых вывесок обжигали его сетчатку. Он обильно потел, несмотря на утренний холодок, а его форма прилипала к спине, словно вторая, грязная кожа. Он переступил порог класса задолго до звонка. Тишина пустой комнаты должна была успокоить его, но она лишь усилила гудение в ушах. Там была только миссис Сато, учительница истории и географии, которая прибирала карты у своего стола. Она подняла глаза, и её выражение лица, обычно такое мягкое и материнское, сменилось сдержанной озабоченностью. Она мало знала об этом ученике: он не ходил в школу с детства, в его образовании были огромные пробелы, а одиночество буквально сочилось из каждой его поры. Ей нравился Денджи, который часто сдавал пустые листы, но иногда слушал с трагической сосредоточенностью. — Денджи? Ты сегодня очень рано, — тихо прошептала она, стараясь не напугать его. — Все в порядке? Ты выглядишь… как будто у тебя лихорадка. Денджи попытался ответить, сформулировать нормальное предложение, но его голосовые связки словно скрутило узлом. — Доброе утро, мэм… просто… плохо спал, — пролепетал он, не глядя на нее. Он свалился на свой стол в задней части класса. Он уткнулся головой в руки, пытаясь запереться в своей собственной тьме. Но под столом его ноги не переставали дергаться, нервно и неконтролируемо барабаня по полу. Желудок скрутило, он почувствовал кислотную боль, словно грызущую его внутренности. «Пробел» в его памяти не давал ему покоя. Почему я не помню? Логика Макимы крутилась в голове без остановки. Если ничего не произошло, у него должно было бы остаться воспоминание о том, как он ничего не делает. А если это произошло, разве не должно было быть еще хуже? Но ничего не было. Он начал верить, что его собственный мозг счел поступки той ночи слишком ужасными, чтобы их сохранять. Как будто злой двойник, хищник, спящий глубоко внутри него, взял управление на себя, пока его сознательное «я» бежало в тень. А Смерть… Смерть довольствовалась тем, что сняла эту катастрофу на пленку, накинула завесу, прежде чем вернуть ему ключи от теперь уже ампутированного сознания, лишенного частей, слишком уродливых, чтобы их можно было вынести. Он чувствовал себя чужим в собственном теле. Его руки, лежащие на холодном дереве стола, казались чужими. Руки насильника? Руки чудовища? Внезапно воздух пронзил пронзительный звонок. Денджи вздрогнул, задыхаясь, когда шум учеников хлынул из коридора. Его одноклассники вошли в класс, принеся с собой волну обычной, шумной, безразличной реальности, которая только усилила его изоляцию. Он сидел там, опустив голову, пленник вопящей тишины собственного разума. Прямо рядом с ним был отодвинут стул. Звук был словно электрический разряд, пробежавший по его позвоночнику. Денджи вздрогнул, широко раскрыв глаза. Хирофуми Ёшида сел за свою парту. Затем, с маниакальной точностью расставляя свои книги, он нарушил тишину тихим голосом, едва слышным для других: — Ты привлекаешь внимание, Денджи-кун. Больше, чем обычно. Темные круги под глазами, дрожащие руки… даже самая рассеянная девушка в конце класса начинает задаваться вопросом, не собираешься ли ты потерять сознание прямо посреди урока. Денджи не ответил. Он уставился на свои колени под столом. Миссис Сато начала говорить мягким голосом, но Денджи слышал только глухое гудение, словно его уши были заткнуты ватой. Вокруг него звуки открывающихся сумок и расстегивающихся пеналов разносились эхом, подобно выстрелам. Он сидел там с пустыми руками, уставившись на текстуру дерева, не в силах сделать ни малейшего движения. — Если ты будешь так продолжать, я больше не смогу тебя прикрывать, — продолжил Ёшида, доставая безупречно ухоженный блокнот. — Общественная Безопасность… они только и ждут оплошности, чтобы решить, что инструмент стал слишком нестабильным. Возьми себя в руки. Денджи нервно рассмеялся — сухой звук, похожий на хрип. Возьми себя в руки. Легко сказать, когда у тебя в гостиной нет падшего божества, называющего тебя насильником. Миссис Сато прочистила горло у доски. — Итак, откройте учебники на странице 142. Мы будем изучать моральные и социальные последствия для раненых солдат после Великой Войны… о, Денджи? Ты забыл свою сумку? Денджи вздрогнул, механически потянувшись к сумке, прежде чем вспомнить, что у него даже не хватило сил ее собрать. Паника нарастала, холодный пот обливал его затылок. Он чувствовал себя обнаженным перед всем классом. Именно в этот момент Ёшида протянул карандаш, лежавший на краю его стола. Простой, почти обыденный жест. Но когда Денджи потянулся, чтобы взять его, его руку схватила такая сильная судорога, что пальцы ударились о дерево. Ему пришлось попробовать дважды, задыхаясь, пока его мышцы боролись с невидимым электрическим током. Вокруг него тишина класса, казалось, превратилась в лес острых взглядов. Он чувствовал осуждение, отвращение, даже ту липкую жалость, от которой ему хотелось содрать с себя кожу. Ему хотелось рухнуть в кресло, стать крошечным, исчезнуть в объятиях Почиты, чтобы никогда больше не сталкиваться со светом. Когда ему наконец удалось сжать карандаш в пальцах, он на мгновение поднял его, чтобы показать учительнице, которая спокойно возобновила урок. Пристальные взгляды наконец отвернулись, но Денджи продолжал держать голову опущенной, а виски пульсировали в такт обвинениям Макимы, кружащимся в его голове. Он перевел взгляд на Ёшиду. В его глазах читалось отчаяние человека, тонущего в слишком черной воде. — Я монстр, Ёшида? — прошептал он, и его голос дрогнул. — Вот почему я должен прятаться? Потому что все, к чему я прикасаюсь, в итоге… становится отвратительным? Маска Ёшиды треснула. Впервые с тех пор, как они познакомились, черноволосый мальчик не ответил ни колкой репликой, ни насмешливой улыбкой. Глядя в опустошенные глаза Денджи, он казался искренне потрясенным, словно мрачность вопроса задела что-то, глубоко спрятанное внутри него. Миссис Сато продолжала свою лекцию о невозможных выборах, которые приходится делать во время национальных трагедий. Ёшида медленно отвернулся, но вместо того, чтобы делать заметки, поднял руку. — Миссис Сато? — прервал он её. — Что касается понятия ответственности солдат… можно ли человека, совершившего жестокий поступок, действительно назвать «монстром», если этот поступок был направлен на защиту жизни? Денджи почувствовал, как у него в желудке образовался сильный узел. Он спрашивал это ради Денджи? Образ рагу из Макимы поднялся у него в горле, вызывая кислотный привкус. Он вцепился в край парты, пальцы побелели от давления. Было ли поедание своей возлюбленной «защитой жизни», если он делал это ради того, чтобы не дать ей изменить мир? Или это было лишь началом его собственного падения? Учительница, казалось, была удивлена этим философским вторжением. — Это сложный вопрос, Ёшида. История часто пишется выжившими. — Но, — настаивал Ёшида, и его голос звучал с необычной интенсивностью, пока он не спускал глаз с доски, — если этот человек в итоге начинает ненавидеть себя… если он чувствует себя чудовищем из-за того, что ему пришлось сделать, разве это не доказывает, напротив, что у него больше человечности, чем у тех, кто не делает ничего? Денджи слушал, карандаш неподвижно лежал в его дрожащей руке. Под столом его нога начала неконтролируемо подпрыгивать. Холодный озноб пробежал по его спине. Человечность. Он чувствовал кем угодно, но не человеком. Он чувствовал себя свалкой, где хранились трупы его друзей и останки демонов. Он поднес свободную руку к шее, где, как ему казалось, он все еще мог почувствовать невидимый отпечаток собачьего ошейника. Если ненависть к самому себе была доказательством человечности, то он был самым человечным человеком на земле, ибо каждая клеточка его существа вызывала у него ужас. — Я имею в виду, — продолжил Ёшида, задавая очередной вопрос, не дожидаясь ответа, — мы все для кого-то монстры, разве не так? Мы причиняем боль, мы разрушаем, иногда даже тех, кого, как нам кажется, мы любим, потому что мы оказались в ситуации, которую не можем контролировать. Оправдывает ли стремление к добру мрачность самого процесса? Тех, кого, как нам кажется, мы любим. Лица Аки и Пауэр промелькнули перед его глазами, смешавшись с лицом Макимы на футоне. Денджи так сильно зажмурил глаза, что перед ним заискрилось. Он увидел себя в той ночи в Аду, ищущим союза, который он считал священным. Союза, который Макима называла изнасилованием. Процесс был настолько мрачен, что ослепил его. Он вдруг почувствовал, как воздух в классе стал разреженным, сменившись запахом корицы и засохшей крови. Миссис Сато замялась, тронутая серьезностью разговора. — Я бы сказала, что монстр — это тот, кто больше ничего не чувствует, Ёшида. А не тот, кто рушится под тяжестью собственной совести. Денджи выдохнул дрожащий вздох, почти сдавленный рыдание. Он не был пуст. Он был переполнен. Раскаянием, страхом и желанием, которое он больше не понимал. Затем Ёшида набросал несколько слов на углу листа бумаги и подтолкнул записку к Денджи, когда учительница возобновила лекцию по статистике послевоенного восстановления. Денджи прочитал записку лихорадочным взглядом: «Даже бензопилу нужно чистить, Денджи. Это не меняет сталь, из которой она сделана. Пиши. Притворяйся. Время сделает все остальное». Впервые за несколько дней Денджи сделал вдох, который не остановился на полпути в легких. Боль в груди не исчезла, но изменила форму. Он бросил косой взгляд на Ёшиду. Парень не улыбался. Он смотрел прямо перед собой, его профиль был суровым. В тишине класса груз слова «монстр» на мгновение показался чуть менее тяжелым. Может, он и не был хорошим человеком, но, по крайней мере, он еще не превратился в тот бездушный кусок льда, каким была Макима. *** Тишина вернулась, чтобы заполнить мертвые зоны квартиры, как только эхо шагов Денджи исчезло в лестничной клетке. Макима долгое время лежала неподвижно на футоне. Ее золотистые глаза оглядели комнату. Беспорядок, оставленный паранойей Денджи, был очевиден. Нейлоновые нити пересекали пространство на уровне голеней; на полу валялись несколько банок из-под газировки и пива, опрокинутых либо ночным хаосом, либо кошкой, которая величественно сидела на спинке дивана, наблюдая за происходящим с высокомерным презрением. У её ног Тирамису тревожно заскулил, почувствовав напряжение, исходящее от хозяйки. Он подставил морду к её связанным рукам, ища ласки, знака признания. Макима почувствовала тепло влажного носа собаки на своих бедрах, но не шелохнулась. Она не могла позволить себе такую роскошь. По крайней мере, пока эти синтетические узы впивались в её плоть. — Пока нет, — прошептала она, и её голос, похожий на сухое дыхание, заставил животное насторожить уши. — Но скоро. Собака отстранилась и села в метре от нее с выражением трагического непонимания. Затем Макима приступила к своему испытанию. Ее единственное оружие — ножницы для ногтей — было засунуто в карман ее шорт. Ее положение — сидящая спиной к холодному чугуну радиатора, запястья подтянуты к решетке эластичными натяжителями — делало доступ к этому карману практически невозможным. Ей пришлось выгнуть спину, и мышцы живота за протестовали при первом же повороте. Она осторожно толкнула Тирамису коленом, чтобы освободить немного места. Животное отступило, с тяжелой пассивностью наблюдая за рывками этой когда-то такой властной женщины. Макима напрягла бедро, борясь с натяжением резины, врезавшейся в ее плечи, и начала ритмично раскачиваться. Ей пришлось заставить предмет скользить по подкладке. Каждое движение было борьбой с физикой собственной тюрьмы. Резким, почти насильственным толчком бедра она наконец почувствовала, как металлический груз выскользнул из ткани и упал ей на нижнюю часть живота. Она остановилась, задыхаясь, ребра стучали о внутреннюю стенку грудной клетки. Затем она приподняла таз, отрывая ягодицы от холодного пола, чтобы создать наклонную плоскость. Ножницы медленно скользили по ее животу. Ей пришлось бороться с «валом» своей груди: грудь, сдавленная обтягивающей футболкой, создавала препятствие для падения предмета к ее лицу. Скручивающим движением туловища она наклонила инструмент в сторону, направляя его, пока не смогла схватить его зубами. Вкус холодной стали на языке стал ее первой победой. Затем начались настоящие мучения. Удерживая ножницы за рычаг зубами и пытаясь прижать режущую губку к резинке, соединяющей ее с радиатором, ей пришлось выкручивать шею до предела так, чтобы она не сломалась. Ее руки, связанные друг с другом спереди, могли лишь помогать в этом маневре с миллиметровой точностью, направляя натяжитель к лезвию. Щелчок. Одно волокно поддалось. Щелчок. Еще одно. Боль пронзила ее запястья, руки онемели от плохого кровообращения. Ей приходилось останавливаться несколько раз, голова откидывалась назад на чугун, глаза закатывались от напряжения. В течение нескольких часов время разбивалось на периоды изнурительной работы и пауз, когда она слушала гудение холодильника или отдаленное мяуканье кошки. С течением часов ощущение боли начало стихать, сменяясь своего рода механической анестезией. Ее тело больше не принадлежало ей; оно было лишь инструментом, от которого она выжимала результат. Каждое нажатие на ножницы направлялось единственной волей, одержимостью, затмевавшей изнеможение и унижение: избавиться от этого поводка. Избавиться от своего тюремщика. Когда наконец лопнула последняя нить первого натяжителя, резкий звук отскока резинки от радиатора показался ей самой прекрасной из симфоний. Она осталась стоять там, с ножницами все еще между пальцами правой руки, теперь освобожденной от напряжения. Она смотрела на потолок с ледяной ясностью. Первая цепь была разорвана. Макима не встала сразу. Она помассировала запястья, обтянутые резиной, все еще связанные друг с другом короткой двадцатисантиметровой резинкой. Ее пальцы, ловкие благодаря железной воле, проверили прочность импровизированного «шва», который она только что сделала нейлоновой нитью. Когда она встала, ноги, онемевшие от дней принудительного плена, заставили её на мгновение пошатнуться. Она почувствовала, как протестуют мышцы — человеческое ощущение слабости, вызвавшее в ней проблеск отвращения. Макарон, верный как всегда, проскользнул под её руку. Она использовала твердость его спины, чтобы удержать равновесие, прежде чем начать своё медленное шествие, не сопротивляясь мимолетной ласке, даже если для этого ещё не настало время. Она начала продвигаться по лабиринту Денджи, радуясь свободе своих лодыжек, поскольку накануне он слишком долго не осмеливался прикоснуться к ней. Ее окруженные кругами глаза фиксировали каждое препятствие. Денджи создал архитектуру страха, но для нее это было всего лишь примитивной полосой препятствий. Она перешагивала через нейлоновые нити с хирургической точностью, избегая всего, что могло выдать ее движение. Войдя на кухню, она почувствовала, как запах имбирной свинины поднял у неё тошноту, но она отнеслась к этому с холодным профессионализмом. Её взгляд застыл на блоке с ножами. Она выбрала нож для чистки овощей — короткий и удобный. Проверив лезвие на подушечке большого пальца, она почувствовала знакомое воспоминание: о днях, проведенных в камерах Бюро Общественной Безопасности, где она наблюдала за разрезами на сосудах, из которых нужно было извлечь сердца или концепции. Для нее плоть никогда не была священной, она была лишь материалом, который можно было изменять в соответствии с собственными потребностями. Прежде чем действовать, она замерла, наблюдая за своими запястьями. Резина вырезала глубокие борозды, пурпурные отеки, которые начинали пропитывать дерму. Она вспомнила состояние заключенных, которых она приказала допрашивать в подвалах Четвертого Специального Отдела. Длительная иммобилизация, этот «принудительный стазис», вызывал сдавливание капилляров, что неизбежно приводило к некрозу, если кровоток не восстанавливался. Она отметила дрожь собственных нервов как простое ухудшение работы системы, переменную, которую ей нужно было исправить, пока рука не стала окончательно бесполезной. С медлительностью, граничащей с ритуалом, она вставила острие стали под черную резину, опоясывавшую ее левое запястье. Прикосновение холодного металла к раздраженной коже напомнило ей о вскрытиях, которые она проводила сама, чтобы понять внутреннее строение человекоподобных демонов. Она вспомнила ощущение, когда скальпель вскрывал жир, чтобы добраться до соединительной ткани. Здесь жест был похожим. Она наклонила лезвие, следя за тем, чтобы край перерезал только эластичное волокно. С тихим шуршанием разорванного латекса связь была разорвана. Но она не избавилась от резины. Макима знала, что выживание одного хищника в борьбе с другим, даже таким неуклюжим, как Денджи, зависело от поддержания иллюзии. Она достала с прилавка обрывок нити — кусочек мусора, забытый в параноидальной архитектуре этого мальчишки. С ловкостью, приобретенной за годы работы с контрактами, она использовала нить, чтобы с внутренней стороны снова соединить два отрезанных конца. Спереди резинка по-прежнему казалась идеальной петлей, неразрывной цепью. На самом деле точка разрыва теперь находилась под ее полным контролем. Достаточно было одного резкого рывка, вытягивания предплечий, чтобы разорвать нейлоновый шов и освободить руки за долю секунды. Она повторила операцию с центральной связкой, той, что сжимала ее запястья. Таким образом она воссоздала призрачную клетку, фасад тюрьмы, которую Денджи, в своем изнеможении и чувстве вины, никогда не догадался бы тщательно осмотреть. Она бросила взгляд на кошку, наблюдавшую за ней с вершины холодильника. Кошка не слишком её любила. Она заметила это с самого своего прихода; животное чувствовало хищника под белой футболкой. Это существо, Мявка, была единственным питомцем в этой квартире, которое было ей ничем не обязано, и этот крошечный оазис свободы у кошки вызывал у неё невидимую зависть. Макима. Менее свободная, чем домашнее животное. Она сжала рукоятку ножа с такой силой, что ее костяшки побелели. Если она была паразитом, то она собиралась вести себя соответственно. Ее семь собак незаметно собрались у края кухни, их хвосты мягко стучали по линолеуму в беспорядочном ритме. Макима посмотрела на них, и впервые за этот день ее неумолимая линия рта смягчилась. Она медленно присела на корточки, игнорируя укусы искусственных пут на запястьях, чтобы оказаться на одном уровне с ними. Шу подошел и уткнулся теплым носом в изгиб ее шеи — жест преданности, настолько чистый, что становился почти невыносимым в этой банке предательств. Это был единственный контакт в этой квартире, который не обжигал ей кожу. Денджи заботился о них; она видела это по блеску их шерсти и силе их мускулов, но наблюдать за ними, запертыми вместе с ней в этой бетонной коробке, вызывало у нее глубокую горечь. — Простите, — прошептала она голосом, в котором уже не было ни капли привычной мелодичности. — Это несправедливо по отношению к вам. Вам не следует находится в этой коробке. Она провела пальцами, все еще испачканными латексной пылью, по шелковистым ушам Нуга. Ледяная горечь сдавила ей горло. Она ненавидела навязывать им это ожидание, этот вынужденный плен. Видеть их жертвами паранойи Денджи, задевало ее сильнее, чем собственная боль. — Сегодня я не могу вас покормить. Я не могу вас вывести. Пока что. Внезапно тупое давление в нижней части живота напомнило ей о ее новом и отвратительном человеческом состоянии. Начало пробиваться непреодолимое желание помочиться. Она могла бы пойти в туалет прямо сейчас, воспользовавшись своей временной свободой, но знала, что Денджи будет следить за каждой мелочью. В его клетке страха важна была каждая мелочь. Ей пришлось бы сдерживать это желание ещё несколько часов. Ей пришлось бы имитировать муки переполненного мочевого пузыря, позволить своему телу дрожать от этой первобытной потребности под пристальным взглядом тюремщика, чтобы он по-прежнему верил в прочность её оков. Это была обыденная пытка, банальная, но необходимая для успеха её спасения. Она встала, и её взгляд вновь обратился к холодному зеркалу. *** Обеденный перерыв не был освобождением, а лишь сменой обстановки для его мучений. Воспользовавшись моментом, когда Ёшида и Харука пререкались по поводу какой-то глупой теории заговора, Денджи ускользнул к автоматам в конце коридора, где тени были гуще, а взгляды — менее пристальными. Его желудок издал такой громкий рык, что стало больно. Его взгляд скользнул по рядам маленьких снеков под упаковкой, желудок кричал от голода, но пальцы, сжавшие несколько монет, не шевелились. Экономь. Ты больше не один. У тебя семь собак, ворчливая кошка и… и она. Где этот старый развалина Кишибе? Почему он заставлял его разбираться с этой горой дерьма, с этой кровной связью, разъедающей его изнутри? Он только изредка присылал деньги, словно бросая кость собаке, чтобы та перестала лаять, но не навещал Денджи с тех пор, как тот действительно в нем нуждался. Черт… она так хотел встретиться с ним вновь. Он вставил монеты одну за другой. Звон металла о механизм эхом отзывался в его черепе, словно крючки о радиатор. Он выбрал черный кофе. Горький. Как и его жизнь. — Денджи-кун! Наконец-то один? Похоже, ты убегал от своих маленьких одноклассников. Голос поразил его, как удар током. Он не обернулся, но сразу почувствовал запах дешевых, удушающих духов. Фумико. Она скользнула в поле его зрения, слишком близко, как обычно. На ней был ее вечный укороченный топ, обнажающий пупок, и та провокационная манера поведения, от которой сегодня ему хотелось блевать. Твое тело помнит. Слова Макимы, сказанные накануне вечером, пульсировали у него за глазами. Жалкий насильник. Кофе с глухим стуком упал в поддон. Фумико прислонилась к кофемашине, скрестив руки на груди, и смотрела на него с новой настойчивостью. Она казалась… нервной. Ее глаза с необычной быстротой сканировали его лицо. — Ты бледен, Денджи-кун. Ты уже не просто волочишь ноги; похоже, ты пожираешь свои собственные нейроны изнутри. Она протянула руку и, не дав ему остановить её, схватила чашку с кофе. Она прижала к ней губы, оставив лёгкий след от помады — карминовый полумесяц на белом ободке. — Фу! Ты собираешься пить это, Денджи-кун? Слишком горько. Нужен сахар. Много сахара. Она вернула ему чашку и схватила два пакетика с края автомата, разорвала их зубами и высыпала в чашку, не отрывая взгляда от него. Он просто стоял, держа чашку в руках. — Скажи мне… — начала она, и в ее голосе вдруг прозвучала настойчивость. — Могу я зайти к тебе? Сегодня вечером? Ты меня еще ни разу не приглашал, знаешь ли. Денджи почувствовал дрожь паники. Образ Макимы, прикованной к радиатору, столкнулся с провокационным силуэтом Фумико. — Неа. У меня дома беспорядок. Собаки… они не любят гостей. Фумико проигнорировала его отказ. Она окунула указательный палец прямо в горячий кофе, чтобы размешать сахар. Этот жест был неприлично интимным. — Тебе нужен отдых. И я знаю, как помочь тебе заснуть. Хороший оргазм — нет ничего лучше, чтобы расслабить нервы и заставить тебя забыть кошмары. Уверена, это прояснит твою голову. Денджи тут же оттолкнул ее руку, капля кофе осталась на его футболке, с резкостью, которую он не привык ей показывать. Обычно он позволял себе потакать своей привычной лени, полубезразлично реагируя на ее ухаживания. Но сейчас он был разорван на части. Каждое прикосновение, каждое сексуальное намек напоминало ему о грязевом алтаре в Аду и об этом чувстве, что он больше не человек. — Как ты это делаешь, Фумико? — вырвалось у него, и голос его дрогнул. — Как ты... как можешь хотеть переспать со мной? Ты же знаешь, кто я. Ты знаешь, что я наделал. Я чудовище, черт возьми. Фумико на мгновение замерла. Затем она медленно подняла палец, испачканный кофе, поднесла его ко рту и стала сосать с вычисляемой медлительностью, а ее щеки втянулись от этого действия. В ее темных глазах мелькнула озорная, жестокая искорка. — Денджи-кун… ты действительно веришь, что людей привлекают только те, кто является хорошими? Посмотри вокруг. Мокрым пальцем она указала вниз по коридору на робкую ученицу, сгорбившуюся плечами, которая прибирала свои книги, стараясь не шуметь. Девушка, которая была полной противоположностью типичных стандартов, бледная, почти незаметная. — Скажи мне… эта неприметная девчонка возбуждает тебя больше, чем я? Хотя она, конечно, милая. Но мы с тобой оба знаем, что я — плохая девочка. Очень плохая. Ее взгляд не отрывался от Денджи, когда она засунула свой еще влажный указательный палец в свои низко сидящие штаны, прямо туда, где ткань заканчивалась чуть ниже пупка. Денджи стоял как вкопанный, затаив дыхание, не в силах отвести взгляд от руки Фумико, скользящей под хлопком. — Знаешь, — прошептала она, и в ее голосе слышалось желание, — нет ничего лучше монстра, который трахнет плохую девчонку, не играющую по правилам. Он оглядел коридор, в ужасе от того, что кто-то может это увидеть, однако ученики проходили мимо, проявляя полное безразличие, словно Фумико и его самого окружала завеса невидимости. Затем она медленно вытащила палец из штанов. Денджи, широко раскрыв глаза, увидел блестящую полосу — прозрачную, вязкую жидкость, покрывавшую подушечку ее указательного пальца. Мир вокруг него замер в нереальной тишине, словно время остановилось, чтобы заставить его созерцать это. Фумико не отводила взгляда. С улыбкой, в которой не осталось ни капли тепла, она снова окунула палец в чашку Денджи. Она помешала один раз, два, смешивая свою интимность с черной, теперь сладкой жидкостью. Небольшой след от помады на краю чашки теперь казался наименее тревожной частью напитка. — Денджи-кун… не заставляй меня вести себя с тобой как плохая девчонка, ладно? — прошептала она. Ее голос стал острым, как бритва. Она вытащила палец из кофе, резко встряхнула им, затем встала, небрежным движением поправляя свой укороченный топ. Она отошла от автомата и ушла, проходя мимо него, намеренно ударив его плечом. Аромат духов Фумико витал в воздухе, смешиваясь с запахом кофе. Денджи остался на месте. Руки, держащие чашку, дрожали. Его охватила полная, чистая паника. Ему казалось, будто каждая пора его кожи кричит в агонии. Он уставился на жидкость в пластиковом стаканчике. Волны, вызванные пальцем Фумико, медленно улеглись. Он посмотрел на своё отражение на поверхности кофе. Искажённое, тёмное изображение — парня с тёмными кругами под глазами, растрёпанными волосами, лицом монстра или насильника, он уже не знал. Жидкость снова стала совершенно прозрачной, гладкой, как чёрное зеркало. Теперь там был сахар. Там была и она. В приступе вызова или чистого безумия, движимый голодом, скручивающим его кишки, и инстинктивной потребностью завладеть навязываемой ему тьмой, Денджи поднес чашку ко рту. Он выпил. До дна. Кофе был обжигающим, тошнотворно сладким, с неопределимым вкусом, который на долю секунды напомнил ему кровь Макимы в Аду. Он опустошил чашку до последней капли, чувствуя, как жар стекает по горлу, словно поток лавы. Смяв пустой стаканчик в руке, он провел языком по губам, облизывая их, смакуя горечь и сахар. Может, он и не был больше человеком, но, по крайней мере, кофе не был совсем ужасным. Он выбросил стаканчик в мусорку. Ему нужно было домой. Ему нужно было вернуться в свою клетку. Но у него еще были занятия. Подобие нормальной жизни. Денджи не шел; он плыл, уносимый тошнотворной жарой, все еще застрявшей в его пищеводе. Ты выпил это. *** Денджи волочил свое тело по коридору, подошвы были тяжелыми, словно линолеум был покрыт клеем. Каждая девушка, с которой пересекался его взгляд, вызывала у него желание что-нибудь ударить или блевать. Или и то, и другое. Насильник. Слово Макимы пронзило его череп. Чертова бензопила, включенная на полную мощность. Какого черта? Зачем он это сделал? Он знал, что такое голод. Это было чудовище, пожирающее его изнутри с детских лет, потребность заполнить пустоту. Однако то, что касается принуждения… он сжал кулаки в карманах, ногти впились в холодный известняк Асы. Он вспомнил разврат, совершенный своими собственными руками. Даже когда она была всего лишь трупом в его холодильнике, он не мог остановиться. Он снова увидел себя, с липкими пальцами, разрезающего ее интимные части, чтобы приготовить их, и ту позорную, чудовищную эрекцию, которая рвала его футон, пока он собирался съесть ту, кого любил. Его возбуждал его собственный ужас. Его возбуждала кровь. Ритуал… той ночью в Аду… Он пытался копаться в своем мозгу, но это было похоже на попытку поймать угря в септике. Чернота. Дерьмо. Всякий раз, когда он приближался к правде, его разум делал шаг в сторону. Провал в памяти? У него такого раньше не было. Но теперь сомнение проникало в него, как паразит. А что, если она говорила правду? Что, если в черноте бездны он стал тем существом, которое должны держать на цепи? Он прошел мимо окна и замер. Его отражение было отвратительным. Его глаза выглядели как две пулевые дыры в серой стене. Он подумал о той потребности в оргазме, которая столько раз затуманивала ему зрение, особенно в последнее время. Он уже дважды мастурбировал в школьных туалетах, прижавшись коленями к двери, задыхаясь, заставляя окружающих думать, что он опорожняет кишечник, но нет. Он пытался вымыть из себя эту переполняющую его токсичную похоть, которая жгла его с тех пор, как она стала ночевать у него. У него. На его чёртовом футоне. Там, где он тысячу раз представлял, как занимается с ней сексом. Денджи почувствовал, как его промежность напряглась под грубой тканью униформы — болезненная, почти злобная эрекция, из-за которой он хромал с тех пор, как выпил тот кофе. Он ненавидел себя. Он ненавидел это жаждущее тело дворняги, которое мгновенно реагировало, когда перед его носом махали куском мяса. Он вспомнил, что Макима бросила ему в лицо в ванной. Твоя отвратительная сперма. Ему хотелось разорвать себе живот, чтобы проверить, не почернела ли его собственная кровь. Если он действительно принудил ее той ночью, на том алтаре из грязи в Аду, то ему конец. Он станет не просто демоном, не просто гибридом, а чертовм куском мусора. Но провал в памяти… черт, откуда он взялся? Он помнил борьбу, царапины, запах корицы, смешивающийся с их потом. А что было после? Обрывки. Как будто кто-то вырвал страницы из его книги воспоминаний. Зияющая дыра, теплая и влажная. Может, его мозг перезагрузился, чтобы не умереть от стыда? Или это была она, эта манипулятивная богиня, впрыснувшая этот яд, чтобы в итоге он сам надел на себя поводок? Кишибе говорил ему, что она способна на все. Даже превратившись в оболочку, она сумела заставить его дрожать. Он мог бы приказать ей сделать что угодно в те 7 дней притворного подчинения. Встать на четвереньки. Без вопросов проглотить его желание. Власть была у него; он был хозяином, а она — собственностью. Но теперь? Может ли он оставаться ее хозяином? Он, который каждый раз, представляя, как трахает её у того холодного радиатора, видел себя отвратительным хищником, тем самым монстром, которого Человек-Бензопила должен порубить на куски. Когда он подошел к двери класса, сквозь матовое стекло он увидел силуэты Харуки и Ёшиды. Они ждали его. Его ждала обычная жизнь. Денджи положил руку на ручку двери. Его пальцы все еще были липкими от пота в коридоре, или, может быть, от воображения частички Фумико в его кофе. Он глубоко вздохнул, запах школьного дезинфицирующего средства жег его ноздри. Притворись, Денджи. Будь старшеклассником. Будь человеком. Но как только он распахнул дверь, этот взгляд божественного презрения поразил его, ожидая, когда он сломается. Потому что она знала. Она знала, что сколько бы раз он ни мастурбировал в туалетах, в конце концов он все равно вернется к ней. Не как спаситель, а как голодная собака. Он вошел в класс. — Наконец-то! Черт, Денджи, где ты был? — крикнул Харука с задних рядов. Ёшида ничего не сказал. Он просто поднял бровь, его черные глаза изучали катастрофу, которой было лицо Денджи. Тот же сгорбился за партой, промежность в огне, а мозг — как каша. Денджи засунул руку в карман, и его пальцы нащупали камешек Асы. Известняк был холодным, безжизненным. Отчаянно обычным. *** Атмосфера в Бюро Общественной Безопасности во многом напоминала кофе Денджи: черная, горькая и способная перевернуть желудок за секунду. Фумико бродила по коридорам с той притворной небрежностью, которая была ее визитной карточкой, ее каблуки стучали по чрезмерно белым плиткам. Она прошла мимо нескольких агентов с глазами мертвой рыбы — парней, измотанных контрактами с мелкими демонами, — но не удостоила их вторым взглядом. Другие смотрели на ее силуэт, когда она проходила. Но не в глаза. Особенно та толстая свинья у входа, у которой, как она знала, кончики пальцев пожелтели от чипсов, спрятанных под столом. Для нее это место было просто огромным муравейником, где все ждали, когда их раздавят. Наконец она добралась до зоны повышенной безопасности. Пройдя через три других контрольно-пропускных пункта, она распахнула дверь в комнату, погруженную в синеватую полутьму, освещенную лишь стеной гигантских экранов. Ее ждали две фигуры. Первая, сидящая в эргономичном кресле, нервно играла ручкой. Свет от мониторов отражался от черной кожи его повязки на глазу, придавая ему вид уставшего стервятника. Другой оставался стоять лицом к экранам, широкоплечий и неподвижный, скрестив руки за спиной в позе генерала, ожидающего доклада о ходе сражения. — Я слышал, что у тебя пропал сигнал из квартиры 502, Фумико-чан, — голос последнего постепенно повышался, приобретая тот сиропообразный оттенок, который напоминал лезвие бритвы, спрятанное в бархатной перчатке. — Какая печальная весть, хотя для тебя это вряд ли новость, если я правильно понимаю… — Ровно 11 дней, — проворчал мужчина с повязкой на глазу, даже не глядя на нее. Его голос был сухим, лишенным терпения. — Все камеры вышли из строя одновременно. Мы проверили журналы: никаких видимых внешних вторжений, никаких скачков напряжения в местной электросети. Он прокрутил запись на центральном экране. На ней было видно зернистое изображение гостиной Денджи, снятое непосредственно перед наступлением полной темноты. — Гибрида там даже не было, когда это произошло. А в предыдущие часы он ни разу не бросил взгляда в сторону датчиков. Думаешь, он наконец догадался, что мы следим за ним? Фумико злорадно хмыкнула, прислонившись к дверному косяку и с расчетливой дерзостью скрестив обнаженные ноги. — Денджи? Ты шутишь? Этот парень слишком занят тем, чтобы не утонуть в собственном стрессе, чтобы догадаться о камерах в его доме. У него мозг как у золотой рыбки. Даже сегодня я практически нарисовала ему карту на ширинке, а он так и не смог связать двух слов. Она замолчала, и ее взгляд скользнул к черным экранам. — Он растерян. Если он повредил провода, то, скорее всего, потому что пролил суп или у него случился нервный срыв из-за того, что он больше не может встать, не чувствуя вины. Он сломанный инструмент, не более того. Именно в этот момент вторая фигура, та, что стояла спиной, начала поворачиваться, и его волосы с рептильной элегантностью ниспадали на плечи — элегантность, от которой Фумико внутренне поморщилась. Он пристально посмотрел на нее своими странно спокойными глазами, с той ухмылкой, которая, казалось, всегда насмехалась над всем миром. Этот ублюдок Барем. — Ты очень уверена в себе, Фумико-чан, — начал Барем, его невнятный, медовый голос скользил по комнате, как змея в траве. — Похоже, тебе доставляет удовольствие видеть его в таком состоянии. Но остерегайся того, что ты принимаешь за глупость. Он шагнул к ней, вторгаясь в ее личное пространство с той типичной уверенностью человека, который считает себя неприкосновенным. — Поскольку ты, похоже, тянешь с предоставлением нам конкретных результатов, я тоже начал наблюдать за ним. — Ты, большой мешок дерьма, — подумала Фумико, сохраняя мраморную маску. — Иди сгори в своем собственном аду. — Этот мальчик не просто растерян, — продолжил Барем, указывая на неработающие мониторы. — В нем есть что-то особенное, и ты это знаешь, — внимание, которое не вызвано только твоими школьническими провокациями. Похоже, власти начинают беспокоиться. Им не нравится слепота. Они ненавидят, когда их любимая игрушка начинает хранить секреты. Барем наклонился к ней, его дыхание пахло сигаретами и чем-то гораздо более протухшим. — Если это не он отключил камеры… то, очевидно, что-то другое. Что-то, что ты упустила. Фумико почувствовала, как по спине побежал холодный пот, но она не отводила взгляда. Давление со стороны командования висело в воздухе, еще тяжелее, чем пристальный взгляд Барема. — Дай мне время, — резко ответила она, и ее голос прозвучал тверже и резче. — Он у меня на ладони. Я загоняю его в угол, где у него не останется никого, кроме меня, кому он сможет выложить все, что у него на душе. Я добьюсь успеха. Человек с повязкой на глазу закрыл цифровой файл с решительным щелчком. — Мы дадим тебе несколько дней, Мифуне. Чтобы доказать нам, что ты по-прежнему его кукловод. Барем улыбнулся, обнажив зубы. Улыбка хищника, знающего, что добыча уже загнага в угол. — По истечении этого срока мы вмешаемся. И поверь мне, мы не будем стучать в дверь с букетом цветов. Фумико развернулась и без слов вышла из комнаты. Ее каблуки стучали громче, чем когда она вошла. Ей нужно было вернуться. И прежде всего, ей нужно было выяснить, что в тени этой дерьмовой квартиры способно вывести из строя технологию Общественной Безопасности, так что никто этого не заметит. Черт, ей не хотелось терять работу, но она и умирать не хотела, вдруг опасность была слишком реальной. Во что, черт возьми, она вляпалась?! *** Хлопок входной двери эхом разнесся по коридору, словно выстрел. Денджи вернулся. Он даже не взглянул на радиатор, убегая от рыжеволосой фигуры, как убегают от огня. Как только дверь закрылась, он бросился к поводкам, втянув семерых собак в вихрь когтей и приглушенных визгов. Ему снова нужен был холодный уличный воздух; ему нужно было почувствовать, как ветер обдувает его череп, чтобы смыть вкус Фумико и яд Макимы, который уже проникал в его ноздри. Но вот, спустя тридцать минут, намеренно затянув обычное время, бросая чертову палку, которую он находил чаще, чем обычно, он уже снова переступал порог. Собаки, успокоившись, снова уснули, сбившись в кучу, но напряжение в квартире не спало. Денджи выдохнул, сгорбившись, словно мертвая душа, насильно вытащенная из тела. Он начал снимать свою громоздкую желто-черную полосатую пуховую куртку, пальцы его слегка дрожали у молнии. Он знал, что его ждет. Туалет. Ему придется подойти к ней, коснуться ее запястий, развязать ее и выдержать тот взгляд, который с каждым морганием называл его насильником. Он сел, чтобы снять обувь, стараясь не смотреть в сторону футона. Именно в этот момент раздался ее голос. — Ты не торопился, Денджи-кун. Я уже начала думать, что ты обо мне забыл. Денджи замер, с одним кроссовком в руках. Это был не тот сломанный голос, что вчера, и не тот бесстрастный тон заключенной. Это был голос… теплый. Слишком мягкий. Голос, который мгновенно напомнил ему о том времени, когда она обещала ему награды, если он будет хорошим мальчиком. Он поднял глаза, и его сердце замерло на мгновение, а затем забилось, как перегретый двигатель. Макима не ждала его на коленях. Она сидела на футоне, прислонившись спиной к радиатору, но ее поза была отнюдь не оборонительной. На ней была белая футболка Денджи, та, которую он носил для сна. Хлопок, довольно тонкий, натянулся на ее грудь, делая ткань почти прозрачной под резким светом потолочной лампы. Можно было разглядеть тень ее сосков и изгиб талии. Внизу она надела черные спортивные шорты, пережиток от Пауэр, настолько короткие, что задирались на верхушки ее прозрачных бедер, обнажая самую интимную часть кожи. Из-за беспорядка, о котором она сообщила накануне, он не осмелился по-настоящему посмотреть на то, что было прямо перед его глазами. Ее запястья все еще были подняты к радиатору, заключенные в черную резину. — Почему ты стоишь там? — прошептала она, наклонив голову, и ее рыжие волосы ниспадали каскадом на плечо. Ее золотистый взгляд сиял странным светом, почти… материнским? — Ты выглядишь уставшим. Подойди поближе. Денджи сглотнул. Слюна застряла в его пересохшем горле. Увидеть это тело в своей собственной одежде, эту плоть, которую он разделал, съел и на которую он уже мастурбировал до крови, ударило его как пинок по яйцам. Эрекция вернулась, злая, жгучая, игнорируя стыд и отвращение. — Я должен… отвести тебя в ванную, — пролепетал он, его голос колебался между раздражением и желанием плакать. — О, да… меня мучает нужда, — сказала она с легким вздохом, от которого задрожала белая ткань на ее груди. — Но перед этим… Денджи-кун… ты же знаешь, что я не виню тебя, правда? Она улыбнулась. Той маленькой, милой, ошеломляющей улыбкой, которую он так любил. — За то, что случилось в Аду. Она слегка наклонилась вперед, заставив резину скрипнуть о чугун. От этого движения ее шорты поднялись еще выше, обнажив изгиб ее ягодиц на фоне футона. Денджи почувствовал, как его мозг превращается в жидкую массу. Каждое ее слово было словно лаской для его обнаженной нервной системы. Она же открыто с ним флиртует, не так ли? Или это только в его голове? Второй вариант был наиболее вероятен; Макима ненавидела его… и все же она всегда делала его совершенно безвольным, готовым принять от нее что угодно. — Мы все монстры, не так ли? — фраза Ёшиды эхом отзывалась в его черепе, пока он думал, что его сексуальные порывы были источником этой извращенной неясности между ними. Он сделал шаг. Потом два. Его кроссовок скрипел по линолеуму, словно малейшее трение грозило разбить хрустальную тишину, опустившуюся вокруг. Насильник. Не подходи к ней, ты, гребаный насильник. У тебя нет права снова так к ней приближаться; ты не достоин, не после того, что сделал с ней. Это слово все еще крутилось у него за глазами, как лезвие, врезающееся в каждую здравую мысль. Но перед лицом этого видения — этой пылающей рыжеволосой девушки, закутанной в его собственную белую футболку, — это обвинение пошатнулось. Если она говорила правду, если черная дыра его памяти скрывала такое позорище, то почему Макима не отводила от него взгляда? Почему в ее золотистых зрачках не было ужаса, а была нежность, словно желающая все простить? Денджи опустился на колени у подножия футона, затаив дыхание, а его мышцы дрожали от напряжения, которое он не мог сдержать. Он оставался в этой позе, руки застыли в воздухе, ладони были раскрыты и трепетали. Он вглядывался в текстуру её кожи, пытаясь разглядеть следы травм, но находил лишь совершенство плоти, манящее его к себе. Разве жертва может смотреть на своего мучителя с такой доброжелательностью? Так ли выглядит божественное прощение? Он колебался, наклонившись вперед, запах корицы и холодного пота смешивался в аромат, который заставлял его сердце биться чаще. Ему хотелось броситься на нее, придавить ее под собой, но священный страх сдерживал его. Страх разрушить этот момент, подтвердить, что он — не более чем зверь. Он протянул палец, едва коснувшись воздуха в нескольких миллиметрах от ее колена, словно проверяя, не является ли она миражом его собственной вины. Макима не вздрогнула. Казалось, она приглашала его переступить этот последний бастион, вновь завоевать эту территорию, которую она ему предлагала. — Вот так… подойди поближе, Денджи-кун, — прошептала она. Ее голос был бальзамом, невидимой лаской для его обнаженных нервов. — Ты такой напряженный… иди сюда. Его руки наконец-то, с медлительностью приговоренного к смерти, простирались к бедрам молодой женщины. Кожа там была такой белой, такой гладкой под хлопком шорт Пауэр, что он вдруг испугался осквернить её одним лишь прикосновением. Но в тот момент, когда его ладони коснулись тепла ее ног, по нему пробежала электрическая дрожь, сломав последнюю плотину его разума. Его пальцы слегка погрузились в упругую плоть — это был настоящий, жгучий контакт, который, казалось, одним махом смел стены ванной и крики прошлой ночи. — Хороший мальчик. Эта простая фраза сразила его наповал. Это было обещание принадлежности, шепот богини, которая, несмотря на цепи и кровь, говорила ему, что для него есть место. Его порывы, обычно такие грубые, окрасились потребностью в ласке, настолько сокрушительной, что казалось, будто ломаются его ребра. Он больше не хотел просто обладать этим телом, которое он поглотил; он хотел, чтобы она исцелила его. Он хотел, чтобы его любили, несмотря на поступки. Он не заметил тени, промелькнувшей в взгляде Макимы. Он был слишком занят тем, что заново открывал для себя ощущение собственной потребности в ласке, ту зияющую дыру в груди, вопившую о том, чтобы ее заполнили. Это уже не была похоть; это была агония. Он позволил себе сползти, отбросив тяжесть своего тела на нее, и его лицо успокоилось в углублении ее груди. Он вцепился в края её белой футболки, сжав руки, как будто тонул, и его охватила первая дрожь. Приглушённые, бурные рыдания рвали ему горло. Он плакал на эту кожу, которую, как он верил, осквернил. Он искал в ритме сердца Макимы доказательство того, что в нём осталось что-то человеческое. Его слёзы промочили тонкий хлопок, пока он терял себя в этом мираже материнской нежности, прижав лоб к этому святилищу плоти. Он плакал, как ребенок, нашедший свой дом после ночи кошмаров. Под виском он чувствовал регулярное, почти гипнотическое движение грудной клетки Макимы. Казалось, она не боялась его, ни капельки. Как могла женщина, пережившая такие ужасы, дышать с таким спокойствием, прижавшись к тому, кого она обвиняла в том, что он — ее хищник? Он так по ней скучал. Не по мисс Макиме из Бюро Общественной Безопасности, не по демону, жаждавшему Почиту, а по его Макиме. Та, которую он придумал в своих мечтах, та, что предложила ему это убежище из плоти и человеческого тепла. Он почувствовал, как обнаженные бедра молодой женщины слегка сжались у его боков — объятие кожи, импровизированный кокон, укачивающий его в рыданиях. Затем — прикосновение её лица к его; Макима наклонила голову, прижав щеку к его затылку. Он почувствовал, как её губы коснулись его уха, а короткое дыхание рыжеволосой шептало безмолвные обещания. Он хотел в это верить. Он хотел верить, что вся эта кровь, вся эта вина — всего лишь цена, которую нужно заплатить за этот миг благодати. — Все в порядке, Денджи-кун… теперь все в порядке… Ее голос был сновидческим шепотом, который ошеломил его. Денджи закрыл глаза так крепко, что перед глазами замигали звездочки. Он полностью сдался, его руки ослабили хватку на футболке, чтобы неуклюже обхватить ее талию. Он наконец-то дома. Наконец-то любим. Наконец-то прощен. Именно в этой абсолютной капитуляции, когда ему казалось, что он чувствует, как сердце Макимы бьется в унисон с его собственным, внезапный холод пронзил теплоту момента. Это была не мысль; это было физическое ощущение: резкое и ледяное. Поцелуй металла, который прижался к его подбородку. Денджи даже не успел открыть глаза, как мир перевернулся. Давление на его горло было молниеносным. Звук напоминал разрыв ткани, но на самом деле это была его собственная плоть. Внезапно воздух перестал проходить через его рот, а стал вырываться через зияющую, пузырящуюся дыру посреди шеи. Тепло Макимы мгновенно сменилось жгучим потоком собственной крови, брызнувшей на белую футболку и окрасившей эту напускную чистоту. Ему хотелось кричать, звать Макиму, звать Почиту, но из его перерезанных голосовых связок вырвался лишь ужасный булькающий звук. Он приподнял голову, широко раскрыв глаза от муки, смысла которой он ещё не понимал. Лицо Макимы было прямо над ним. Но материнская нежность испарилась, как грязный пар. Ее запястья, давно освобожденные от бесполезных цепей скрытым ножом, двигались с точностью мясника. Она больше не смотрела на него как на сына или возлюбленного, а как на таракана, которого нужно прикончить. Золотистые зрачки снова превратились в те концентрические круги пустоты, устремленные на кровавую лужу, окрашивавшую футон. Она резко вытащила нож. Денджи рухнул, беспомощно прижимая руки к горлу в бесполезном рефлексе, в то время как Макима поднялась с грацией призрака, ее белый силуэт теперь испещрен брызгами его собственной крови. Иллюзия умерла. Дома никогда не существовало. Последний звук, который Денджи услышал, прежде чем его охватила тьма, был звук стали, которую Макима аккуратно вытирала о край своих шорт. Отсутствие, длившееся всего мгновение, скобка пустоты, прежде чем реальность снова обрушилась на него. Ему… было больно? Денджи моргнул, устремив взгляд на серый потолок. Он чувствовал тепло текущей жидкости: тот липкий поток, заливающий его грудь и пропитывающий школьную форму. Он истекал кровью, в этом он был уверен. Он почувствовал, как впилась сталь, холод лезвия, разрывающего ткани, бульканье воздуха, вырывающегося через щель, которой у него не было еще несколько секунд назад. Но боль уже улетучивалась. Его пальцы, дрожащие и покрасневшие, потянулись к шее. Он ожидал увидеть зияющую дыру, перерезанный хрящ, обнаженную мякоть собственной жизни. Но под вязким слоем его рука нащупала лишь кожу. Гладкую кожу. Упругую. Без единого следа. Затянувшуюся, словно ее никогда и не резали. Он был… цел. Так же цел, как и женщина, лежащая рядом с ним на полу. Вокруг них собаки сошли с ума. Вихрь шерсти и ужаса. Их визг и приглушенное дыхание создавали гораздо больше шума, чем Макима, образуя диссонансный гам, который стучал Денджи в виски. Воздух не приходил. Из его рта не выходило ни звука, только сухой, ужасный свист, хрип легких, задыхающихся в вакууме. Он кашлянул. Грубый звук. Он поднес руку к кадыку, настойчиво потирая горло, впиваясь ногтями в собственную плоть, словно пытаясь заставить себя наконец почувствовать ту боль, которая должна была быть его. Но ничего. Ему не было больно. Он был словно под наркозом, зрителем фильма, где он должен был быть жертвой, глядя на тело, скрученное в агонии, с руками, отчаянно прижатыми к собственному горлу. Он медленно приподнялся на грудь, чувствуя тяжесть в мышцах. Мир колебался в постоянной размытости; в ушах гудел тупой звук, словно он находился на дне бассейна, наполненного ватой. Затем его взгляд опустился на пол. Пол был залит кровью. Лужа, такая же зияющая и темная, как выбоина в асфальте в дождливый день. Это была его кровь, но теперь она казалась частью интерьера. Как я все это отмою? Эта мысль была абсурдной, почти смешной посреди всего этого хаоса, но она засела в его голове с навязчивой силой. Он посмотрел на красные отпечатки лап, которые начинали покрывать линолеум по всей комнате. Животные, в паническом возбуждении, ходили по алой луже, разнося пятна в самые дальние углы квартиры. Вплоть до женщины без видимых порезов, которая, тем не менее, билась в судорогах, словно невидимый клинок продолжал распиливать ей трахею. Черт… а как отмыть семерых хаски? Он снова помассировал горло, где прошел нож. Он пытался понять связь, почему и как, но мозг отказывался работать. Он стоял там, на полпути между шоком и апатией, глядя на эту женщину, которая тихо умирала в двух шагах от него, неся на своих нервах тяжесть того, что она только что с ним сделала. Квартира, пропитанная запахом железа и корицы, казалось, ждала. Ждала, пока отражение не успокоится. Ждала, пока Денджи осознает, что в этой камере боль больше не была личным переживанием, а превратилась в товар, которым они будут торговать до полного изнеможения.