Плод Мучений: Клетка из Плоти и Крови

Денджи стоял как вкопанный посреди хаоса, задыхаясь, и с каким-то болезненным недоверием оглядывал происходящее. Тишина, наступившая после, была настолько густой, что казалось, будто она физически давит на плечи Денджи. Стоя на коленях в этой алой луже, он смотрел на Макиму, лежащую там, скрученную, как человеческая тряпка, погруженную в муки, которые он сам испытал всего несколько секунд назад. Его защитный инстинкт, тот остаток ядовитой любви, который служил ему компасом, подтолкнул его сделать шаг. Затем два. Он двинулся к ней, но его ноги поскользнулись на промокшем паркете. Его рука с шумом погрузилась в теплую, вязкую лужу, и он тяжело упал на локоть прямо рядом с Макимой. Он не отстранился. Он пристально смотрел на нее, ища на ее лице малейший след настоящей раны. Ничего. Ее шея была гладкой, целой, красивой. И все же на ее лице было точно такое же выражение агонии, как и тогда, когда она пыталась открыть дверь квартиры. Правда ударила его, как кулак в ребра: она не умирала. Если бы её горло действительно было перерезано, она бы уже перестала сопротивляться, перестала бы стонать с такой силой. Она просто страдала от последствий собственного яда. — Ты пыталась убить меня, — заявил он хриплым шепотом, обращаясь не только к ней, но и к себе самому. Его голос звучал в пустой комнате, как треск сухого дерева. Макима не ответила. Она даже не удостоила его взглядом. Даже лежа на полу, она лишила его этого достоинства, окружив себя таким чистым презрением, что оно стало осязаемым. Денджи почувствовал себя ниже грязи. Денджи ощутил, как что-то сломалось внутри него. В тысячный раз. Он протянул дрожащую руку, проведя большим пальцем по ее щеке, чтобы смахнуть прядь волос, склеенную слюной. Он поверил. Черт, как же он поверил. В белую футболку, в тепло ее тела, в тот мираж нежности, который, как ему показалось, он мельком увидел на мгновение. Но она только и хотела, что обмануть его. Он нырнул туда с головой, как глупая марионетка. Она сломала его. Снова. Вокруг них собрались члены «семьи». Собаки, чувствительные к состоянию своей хозяйки, попались прямо в ее манипулятивную ловушку. Некоторые, прижав уши, лаяли в чистом ужасе; другие отчаянно пытались лизать кровь Денджи, которая испачкала тело Макимы, несомненно полагая, что спасают своего кумира. Тирамису яростно ударял головой по плечу Денджи, толкая его, умоляя сделать что-нибудь, что угодно. Но Денджи не двигался. Она хотела, чтобы он страдал? Теперь настала ее очередь. Денджи закрыл глаза. — Отойди, Тирамису. Он с трудом поднялся, едва не поскользнувшись в алой луже, залившей гостиную. Его видение мира только что изменилось. Он безжизненно направился к ванной, его конечности были тяжелыми, словно он пробуждался от бесконечного, липкого сна. Шуршание его одежды, когда он раздевался, эхом отражалось от плитки. В зеркале он уставился на свое отражение: его светлые волосы местами были окрашены в красный цвет, точно так же, как у женщины, которая продолжала издавать приглушенные стоны в соседней комнате. Он даже не стал складывать одежду в корзину для белья; он засунул её прямо в стиральную машину — кучу хлопка, окоченевшего от засохшей крови. Вода была обжигающей. Почти кипящей. Это было мучительно приятно. Пар заполнил комнату, и он с чрезмерной силой оттирал кожу, стремясь стереть ощущение своих рук на ней, запах ее крови, след ее дыхания. Он закрыл глаза, ожидая, что слезы навернутся на глаза, как это было, когда он прижался к груди Макимы несколько минут назад. Но ничего не произошло. Он чувствовал себя спокойно, словно удар ножом перерезал его эмоциональные нервы. Выдохнув длинный вздох, он с горькой иронией осознал, что, наконец, как ни парадоксально, расслабился. Постоянная паника от жизни с богиней, чувство вины за то, что он потенциальный насильник… все это испарилось в тот момент, когда металл коснулся ее горла. Она солгала ему. И если он действительно тогда отправил в ее Ад, он почти надеялся, что она по-настоящему его вкусила, учитывая всю ее ненависть. Она была его врагом. И, как ни странно, эта уверенность успокоила его. Закончив вытираться, он свистнул. На сигнал ответили немедленно. Сначала одна мохнатая голова, потом две, а затем четыре появились в ванной. — Время купаться, ребята. Мыть покрытых кровью хаски посреди ночи было настоящей мукой. Животные разбрызгивали воду повсюду, отчаянно трясясь и сопротивляясь, пока он яростно оттирал их лапы, покрытые тёмными корками. Именно тогда, когда он с трудом вытирал Нугу, предпоследнего из стаи, Денджи осознал, что за это время он ни на секунду не вспомнил о Макиме. Но отсутствие Тирамису вернуло его к реальности. Собака не подходила, несмотря на неоднократные призывы Денджи. Он вернулся в гостиную с полотенцем на плече и увидел Тирамису, полностью прижавшего голову к животу лежащей на полу женщины, словно пытаясь защитить то, что от нее осталось. Макима уже меньше тряслась, ее глаза были устремлены в пустоту. Ее дыхание снова становилось болезненно ровным — признак того, что она приходила в себя после внутренних мучений. — Тирамису, иди сюда, — приказал он. Животное посмотрело на него с таким опустошенным выражением, что Денджи почувствовал себя раненым. Это был тот же взгляд, что и в ту ночь, когда Денджи впервые привел его в квартиру: взгляд потерявшейся собаки, ищущей хозяйку, которая никогда не вернется. Тот же, что был у Денджи, когда исчезла Пауэр. Затем Денджи уставился на лицо Макимы. Он замер. У нее появилось новое кровавое пятно вокруг рта. Проследив за размазанными следами на полу, он понял, что она наклонилась. Она пила. Его кровь, застывшую на дереве. Мысль о том, что он — источник пищи, простой запас крови для ее ран, вызвала у него тошноту. Она была там, у его ног, и все еще продолжала у него что-то отнимать. — Черт возьми… Не успел он повысить голос, как увидел, что Чу снова приближается к луже. — Стоп! Оставайтесь на месте! — приказал он властным голосом, от которого все замерли. Слава богу, они послушались и не испачкались снова. Ладно. Тирамису подождет. Денджи окинул взглядом ужас этого места: брызги на стенах, алые отпечатки лап; гостиная выглядела как скотобойня. Он перерыл шкафчики в ванной, найдя лишь бутылку с моющим средством. Всего лишь остатки. На кухне? Там тоже ничего. Ему пришлось выйти. Не сказав ни слова, не бросив ни одного взгляда на тело на полу, он перешагнул через Макиму, словно она была грязным, мешающим ковриком, достал чистую одежду из шкафа, а затем надел на собак поводки. — Ты уверен, Тирамису? Не хочешь пойти с нами? Он даже не посмотрел на него; по молчанию Денджи понял, что собака не сдвинется с места. Животное выбрало сторону, и это была не сторона человека, который его кормил. — Ладно. Как хочешь, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала нотка разочарования и досады от того, что такая преданность была потрачена впустую не на того хозяина. Снаружи город представлял собой не более чем шум холодных огней и ветра. Денджи шел быстрым шагом, поводья натянуты собаками, обнюхивающими фонарные столбы с такой беспечностью, что это сводило его с ума. Запах засохшей крови под ногтями перебивал все остальное. Он потер руки о джинсы, но липкое ощущение не исчезало. Неоновая вывеска круглосуточного магазина потрескивала, как умирающее насекомое. Внутри воздух был слишком сухим, пропитанным запахом пластика и дешевого моющего средства. Продавец, парень с глубокими темными кругами под глазами, даже не отрывал взгляда от журнала. — Мы закрываемся через пять минут, приятель. — Я на две секунды! Черт, он даже не заметил, сколько времени прошло, но теперь, когда он обратил внимание, в темном городе уже горели уличные фонари. Денджи наспех привязал собак и бросился по проходам. В панике он опрокидывал коробки, бегал между полками, хватая все подряд. Он бросил в тележку канистры с отбеливателем, бутылку воска для мебели — потому что «он блестит» — жесткую металлическую губку и даже коробку гигиенических прокладок, просто потому что на коробке была кровь. У кассы каждый «бип» кассира заставлял его вздрагивать; он стоял на месте, не в силах сдвинуться, с потными ладонями. Если бы он сейчас привел кого-то домой, тот подумал бы, что произошло убийство. — Эй, а это… хорошо отстирывает белковые пятна? — спросил он продавца, указывая на бутылку. — Не знаю, приятель, — пробормотал тот, даже не поднимая глаз, стремясь поскорее закончить. — О! Подожди! Я сейчас вернусь! — Денджи оставил парня в подвешенном состоянии, когда тот сканировал последний товар. Он направился к холодильникам. Он умирал от голода. Он схватил черствые онигири, банки газировки, жареную курицу — все, что могло заполнить пустоту в его желудке. Продавец зажал переносицу, увидев, что тот вернулся с руками, полными вредной еды, а не с одним-единственным товаром. На обратном пути Денджи шёл через парк, с трудом таща за собой тяжёлые сумки. Воздух был холодным, но он чувствовал себя странно умиротворённым. Новая сила пульсировала под его кожей, и ему даже не нужно было дергать за шнур. Он наблюдал, как одна из его собак, словно утверждая своё господство, мочится у дерева, и улыбнулся. Она не могла выйти на улицу или напасть — только с мучительными страданиями для себя. Разве это не лучше тюрьмы? Словно… банка, крышку которой он держит в своих руках. Он повернул голову к мерцающему уличному фонарю, похожему на тот, что приветствовал прибытие Девона Смерти в ту ночь. С тех пор она не возвращалась. Он надеялся, что она ворвется в школу, чтобы рассказать ему правду о той ночи, объяснить, что эта история с изнасилованием — ложь, но теперь, видя Макиму такой слабой, такой сломленной на его полу, он понял, что в этом, возможно, больше нет необходимости. Он был в выигрышном положении, как тогда, когда думал, что может отдавать ей приказы, только здесь эти страдания казались вполне реальными. И она заслужила это. Когда он вернулся, он обошел тело, все еще дрожащее, как листок, и приступил к своей полуночной уборке, как будто ничего не произошло. Он распаковал средства, разбрызгивал отбеливатель, поверхностно читая инструкции, с азартом оттирая пол, несмотря на химический туман, от которого слезились глаза. Тирамису был более дружелюбным, чем его хозяйка, слегка виляя хвостом, когда мимо проносилась швабра. Затем настал черед футона. Кровь пропитала простыни, просочилась через хлопок, оставив на матрасе темное пятно. Денджи потер его мебельным воском и кучей других средств, что оказалось огромной ошибкой, создав удушающий химический запах. Он делал это несколько минут, прежде чем осознал, что матрас, вероятно, уже не спасти. В итоге он просто перевернул его. С глаз долой, из сердца вон. Он особенно усердно трудился над небольшой бороздой в паркете, всего в нескольких сантиметрах от того, что когда-то было безжизненной рукой. Там застыла капля крови — темная полоса, которая отказывалась уходить. Денджи сжал металлическую губку и начал тереть с нелепой яростью, выгнув спину так, что мышцы плеч напряглись от прилагаемых усилий. Скрежет стали о лакированное дерево издавал пронзительный, невыносимый звук, заглушавший приглушенные стоны рядом с ним. Это было то, чего он хотел: этот пронзительный звук металла, эта тупая боль в предплечьях, этот круг дерева, который он очищал до белого волокна. Он скреб, пока кожа на костяшках не стала раздраженной чистым отбеливателем, находя в этом химическом жжении желанное отвлечение от жжения, которое он чувствовал в собственном горле. В какой-то момент пальцы коснулись края ведра с грязной водой — чужие пальцы. Денджи не вздрогнул. Он даже не остановился, а просто оттолкнул бледную руку движением губки, как отмахиваются от мешающей ветки на тротуаре, даже не глядя вниз. Он вернулся к полировке ножки кофейного столика с той же маниакальной интенсивностью, сосредоточившись на траектории движения губки и отказываясь думать о чем-либо, кроме подсчета плиток, которые ему осталось отбелить. Закончив, он включил телевизор. На экране появилась какая-то нелепая передача, где люди падали в воду под смех толпы. Он сел на пол, среди своих пустых бутылок, и начал пожирать свои онигири с дикостью зверя, бросая кусочки курицы на пол, чтоб их могли съесть собаки. Он попытался бросить кусочек Тирамису, но собака закрыла глаза, прижав голову к животу лежащей на полу женщины. Увидев его таким, в Денджи снова вспыхнула злость. — Что? Что ты хочешь, чтобы я сделал, Тирамису, а? — прорычал он, с набитым сухим рисом ртом. — Разве ты не видел нож, который мне пришлось мыть? Разве ты не видел, что ОНА сделала? Это МОЮ кровь она пролила! Несправедливо так на меня смотреть, когда виновата во всем она! Этот удар ножом — я словно прозрел и мне стало легче! Наконец он громко выругался: — Черт возьми! , — затем Денджи встал, ноги тяжелели от усталости. Он схватил Макиму за руки. Ее стоны усилились; она не могла кричать, ее горло, казалось, по-прежнему было невидимо перерезано. Когда он понял, что, таща ее, испортит свой чистый пол, Денджи решил поднять ее. Она была легкой. Слишком легкой. Ее голова безвольно склонилась на его плечо. Денджи на мгновение закрыл глаза, чувствуя жар ее лихорадки сквозь свою футболку. Теперь она была здесь, лежа в его объятиях, как Спящая Красавица. Она выглядела такой хрупкой, такой невинной в своем вынужденном сне, полном боли, что сердце Денджи замерло. На долю секунды ему захотелось прижать ее к себе сильнее и извиниться. Денджи бросил последний укорительный взгляд на Тирамису, прежде чем войти в ванную и опустить тело в ванну с холодной водой. Он включил душ. Макима сразу вздрогнула — это была нервная реакция. При этом её глаза по-прежнему оставались закрытыми. Денджи сглотнул. Ему предстояло раздеть её. Белая ткань футболки облегала её тело, становясь под холодной водой совершенно прозрачной, обнажая твёрдые кончики сосков и изгиб её бёдер. Денджи почувствовал, как его щеки загорелись. Жар крови стучал в висках. У него было только одно желание: трахнуть её прямо здесь и сейчас. — Черт возьми, Денджи… возьми себя в руки, — прошептал он, его потные ладони сжимали керамический край ванной. Он протянул дрожащую руку к подолу футболки. Его костяшки коснулись кожи ее бедра. Это прикосновение было словно ударом тока. Макима тихо застонала от боли, ее мышцы сжались под водой, но она не открыла глаза. Она была в его полной власти, превратилась в мокрое, страдающее существо. Движимый разочарованием, граничащим с ненавистью, он схватил хлопок и потянул его вверх. Ему пришлось поднимать ее почти безжизненное тело, ее туловище скользило по его рукам с такой вялостью, что у него скрутило живот. Одежда наконец соскользнула с мокрым присосавшимся звуком. Денджи швырнул её на пол, среди грязных полотенец собак. Бросив промокшую футболку, его руки, движимые волей, которая, казалось, больше не принадлежала ему, опустились к резинке её чёрных спортивных шорт. Денджи дышал ртом, издавая короткое, неровное шипение. Он сдвинул ткань вниз по её прозрачным бедрам. Засохшая кровь, впитавшаяся в хлопковую сетку и прилипшая к ее коже, начала растворяться под воздействием пара и воды, стекая розоватыми полосами к сливу ванны. Когда он наконец снял одежду, он замер, сгорбившись, с кулаками, все еще сжатыми вокруг бесполезной ткани. Мир перестал кружиться. Он никогда не видел ее обнаженной. Не так. Был тот миг, на пятый день, когда она притворилась, что подчиняется, и он мельком увидел ее сзади — мимолетное, стыдное воспоминание. Но здесь она была другой. Представленная суровому свету неоновой лампы, мерцавшей над ними. Несмотря на пятна крови, постепенно бледнеющие, несмотря на пожелтевшие синяки на бедре и следы укусов от союза, который отказывался исчезать, она была… прекраснее всего, что он мог бы придумать в свои ночи голода. Его взгляд, неспособный отвестись, скользнул по изгибу ее живота и остановился на ее интимных местах. Там светло-рыжеватый пушок, почти золотистый под водой, контрастировал с трупной бледностью ее кожи. Эта деталь поразила его больше всего. Это было место, куда он хотел погрузиться, потеряться, исчезнуть. Жестокий шок пронзил его промежность. Его эрекция, яростная и безжалостная, сдавила его так сильно, что он подумал, будто ткань его штанов вот-вот разорвется. Боль от эрекции смешалась с яростью его неудачи. Он резко развернулся, повернувшись спиной к ванне. Он прислонил душевую лейку к кафельной стене, чтобы вода продолжала падать тяжелым, равномерным дождем на тело Макимы. Позади он услышал ее вздох. Неоднозначный звук, разрывающийся между болью расслабляющихся мышц и облегчением, которое давала теплота воды на ее коже. Денджи прислонился к раковине, сжав руки на краю, и уставился на свое отражение в зеркале, покрытом капельками влаги. На него смотрели глаза хищника, который был сам себе противен. Он дернул себя за волосы с такой силой, что подумал, будто сорвет себе кожу с головы. — Вымой ее… черт возьми, вымой ее… — прошептал он, стиснув зубы, глядя на собственное отражение. Эта мантра продолжала крутиться в его голове. Отчаянная попытка превратить этот акт дикого желания в простую бытовую задачу. Ему нужно было протереть ее, ополоснуть, сделать «чистой», чтобы больше не чувствовать запаха крови, напоминающего о том, что только что произошло. Просто вымой ее. Как моют грязную мебель. Как убирают последствия ошибки. Но в тишине комнаты, нарушаемой столкновением воды о кожу Макимы, он знал, что обманывает самого себя. Каждая пора его кожи кричала, чтобы он повернулся и до конца поглотил ее. Он прислонился к эмалированному краю голыми руками и глубоко вздохнул. Он не нашел перчаток, или, может быть, часть его самого — та, которую он пытался утопить в отбеливателе, — хотела именно такого прямого контакта. В тишине комнаты раздался скрежет металла и фарфора, Макима слабо вздрогнула, её мышцы сжались от холода, и под ней раздался скрип. Денджи дрожал. Его пальцы, привыкшие к грубому хвату оружия, замерли над этой кожей, настолько гладкой, что она казалась нереальной. Это был первый раз, когда он прикасался к телу женщины, без одежды, без контекста смертельной схватки или бодрствующего сна. Его чувства были в состоянии повышенной готовности, каждый нерв его кожи вибрировал от статического электричества. Он начал с ее груди. Он уже однажды прикоснулся к ним несколько месяцев назад, но здесь, под холодной водой, все было по-другому. Ее соски стали твердыми, глубокого темно-розового цвета, резко контрастирующего с молочно-бледной кожей остальной части груди, где проступали едва заметные вены. Текстура была странной, почти зернистой под подушечками его больших пальцев, гораздо более упругой, чем гибкая, набухшая кожа вокруг них. Денджи почувствовал, как волна удовольствия внезапно пронзила его позвоночник. Его эрекция, и без того болезненная, пульсировала под джинсами. Ему пришлось на мгновение остановиться, прижав промежность к твердому краю ванны, чтобы попытаться успокоить пульсирующую боль, врезавшуюся в бедра. — Просто… помой ее… — прорычал он себе под нос, сдавленным голосом. Он провел руками по ее животу, затем ниже. Дешевое мыло, которым он пользовался, начало пениться, и когда он дотянулся до красноватого пушка в ее интимной зоне, пена стала гуще, скапливаясь между густыми, рыжими волосками. Денджи уставился на это место с полным недоверием. Он открывал для себя эти складки кожи, которые не мог до конца представить издалека; наружные половые губы имели сложную текстуру, но внутренняя часть казалась лабиринтом плоти, географию которого он не понимал. Его движения стали медленнее, словно он был загипнотизирован. Он провел пальцами по складкам, с жестокой наивностью удивляясь, как простые складки кожи могут быть источником такого удовольствия для женщин. При каждом прикосновении Макима вздрагивала от спазмов, которые он ассоциировал с болью, не учитывая, что тело, даже сломанное, обладает собственной автономией реакций. Он чувствовал, что не справляется. Если бы его руки не были заняты, он бы прикоснулся к себе прямо сейчас, среди пара и запаха отбеливателя. Ему пришлось резко прижать свой член к плитке, чтобы снять напряжение, и гримаса боли и экстаза исказила его черты лица. Когда его пальцы рискнули приблизиться к маленькому, более заметному бугорку плоти — ярко-розовой жемчужине, спрятанной в верхней части щели… в тот момент, когда он коснулся его, из горла Макимы вырвался тихий звук, отличный от прежних стонов агонии… он был короче, выше. Мир перевернулся за долю секунды. Рука Макимы, которую он считал безжизненной, выстрелила из воды со скоростью кобры и едва не раздавила ему запястье. Удар был настолько сильным, что Денджи потерял равновесие и тяжело упал назад на плитку. Страх сжал ему желудок: он почувствовал себя так, будто его схватил крокодил. Задыхаясь, с сердцем, бьющимся так, что казалось, вот-вот разорвется, он поднял глаза. Макима не приподнялась, но пристально смотрела на него. Ее золотые глаза, окруженные бесконечными кольцами, были чрезвычайно холодны — это было море льда, которое парализовало его. Денджи показалось, что он увидел в них отблеск той муки, которую она испытывала, но тишина, опустившаяся между ними, была наполнена чем-то еще. Оба дышали громко, синхронно… в прерывистом ритме. Затем Денджи почувствовал, как внезапная жара стекает по его бедру под джинсами. Он замер, лицо его запылало. Этот простой маленький звук, который она издала… из-за него он эякулировал. Его разум, перегруженный усталостью, чувством вины и желанием, смешал все воедино, сопоставив ее стоны со стонами женщин в фильмах для взрослых. Не проигрывай дуэль, Денджи. Не теряй мужества. Продолжай смотреть на неё. Он был главным. Именно он держал крышку на банке. Ему не должно быть стыдно. Никогда. Быстрым движением тыльной стороны ладони он вытер нос, на который только что попала брызга мыльной воды, невольно размазав слой пены по своим красным щекам. Он громко всхлипнул, чтобы немного успокоиться, и снова опустился перед ней на колени. Грубо схватив Макиму за шею, он поднял её, заставив принять сидячее положение. Она протестовала, из её губ вырывались приглушённые стоны, а голова почти откинулась назад — она была слишком тяжелой для её ослабленной шеи. — Сиди прямо, — приказал он. Он хотел, чтобы его голос звучал сухо, но услышал, как тот дрогнул, выдавая хрупкость его авторитета. Он заставил себя отвести взгляд от её обнажённого тела, игнорируя спазмы, которые по-прежнему сотрясали его собственные конечности. Он схватил бутылку дешёвого шампуня и сжал её так сильно, что жидкость выстрелила, как и раньше, попав на покрасневшую кожу головы Макимы. Он начал тереть, слишком сильно, впиваясь пальцами в кожу головы. Ему хотелось намылить ее, ему хотелось помыть ее, ему хотелось забыть ощущение собственной спермы, остывающей на его ноге. Макима продолжала свои жалобные протесты, ее связанные руки слабо пытались оттолкнуть его предплечья, но Денджи не сдавался. Он мыл ее локоны, пока гора белых пузырьков наконец не скрыла то лицо, на которое он больше не мог смотреть прямо. Он хотел, чтобы красный цвет тех волос исчез, словно это была пролитая ранее кровь. Теперь перед Денджи встала новая проблема, чисто техническая: как, черт возьми, выжать такую массу длинных волос? Ему никогда не приходилось заботиться ни о ком, кроме себя, и его собственная светлая копна довольствовалась энергичным, неаккуратным растиранием полотенцем. За исключением… за исключением Пауэр. Он схватил полотенце, висевшее на крючке. Это было его собственное, то, которым он только что воспользовался после душа; чистых не осталось — стая хаски забрала весь запас после своего кровавого купания. В его голове мелькнула мысль дать ей собачье полотенце — остаток желания унизить её, — но он с ворчанием отбросил её. Он принялся за дело с полной отдачей, безжалостно тряся ее голову энергичными движениями взад-вперед, немного хаотично. Он хотел стереть следы преступления жестоким трением. — Не… Наконец раздался голос, более хриплый, чем обычно, прерывистый, словно у немого, впервые учащегося говорить. Денджи замер, все еще прижимая полотенце к ее макушке. — Мне нужно высушить твои волосы, — неловко ответил он, пытаясь скрыть свое беспокойство. Он попытался возобновить движение, но дрожащей рукой Макима слабо схватила его за запястье, а другой рукой искала опоры на его шее. — …перестань. Он опустил голову, и его взгляд погрузился в её глаза. Её глаза были стеклянными, раздражённо покрасневшими, наверняка от мыльной воды и усталости. Он пытался понять, в чём дело, уловить очередную манипуляцию, когда его осенила мысль: ей было больно. Она физически страдала от его грубых движений и, казалось, стыдилась того, что ей приходилось об этом говорить. Денджи слегка хмыкнул — звук, полный недоверия. Неужели ее гордость была настолько велика, что, даже будучи сведена к состоянию тряпки, она все еще стремилась сохранить над ним некоторое превосходство? Его наполнило раздражение; он собирался начать заново, еще сильнее, чтобы показать ей, кто здесь главный, но давление на его запястье усилилось, настолько слабо, что это обезоружило его. В нем поднялось чувство горькой вины, и он возненавидел себя за то, что испытывал его. Он не хотел сострадания к этой манипуляторше. Тем не менее, он был измотан. И этот вид ее обнаженного тела, столь хрупкого под резким светом неонов, сделал его столь же слабым перед тем, о чем она косвенно просила. Итак, он возобновил, но с нежностью, которую никогда не считал возможной. Он начал массировать кожу головы подушечками пальцев, уделяя внимание длине волос, а не основанию черепа, чтобы ее голова больше не двигалась. Если это и было экспериментом, то Денджи теперь понял, что высушить тело человека — дело не из легких. Он потянул ее за подмышки, чтобы подвести к краю ванны. Ее мышцы не отзывались; она тут же упала вперед, грудью ударившись о торс мальчика. — Чтоб тебя… — прошипел он сквозь зубы. Она оперлась руками о него, чтобы не поскользнуться. Но одна из ее ладоней оказалась прямо на его бедре, где на джинсах виднелось темное пятно, более липкое, чем мыльная вода. Денджи сглотнул, и от волны смущения кровь прилила к его щекам. Он понял, что она сразу это заметила, особенно учитывая, с какой скоростью она отдернула руку, чтобы как можно крепче ухватиться за керамический край. — Черт возьми, — подумал он. Он пообещал себе больше не терять самообладания, оставаться хозяином положения, но пот уже начал стекать по его спине. Скорее чтобы скрыть эту позорную правду, чем чтобы помочь ей, он снова наклонился, почувствовав, как рука Макимы, сжимавшая его грудь, скользнула к плечу. Она крепко ухватилась за него, слегка впиваясь ногтями в ткань его футболки, чтобы не упасть назад. На таком близком расстоянии он разглядел каждую деталь её лица, несмотря на всё ещё влажные волосы, спадавшие между ними, но быстро остановился, когда встретился с её взглядом. Проще всего оказалось просушить нижнюю часть ее тела; он обхватил её ноги полотенцем, потирая каждую сторону, даже если это заставляло её терять равновесие. Дальше он не пошёл, остановившись задолго до того, как коснуться её интимных мест, — его руки горели. Он перешел к ее спине. Приблизившись, он почувствовал, как ее хриплое дыхание скрежещет у него на шее — прерывистый звук, выдающий ее изнеможение. С самого начала он не осмеливался погрузить свой взгляд в ее глаза, но все равно чувствовал, как ее золотистые круги давили на него, словно постоянная угроза. Ему казалось, что он ухаживает за раненым животным, борющимся до последнего вздоха, чтобы сохранить свой дикий облик. Ее лопатки отчетливо выделялись под мягким полотенцем, скользя медленно вниз по позвоночнику… а затем резко остановились у края двух холмиков, набухших от сидячего положения. Он остановился. В этом крошечном, насыщенном паром пространстве их близость напоминала самое настоящее объятие, которое он когда-либо получал от нее. Потому что именно в этот момент она никогда не казалась ему такой искренней, как в этой простой, ошеломляющей и почти человеческой хрупкости. Пока они оставались в таком положении, застыв в этой удушающей ложной близости среди водяного пара, движение у порога ванной нарушило тишину. Тирамису подошел, мягко скребя лапами по еще влажной плитке. Хаски, на белой шерсти которого все еще виднелись крупные красные полосы, просунул морду между двумя телами и, в жесте обезоруживающей невинности, высунул язык и лизнул щеку Денджи — небольшое, влажное движение, которое казалось безмолвной благодарностью за то, что тот позаботился о его хозяйке. Денджи закрыл глаза, выпустив длинный, усталый вздох. Его лицо было покрыто полосами пота и конденсата. — Черт, еще же остался ты… — прошептал он, и голос его дрогнул. Собака по-прежнему была грязной. Денджи понял, что этот адский день для него еще не закончился. Каждая минута казалась длиной в десять. Усталость уже не ограничивалась только мышцами; она проникла в сам костный мозг. Он почувствовал, как Макима, прижавшаяся к его груди, резко вздрогнула. Она дрожала. На этот раз не от демонических судорог, а явно от пронизывающего холода, который охватывает тело после термического шока. Он снова поднял ее. Она весила так мало, словно ее материя испарилась вместе с силой, и он пересек гостиную, перешагивая через лужи отбеленной воды, чтобы уложить ее на чистый футон, который он приготовил ранее. Ей нужно было одеться. Его взгляд упал на комод Пауэр, но он покачал головой. Не сегодня. Мысль о том, что Макима снова наденет вещи его подруги после всего, что только что произошло, вызывала у него отвращение. Он направился к своему шкафу и вытащил выцветшую серую толстовку и свои спортивные штаны. Все происходило с медленностью похоронной процессии. Он начал с того, что надел толстовку. Ему пришлось манипулировать ее руками, как будто он одевал восковой манекен, его пальцы скользили по ледяной коже ее плеч. Грубая ткань Денджи, пропитанная запахом дешевой лапши и холодного табака, несомненно принадлежавшем Ёшиде, почти полностью поглотила ее. Слишком широкий воротник сполз, обнажив выступающую ключицу, которую Денджи старался не замечать. Затем, почти хирургическими движениями, он натянул на нее спортивные штаны, затянув шнурок на ее тонкой талии, чтобы одежда не сползла. Как только Макима была одета, он вернулся в ванную, не оглянувшись. Тирамису ждал его. В тишине, нарушаемой лишь плеском воды, он оттирал шерсть последнего хаски с яростью, порожденной усталостью. Он выплеснул свой стыд на шерсть животного, смывая засохшую кровь, пока вода не стала прозрачной, и при этом снова прошел под струю, чтобы смыть белую сперму, прилипшую к его бедру. Когда он наконец вернулся в гостиную, открывшаяся перед ним картина казалась нереальной. Шесть других собак уже собрались вокруг Макимы, образовав вал из шерсти. Нуга прижалась к ее спине, а Чоу и Карамель уложили головы на ее ноги. Тирамису прижался к ее боку, завершив защитный круг. Но Макима не спала. Ее золотые глаза, две светящиеся щели в темноте, были устремлены на потолок. Ее дыхание оставалось прерывистым, хрипящим, словно каждый вздох прорезал ее легкие. Боль от ритуала не ушла; она просто превратилась в тупую агонию, внутреннюю месть ее собственного тела. Денджи подошел к выключателю. Его палец замер на пластике. Он услышал, как Макима выпустила тихий, приглушенный стон — звук из горла, разрывающегося в тишине. Это была мольба, почти призыв. Он сжал челюсти. Все кончено. Он больше не будет ей помогать. Он дал ей свою кровь, он омыл её, он прикрыл её. Он больше не был её псом, и у неё больше не было права выпрашивать у него хоть что-то. Щелчок. Гостиная погрузилась в тень, отбрасываемую городскими неоновыми вывесками, проникающими через окна. Денджи бросился на диван, его тело погрузилось в изношенную кожу, затем он перевернулся на бок, лицом к спинке. Но за его спиной тишина была полна тревоги. С регулярными интервалами с футона доносились тихие, жалобные стоны. Макима страдала и не знала, как это скрыть. Каждый звук был для Денджи как игла в черепе. Его чувство вины и желание все еще боролись, но усталость одержала верх. В жесте полного отречения он схватил подушку обеими руками и с силой прижал ее к ушам, сжимая изо всех сил, чтобы больше ничего не слышать. Ни собак, ни города, ни этой женщины, которую он спас только для того, чтобы еще сильнее ее ненавидеть. Он оставался в таком положении, пленником собственной искусственной тишины, ожидая, когда сон наконец освободит его от присутствия той, кто, даже безмолвная и сломленная, продолжала владеть его ночами. *** Тишина в квартире не была пустотой; это была тяжелая и удушающая масса. Макима открыла глаза, но комната вокруг нее представляла собой лишь скопление белесых, движущихся размытых пятен. Звуки когтей по паркету, влажное дыхание, запах собаки и испарения едкого отбеливателя… она почувствовала шероховатую текстуру футона под своим лицом. Ее горло. Даже если ее рука, поднимавшаяся с призрачной медлительностью, натыкалась лишь на гладкую и неповрежденную кожу, она все равно ощущала остроту лезвия — ментальный разрез, зияющий, отказывающийся затягиваться. Яд ее сестры действовал именно там, в щели между ее волей и плотью. Она задыхалась в пустоте, легкие не могли нормально набрать воздуха, пока кровь Гибрида не запечатала призрачную рану. Постепенно очертания гостиной стали четче. Ясность сознания вернулась, как укус холода. Ее золотистые глаза устремились на сероватый потолок, все еще покрытый плесенью. Снова. Она вспомнила момент, когда накануне вечером схватила металл. У нее не было иллюзий; она знала, что шансы на провал для ее ослабленного ситуацией тела были высоки. Но мысль о том, что ей придется вечно оставаться в этой банке, подвергаясь посредственности домашней жизни, была концом, более невыносимым, чем небытие. С самого своего зарождения она искала лишь суверенную непредсказуемость Демона Бензопилы — единственной силы, способной предложить ей выход, смену состояния. Пытаясь убить Гибрида, она все же сознательно заигрывала со своим собственным уничтожением — последней роскошью контроля: выбором момента своей гибели. Но Гибрид не был Бензопилой. Денджи был не чем иным, как оскорблением совершенства, нечистым сосудом, который посмел сорвать ее план по чистой случайности. Ее разум бурно пробежал по минутам, которые последовали за этим. Как хорошо смазанный защитный механизм, в ее памяти осели теневые зоны. Она вычеркнула ванну. Она стерла мозолистые руки, с извращенной неуклюжестью скребущие ее обнаженную кожу. Она отказалась вспоминать свет лампочки на своих собственных бедрах. И все же ощущение не уходило, мешая ей нормально дышать. Остаточное тепло, непроизвольный спазм, словно пытающийся заглушить боль. Ее тело, ставшее теперь вероломным трупом, подвело ее, откликнувшись на неопытные прикосновения этого гнилого существа, и ее охватило непреодолимое чуство тошноты. Это был не человеческий стыд; это было отвращение богини, которую заставили вдыхать запах навоза. Ни за что она не позволила бы себе стать «вещью» в его руках, но след остался в ее нервах, как заражение ее целостности. Она повернула голову в сторону. Диван был пуст. Ее тюремщик ушел, без сомнения, к той нелепой учебе, имитируя нормальность, которой он не заслуживал. Холодная ярость жгла ей живот при мысли о только что проведённой ночи. Она слышала его. Тишину гостиной нарушало его дыхание — спокойное и ровное, — в то время как она мучилась на футоне, чувствуя, как невидимая боль перерезает ей горло, а он имел наглость игнорировать её. Он не принёс спасительной крови. Он не пытался успокоить ее стоны, предпочтя ей уборку — он, который месяцами жил в помойке. Он сознательно наблюдал, как она задыхается, прежде чем накрыть свою голову подушкой, позволяя себе роскошь спокойного сна, пока она считала каждый вздох, который не могла подавить. Он играл роль тюремщика, наслаждаясь ее мучениями. Она попыталась приподняться, но боль в несуществующем горле пригвоздила её к полу. Она смотрела на собак, которые теперь, казалось, смотрели на неё с таким состраданием, которое она ненавидела. В этой кофте запах Хозяина щекотал ей нос смесью пота, синтетики и сигаретного дыма. Это была его метка. Гибрид наложил на неё свой посредственный запах, чтобы напомнить ей, что она — не более чем паразитический придаток его собственного дома. Она закрыла глаза, борясь с головокружением. Ей придется ждать. Ждать, пока он вернется со своими невежественными руками и своим видом побитой собаки, но она уж точно не будет умолять о крови, в которой он ей отказал. — Ты думаешь, что победил, Денджи-кун… — подумала она, когда прядь рыжих волос заслонила ей вид. — Но ты не знаешь, что каждую секунду, когда ты заставляешь меня страдать, ты окончательно убиваешь то, что осталось от твоей души. В тишине квартиры она готовилась к следующей битве — битве жертвы, которую больше нельзя игнорировать. Его одержимость. Она пролежала неподвижно часами, пока сильное покалывание в нижней части живота не заставило её открыть глаза, устремив взгляд на влажное пятно на потолке. Она попыталась напрячь мышцы, чтобы приподняться. Это усилие вызвало катастрофическую неврологическую реакцию. Её мышечные волокна, лишённые глюкозы и регенеративной энергии крови, сильно дрожали. Она воспринимала это дрожание не как эмоцию, а как физический сбой. Тяжёлая гипогликемия. Начавшаяся мышечная атрофия. Критические показатели. И всё же в ней открывалась брешь. В её мысли проникала вибрация, чуждая её дьявольской природе: мысль о том, что это состояние упадка — не шаг к новому завоеванию, а её новая идентичность. Неизменная. Она, Завоевание, сведённая к посредственному уравнению выживания. Ей удалось спустить ноги с футона. Контакт холодного паркета с кожей был как удар. Макиме пришлось опустить руки на пол, чтобы не рухнуть. Она скорее ползла, чем шла к ванной, ее суставы хрустели в пустой тишине, теперь лишенной ловушки. Каждый пройденный метр был физическим унижением, которое она пыталась рационализировать как необходимое движение к месту опорожнения. Оказавшись на унитазе, реальность обрушилась на нее с органической жестокостью. Она почувствовала пустоту в желудке, тот «голод», который больше не был трансцендентным голодом демона, желающего пожрать своего идола, а грязным голодом животного, которое умрет, если не найдет мяса. Ее собственное тело источало запах ослабленной плоти. Она посмотрела на свои дрожащие колени, на руки, которые больше не могли полностью сомкнуться. Три дня. Прошло три дня с тех пор, как Гибрид дал ей какую-либо пищу, какую-либо кровь, способную накормить тушу, служившую ей тюрьмой. Она обнаружила, что с отчаянной силой вцепилась в край раковины, а ее ногти царапают керамику. Она ненавидела ощущение, когда ее собственные легкие боролись за воздух без поддержки крови этого гнилостного существа. Той крови, которую он ей отказывал, наслаждаясь ее агонией. — Ты — не более чем оскорбление для Человека-Бензопилы, Денджи-кун… — подумала она, но впервые в этой мысли не было уверенности богини. Это были слова пленницы, осознавшей, что ее тюремщик обладает силой, способной позволить ей исчезнуть в небытие. Она вышла из ванной на коленях, лоб мокрый от пота, и прошла мимо окна гостиной. Когда-то Макиме не нужно было открывать окно, чтобы видеть. Каждая птица, каждая крыса, каждое человеческое ухо были продолжением ее самой. Сегодня она была слепа. Она была глуха. Город Токио гудел прямо там, за стеклом, но для нее это был другой мир. Она подошла к деревянной раме. Ее пальцы коснулись защелки. Достаточно было бы открыть окно. Крикнуть. Предупредить любого проходящего мимо прохожего или даже агента Бюро Общественной Безопасности. Часть ее, та часть, которая стремилась выжить любой ценой, кричала, чтобы она это сделала. Но ее тело отказалось подчиниться при простом воспоминании о боли. На этот раз не было нужды заставлять себя страдать; попытка не стоила таких затрат, и она бы этого не вынесла. Ее тело бы этого не вынесло. Но… и ее совесть тоже. Это не было мудростью. Если бы она открыла это окно, если бы в таком состоянии она умоляла о внимании внешнего мира, она стала бы просто еще одной жертвой, побочным ущербом в жизни этого подростка. И она не могла с этим смириться. Она вернулась, тело ее горело, желудок скрутило от спазма, настолько сильного, что ей пришлось принять позу эмбриона, превратившись в не более чем красную тень, считающую собственные вздохи, напуганную мыслью, что следующий может оказаться последним, и что никто, абсолютно никто, этого не заметит. Неудача голодовки обрушилась на неё с холодной бесстрастностью административного решения. Макима сделала ставку на преданность Гибрида, надеясь, что её угасание подтолкнет его к переговорам, к ослаблению её оков в обмен на малейшую уступку. Но этот недостойный тюремщик, в своей упрямой глупости или из-за нового страха, остался глух. Он приносил ей разнообразные блюда — неуклюжие попытки, где жирное мясо соседствовало с плохо порезанными овощами, часто с подпалинами от неумелого приготовления, — но не отпускал поводок. Колени подкосились, когда она дошла до столешницы. Ей пришлось ухватиться за край, костяшки пальцев побелели от напряжения. Она прощупала содержимое продуктовых пакетов, которые он оставил. Ее удивление впервые окрасилось ироничной горечью. Продукты были качественными: мраморная говядина, свежие травы, рис высшего сорта. Она знала, почему. Даже в своей ненависти, даже в этой пародии на плен, Денджи не мог заставить себя обращаться с ней как с обычной пленницей. Он купил эти продукты для нее, ради того образа, который он сохранял о ней, не в силах позволить падшей богине питаться той же посредственностью, что и он сам. Абсурдная трата, ведь в его руках эти ингредиенты неизменно оказывались испорченными из-за его некомпетентности. Она начала готовить бульон, ее дрожащие руки обращались с ножом с призрачной медлительностью. Внезапно она поднесла свободную руку к шее. Ее пальцы прижались к гладкой коже горла. Она сглотнула. Ощущение было, как будто проглатывала битое стекло. И все же она знала. Она повторяла себе, со строгостью компьютерной программы, что никакого повреждения нет, что кровь Гибрида и яд ритуала выдумали эту физическую рану. Но ее мозг, этот биологический предатель, отказывался принимать обновление. Он посылал сигналы агонии из-за раны, которой не существовало. Она ненавидела этот недостаток, эту «человечность», проникающую в ее чистую логику, как инфекция. Неспособность убедить собственное тело в реальности была высшим унижением. Пока нагревалась вода, когти собак стучали по полу. Они окружили ее, не как стражи, а как нищие, осознающие ее слабость. Макима взяла миски. Она наполнила их с экономией движений, продиктованной ее усталостью. Легкий толчок в руку заставил её вздрогнуть. Мявка, кошка покойной Одержимой Крови, только что прыгнула на столешницу. Животное не искало ласки; оно резко ударило её головой, заявляя о своём приоритете над источником пищи. Макима уставилась в вертикальные зрачки. Возможно, мы похожи… — подумала она. Мявка, безусловно, привязалась к Денджи только ради эмоционального и калорийного насыщения, которое он ей давал. И благодаря этому простому размышлению она поняла, что, возможно, ее стратегия прямой конфронтации была ошибкой в расчетах. Чтобы победить Гибрида, чтобы разбить эту банку, ей нужно было перенять поведение животного: притворное сотрудничество. Атаковать его изнутри, там, где он считал себя в безопасности. Она поднесла миску с бульоном ко рту, горячая жидкость обжигала ее призрачное горло, заставляя закрыть глаза, чтобы не потерять сознание. Пока она пила, ее мысли уносились к Денджи. Школа. Тот внешний круг, где он искал смехотворную нормальность. Она представляла его в школьных коридорах, тащащим за собой свою усталость и свой секрет. Были ли у него друзья? Или он был слишком сломлен для этого? Она потратила месяцы на то, чтобы создать вокруг него семью из этих посредственных существ, чьи малейшие проявления привязанности хватало, чтобы заполнить бездны их душ. Гибрид оплакивал их утрату, но, возможно, он оказался более приспособленным, чем она предполагала. Мысль о том, что он может найти новый круг, которого она для него не планировала, «нормальных» людей, которые заменят ему ту боль, которую она ему причинила, вызвала в ней дрожь холодной ярости. Если он сбежит, она лишится своего спасения. Она поставила чашу, приняв решение. Ритуал связал ее с его нервной системой, но она собиралась превратить эту связь в канал для яда. Она станет для него необходимостью, его убежищем, пока дверь квартиры перестанет быть для нее преградой и превратиться в ловушку. Макима повернула голову к окну, наблюдая за отражением своих золотых глаз в грязном стекле. Они сияли новым светом — светом хищника, который только что научился любить свою клетку, чтобы лучше поглотить своего тюремщика. Две ночи молчания. Денджи переступал порог квартиры с регулярностью сломанного автомата, стараясь не встретиться взглядом с теми золотыми глазами, ожидающими в тени, прежде чем рухнуть на диван и погрузиться в свинцовый сон, убегая от реальности своей добычи еще до того, как последний отблеск сумерек полностью исчез с грязных окон. Для Макимы это преднамеренное игнорирование было не просто скучным разочарованием; это была невыносимая иерархическая аномалия, молчаливое оскорбление со стороны существа, которое, перевернув мир с ног на голову, чтобы вернуть её к жизни, теперь позволяло себе роскошь умственного отсутствия. В те долгие, торжественные часы, когда он имитировал школьную жизнь, она занималась собственным восстановлением с клинической строгостью, заставляя каждую миску риса проходить через болезненные врата своей трахеи, при этом приказывая своему сознанию воспринимать эти страдания как ошибку сенсорного восприятия, устаревший отзвук раны, которая уже не имела физиологической реальности. Она восстанавливала себя, клетка за клеткой, в удушающих стенах этой квартиры, пропитанной запахом отбеливателя, который тщетно пытался замаскировать железную вонь их договора, терпеливо воссоздавая вещество, необходимое для того, чтобы ее нервы наконец перестали выдавать ее присутствие легкими подергиваниями. Она наблюдала за ним, неподвижно, анализируя тяжелый ритм его дыхания с презрением, граничащим с тошнотой. Как он смеет так засыпать, с этой беспечностью жертвы, когда он — единственный архитектор этого домашнего кошмара? Вид Гибрида, позволяющего себе погрузиться в забвение сна, в то время как она оставалась обреченной на вечное бодрствование, пленницей туши, которую он сам сформировал и заклеймил, пробудил в ней холодное возмущение, которое она старалась рационализировать как простой анализ некомпетентности своего тюремщика. Денджи время от времени играл в надзирателя, но как только тьма сгущалась, он снова превращался в того испуганного маленького мальчика, неспособного справиться с присутствием демона, которого он отвоевал у Смерти, предпочитая отречение бессознательности столкновению с сущностью, которой, как он утверждал, владел. В том, что она была таким образом сведена к роли элемента декора, к «вещи», забытой в углу, как только прошло любопытство, было что-то глубоко унизительное. Это было нарушением ее собственной божественности. Она чувствовала, хотя и отказывалась называть это так, вопиющую несправедливость своего положения: он наполнил ее своим запахом и своей кровью, и тем не менее уклонился от своих обязанностей владельца, оставив ее одну перед метафизической пустотой ее исчезнувшей прежней силы. Резкий звук его храпа был метаболическим нападением; он отдыхал от тяжести своей вины, в то время как ей приходилось каждую секунду бороться с хрупкостью собственной плоти, чтобы не погрузиться в атрофию. Он позволил себе больше не быть рядом, больше не видеть темных следов, которые он оставил на ее шее, в то время как она была вынуждена пребывать в ядовитой ясности сознания, считая каждую каплю воды, падающую из крана, как считают секунды приговора к ничтожеству. Она не торопила его — не из благородного терпения, а потому что поняла: это молчание было самым вопиющим признанием его поражения. Игнорируя её, он не стирал её из памяти; он лишь точил ядовитое острие, который она готовилась ввести в трещины его одиночества. Она ждала с математической уверенностью того момента, когда Хозяин, раздавленный тяжестью этой пустоты, которую он сам создал, наконец поползет к ней, умоляя о том контроле, ведь он был слишком труслив, чтобы осуществлять его в одиночку. Правда, она уже не была богиней, но оставалась единственным зеркалом, в котором он все еще мог проверить, есть ли у него душа. И она намеревалась дождаться, пока тьма квартиры окончательно сломает его, чтобы по необходимости стать его единственным спасением. Третья ночь. Пятница, Денджи вернулся с тяжелой, звенящей холщовой спортивной сумкой. Он устроился на коврике, вывалив содержимое на маленький столик: коробки с петардами, клейкую ленту, бутылки с чистящими средствами, шарикоподшипники, пружины и другие случайные предметы. Он обращался с ними с такой неловкостью, что это выглядело как пытка. Он пытался соорудить нечто, похожее на зажигательные устройства или дымовые шашки. Макима наблюдала за ним с края своего футона. Она видела, как дрожат его пальцы, как растет его разочарование, когда он неуклюже пытался связать вместе два фитиля. Она встала. Ее движения были более плавными, чем накануне. Когда она подошла к дивану, стоящему рядом с ним, Денджи вздрогнул — инстинктивно отскочил назад, спиной ударившись о кожу дивана, а глаза его расширились, как у загнанного в угол зверя. Он, несомненно, ожидал приказа, насмешки или, что еще хуже, улыбки. Но Макима не улыбнулась. Ее лицо оставалось бесстрастным, почти пустым, а голос — монотонным, лишенным всякой язвительности. Она знала, что в этот момент такая отстраненность пугала его меньше, чем ее улыбка. — Судя по фитилю и смеси порошков, ты пытаешься сделать дымовую шашку, верно? — тихо спросила она. Она осмотрела его неудачные попытки. — Но если ты так запечатаешь корпус, давление заставит его взорваться у тебя в руках, прежде чем выйдет дым. Денджи уставился на свои руки, а потом настороженно посмотрел на неё. — Я ни черта не знаю об этой самодельной чепухе, — пробурчал он. — Послушай, — просто сказала она. Диван прогнулся под весом женщины. Несмотря на ощутимое напряжение Денджи, который оставался начеку, готовый швырнуть ей в лицо любой предмет, она не прикоснулась к его рукам. Пока. Не глядя на него, она потянулась к сумке, достала две детали — ударник и пружину — и начала собирать их на его глазах с удивительной лаконичностью движений. Она продемонстрировала эти действия, позволяя ему наблюдать за механической логикой. Ее пальцы, длинные и бледные, двигались с точностью сапера. — Вот так, Денджи-кун, — прошептала она. Он казался очарованным. Для мальчика, который никогда не знал ничего, кроме насилия, обучение было наркотиком, она это знала. Макима приручала его с помощью педагогики, используя знания как невидимый поводок. — Твоя очередь, — проскользнула она, наконец подняв на него глаза. Она заметила, как он сглотнул, — приступ тревоги, смешанный с детским любопытством. Денджи выполнил задание. Она наблюдала за его мозолистыми пальцами, за теми руками, которые расчленили ее и которые теперь боролись с маленькими кусочками металла — оскорбление сложности ее тела перед вульгарными материалами. — Хорошо. Ты понял принцип. Вот… вставь пружину сюда, — подбодрила она нейтральным тоном, словно учительница, поощряющая посредственного ученика. — Зачем наваливать на себя всю эту работу, Денджи-кун? Это на тебя не похоже. — Сегодня вечером… — ответил он, его голос стал чуть более плавным под воздействием «урока», словно сосредоточенность на предмете позволила ему забыть, с кем он разговаривает. — Школьный Клуб Охотников на Демонов. Мы собираемся в заброшенную часть школы. — Клуб… — повторила она тоном непринужденной беседы. — Как мило с их стороны, что пригласили тебя. Это твои друзья? Денджи уставился на предохранитель. — Думаю, да. При этом признании в сознании Макимы вспыхнул сигнал аномалии. Друзья. Это была паразитическая переменная, которую она не предвидела; хотя она и думала об этом раньше, она не верила, что он способен на это. С другой стороны, он был готов на что угодно ради толики внимания, верно? В ее ментальной карте Денджи был изолированной точкой; если Хозяин начнет плести нити наружу, если эти «друзья» станут настоящими эмоциональными якорями, структура сосуда рискует треснуть. Полный контроль требует абсолютного одиночества; нельзя полностью овладеть существом, уже принадлежащим, пусть даже немного, другим. Она наблюдала за небольшим проблеском сомнения, но и надежды, от которого сияли зрачки Денджи. Ее беспокоило небольшое раздражение. Она почувствовала то знакомое желание раздавить муравейник, пока рабочие не успели укрепить свои ходы. Эти подростки не были друзьями; они были конкурентами на ее территории. Каждый общий смех в школе — шаг назад в попытке поглотить его для. — Устрани помехи, — про себя решила она. — Продемонстрируй субъекту, что эти связи — лишь поверхностные иллюзии. — Они заботливые, — продолжила она, и ее голос оставался ровным, как поверхность замерзшего озера. Денджи нервно хмыкнул — звук, выдавший его жажду одобрения. — Что-то типа того. Харука, президент… он не отстает от меня, потому что думает, что я знаю Человека-Бензопилу. Уверен, он хочет, чтобы я был там, потому что воображает, что тот появится, чтобы спасти нас, идиот, — он слегка хмыкнул, покачав головой. — Ты очень наблюдателен, — сначала похвалила его Макима, а затем протянула свои пальцы, направляя его запястье к слепому месту корпуса, едва касаясь его. Ее кожа была прохладной, что создавало тревожный контраст с жаром Денджи, который, словно испуганное животное, на несколько секунд застыл при этом контакте. Затем она продолжила успокаивать его, возобновив разговор, как будто ничего не произошло. — Хорошо, что ты это понимаешь. Такие парни, как он, не ищут дружбы; они ищут пьедестал. Ты очень терпелив, принимая это. — Я не думаю, что хочет чего-то такого, — пробормотал Денджи, слегка покраснев. — В конце концов, он немного похож на меня, он действует, не думая. Если ты бы мне это сказала, например, про Ёшиду, я бы поверил. Он тоже не оставляет меня в покое, но не по тем же причинам, это точно. Ну, по крайней мере, он платит за суши. При упоминании этого имени в голове Макимы загорелся сигнал тревоги. Ёшида. Она чувствовала запах этого парня, заключившего контракт с Демоном Осьминога. Наемник из частного сектора, которого она сама использовала в прошлом для охраны. Эффективный, холодный человек. Она всегда подозревала, что за простым денежным договором скрывается гораздо более глубокая преданность… она уставилась на профиль Денджи, ее золотистые глаза незаметно сузились. — Ёшида? — спросила она, стараясь сохранить нейтральный тон, но с более явным оттенком вопроса. Денджи замер. — Да… ну, он просто парень из школы, — пролепетал он, тут же увязнув в откровенной лжи. — Другой Ёшида. Их много, это же распространенная фамилия, разве не так? Он такой ботаник, никакого отношения к… к тому, о чем ты думаешь. Макима наблюдала за его ложью с холодным состраданием. Она видела каплю пота на его виске, беспорядочное движение зрачков. Она прекрасно знала, о каком Ёшиде идет речь, и эта информация меняла всё. Если Ёшида был в той школе, то Денджи не был независимым хозяином, он был объектом под пристальным наблюдением. Но она не могла заставить его признаться. Пока нет. Она решила сыграть в его игру. — Понятно, — ответила она, притворившись, что верит его небылице. Она возобновила манипуляции с дымовой шашкой, и ее голос стал еще более льстивым. — Но Денджи-кун… будь осторожен. Люди, которые предлагают тебе еду, наблюдая за тобой, — не друзья. Они — пастухи. Ты же знаешь, чем мы занимаемся, не так ли? — она перевела взгляд в сторону, на собак, которые уже насторожили уши при этом простом визуальном контакте. — Мы даем собаке лакомство, прежде чем отвести её к ветеринару, чтобы она оставалась спокойной. Денджи стиснул зубы, возможно, потому что понимал, что она не совсем неправа, и это, несомненно, ранило его больше всего. Макима сразу заметила, что разговор зашел в тупик. Она затянула нить слишком сильно. Ей пришлось сменить тактику, вернуться к чему-то, что поласкало бы его инстинкты мальчишки, а не паранойю добычи. Она оставила тему Ёшиды и окинула взглядом остальные разбросанные предметы. — А остальные? — продолжила она, и ее тон снова стал легким, почти заговорщическим. — В твоем «клубе» только парни? Или ты строишь все эти ловушки, чтобы произвести впечатление на какую-то конкретную девушку? Она заметила, как Денджи напрягся, но на этот раз по-другому. Подозрение сменилось более юношеским, более уязвимым смущением. Макима наблюдала за ним, и за ее мраморной маской промелькнула легкая улыбка. Она только что нашла идеальный пробел, чтобы заложить свои семена. Денджи уставился на шарикоподшипник, и его уши внезапно стали гореть. — Нет… ну, есть одна девушка, да. Аса Митака, — наконец выпалил он, и в его голосе исчезла прежняя самоуверенность. — Но это не для того, чтобы произвести на нее впечатление… она, во всяком случае, не так. Она чертовски раздражает. Она все время читает мне нотации, говорит, как я должен себя вести, что я должен говорить… как будто она хочет, чтобы я стал каким-то идеальным парнем. Макима слушала, ее золотистый взгляд следил за движениями пальцев Денджи, нервно теребящих кусок клейкой ленты. Она заметила неловкость в его голосе, но также и ту легкую усталость человека, который чувствует, что его постоянно судят за то, кто он есть. Она дала промелькнуть тишине, притворившись глубоко задумчивой, прежде чем ответить протяжным, почти задумчивым голосом. — Нравоучения… это очень утонченная форма контроля, Денджи-кун, — начала она с ядовитой сладостью. — Мы часто пытаемся приспособить то, что нас пугает. Если эта девушка так усердно старается диктовать тебе, как себя вести, то, несомненно, это для того, чтобы ей не пришлось смотреть в лицо своей собственной нестабильности. Денджи замер. Слово «контроль» в связи с этой Асой, казалось, вызвало короткое замыкание в его голове. Макима продолжила, понизив голос и глядя на него дольше, вселяя сомнение, как медленный яд: — Она пытается приручить тебя, сгладить твои острые углы, потому что твоя дикая сторона пугает её. «Нормальные» люди, такие как она, не любят непредсказуемости… а в глубине души ты остаёшься демоном, Денджи-кун. Ты сделан из крови и клинков. Каждый раз, когда она читает тебе нотации, она напоминает тебе, что никогда не сможет принять то, кем ты действительно являешься. Ей нужен нормальный парень, а не ты. Она сделала паузу, устремив взгляд на мозолистые руки Гибрида, совершенно неподвижные, слишком неподвижные. — Ты можешь пытаться стать тем идеальным парнем, чтобы угодить ей, но ты всегда будешь чувствовать запах крови под кожей. И в тот день, когда она тоже его почувствует… ее маленькие моральные принципы больше не помогут ей. Она просто испытает отвращение. Как и все остальные. Денджи еще сильнее опустился на пол. Одиночество, которое Макима только что обвела вокруг него, казалось теснее, чем стены квартиры. Отныне каждый раз, когда та девушка откроет рот, чтобы что-то сказать, слова рыжеволосой демоницы будут звучать эхом в его голове. И она это знала. — Она просто такой человек, — попытался оправдаться он, без особого убеждения. — Возможно, — ложно согласилась Макима, слегка наклонив голову. Она снова двинула пальцами, чтобы помочь ему запечатать оболочку, и ее рука коснулась руки Денджи с хорошо сыгранной нежностью, ибо этот простой контакт сразу же перевернул ему желудок, но, казалось, успокоил его. — Или, может быть, она инстинктивно чувствует, кто ты такой. У девушек может быть очень тонкий нюх на… беспорядок. На нечистоту. Она почувствовала, как сердце Гибрида забилось под его грудной клеткой. Она только что задела за живое его чувство неполноценности. — Она меня не знает, — прорычал Денджи, и его голос охрип. — Никто меня не знает, кроме… — Кроме меня? — закончила она с ядовитой сладостью. Она не дала ему ответить. Она взяла последнюю бутылку и протянула её Денджи, направляя его руку, чтобы он вылил последнюю жидкость в ловушку. Денджи стоял как вкопанный, задыхаясь, возможно, разрываясь между желанием оттолкнуть её и патологической потребностью остаться в этом коконе доброжелательности. — Хорошо. Осторожно… вот так. Сегодня вечером ты был очень хорошим учеником. — Ты готов к охоте, Денджи-кун, — сказала она, выпрямляясь с царственной грацией, хотя внутри горло у нее жгло от того, что она слишком много говорила. — Иди к своим друзьям. Покажи этому Харуке, что ты полезен, и постарайся не слишком сильно напугать эту бедную… Асу. Она вернулась, чтобы устроиться на футоне, окутав себя тенью, словно так и не выходила из позы апатичной пленницы. Денджи остался один на паркете, окруженный своими теперь уже готовыми ловушками. Затем он с беспорядочной жестокостью упаковал свои вещи в сумку. Когда он с грохотом захлопнул дверь, уходя в заброшенную среднюю школу, сидя в темноте, Макима прислушивалась к его тяжелым шагам, удаляющимся по коридору. Она провела языком по губам, смакуя горький вкус психологического триумфа. Она знала, что сегодня ночью Денджи не будет охотиться на демона; он будет сражаться со своим собственным отражением в глазах других. Она оставалась в таком положении, неподвижно, устремив взгляд на ручку.