Wellcum

Сеул, три года назад Лето в сеульской танцевальной студии «Пульс» пахло потом, дешевым стиральным порошком и мечтой. Потолки были низкими, зеркала в трещинах, а линолеум на полу стёрся до дыр в тех местах, где поколения танцоров отбивали свои выпады и пируэты. Но в этом зале, между душными стенами, на которые из единственного кондиционера дуло едва тёплым воздухом, Ли Минхо чувствовал себя живым. Пятнадцатый раз подряд он оттачивал комбинацию из «Isolation» — быстрой, рваной, где каждое движение грудной клетки должно было быть отдельным ударом. Пот заливал глаза, чёрная майка промокла насквозь и прилипла к лопаткам. Сзади, в полуметре, зеркало отражало фигуру: тонкая талия, угловатые плечи, длинная шея, по которой катились капли. На запястье старая резинка для волос девушки, которая ушла два месяца назад и больше не вернулась. Минхо забыл её снять или не захотел. — Не выламывай позвоночник на сальто, Ли, — раздался насмешливый голос от двери. — Ты ещё нужен мне целым. Хёнджин стоял в проёме, облокотившись плечом о косяк. На нём были мешковатые серые штаны и растянутая футболка с логотипом студии, бесплатный мерч, который выдали всем участникам группы. Светлые волосы, собранные в небрежный пучок на затылке, выбивались из резинки прядями. Он выглядел уставшим, но глаза горели тем сосредоточенным, близким к одержимости огнём, который Минхо научился читать в нём за пять лет их совместных тренировок и жизни в одной комнате общежития. — Не выламываю, — отозвался Минхо, замедляя движение и переходя на растяжку. Он сел на шпагат, потянулся грудью к полу, чувствуя, как до боли натягиваются мышцы задней поверхности бедра. — Корректирую траекторию. Если сделаю это на шоукейсе, нас заметят точно. — Нас уже заметили, — Хёнджин отлепился от косяка и прошёл внутрь. — Я вчера разговаривал с тем парнем с «Кей-поп радио». Говорит, наш трек на ротации у них. Правда, в ночном слоте, но это уже что-то. Минхо поднял голову от пола. Настоящий цвет глаз, тёмная, почти чёрная глубина с золотыми искрами, которые вспыхивали, когда парень злился или радовался, сейчас блеснул отражением люминесцентных ламп. — Ротация? Серьёзно? Это та радиостанция, где крутят только тех, у кого есть контракт? — Почти, ну или тех, у кого есть поклонники, готовые голосовать двадцать четыре на семь. У нас пока ни того, ни другого, — Хёнджин сел на пол рядом, слишком близко для просто коллеги. Их колени соприкоснулись, и никто не отодвинулся. За пять лет границы стёрлись до прозрачности. — Но тик ток набирает просмотры. Три тысячи за вчера. — Три тысячи, — повторил Минхо без энтузиазма. — Это размер аудитории маленького провинциального кафе. — Это больше, чем было месяц назад. Мы растём. — Как бамбук, раз в сто лет. Хёнджин улыбнулся криво, одними уголками губ. Эта улыбка всегда означала: «Я знаю, что ты прав, но не дам тебе утонуть в пессимизме, потому что тогда утонем мы оба». — Твой отец звонил? Минхо выпрямился, складывая ноги по-турецки. Резинка на запястье вдруг показалась слишком тугой. — В воскресенье после службы. Мама сказала, что молится за меня. Папа... — парень замолчал, подбирая слова. — Сказал, что «Господь видит мои старания» и что «если это твой путь, то иди по нему, но не забывай, откуда ты родом». Ты же знаешь его, ни прямого одобрения, ни запрета. Верит в меня, но так, чтобы если провалюсь, можно было сказать «я предупреждал». — Хорошие у тебя родители, — тихо произнёс Хёнджин, и в этом «хорошие» было столько зависти, что Минхо внутренне поморщился. Хёнджин никогда не рассказывал о своей семье. Только обрывки: мать умерла, когда ему было четырнадцать; отец дальнобойщик, который появлялся раз в полгода с запахом перегара и пустыми карманами. Но Минхо не давил, некоторые раны нельзя трогать руками. — Знаю. — Минхо коснулся пальцами колена Хёнджина. Жест был автоматическим, успокаивающим, отточенным годами. — Поэтому я должен сделать так, чтобы они не пожалели, что отпустили. — Мы должны, — поправил Хёнджин, накрывая ладонь своей. — Без меня ты бы уже сломался. Без тебя я бы давно сорвался. Мы команда, Минхо. Ты моя опора, а я твоя. Прозвучало как клятва. Прозвучало как то, что Минхо боялся произнести вслух, потому что слова делали реальным то, что они оба чувствовали, но не называли. Любовь? Зависимость? Привычку дышать одним воздухом? Он не знал и не хотел знать. Пока у них есть танец, есть цель, есть эта душная студия с облезлыми зеркалами, остальное не важно. — Ладно, — Минхо хлопнул ладонями по коленям, поднимаясь. В теле всё ещё гудела усталость, но адреналин от разговора подстегнул. — Покажи, что там с хореографией для финала. Твой соло кусок меня всё ещё не устраивает. — А что не так? — Хёнджин встал, потянулся, и хруст в позвоночнике эхом разнёсся по пустому залу. — Ты слишком красивый, когда двигаешься. Отвлекаешь внимание от общего рисунка. — Это проблема? — Это когда мы вдвоём проблема. Публика будет смотреть только на тебя, а я останусь твоей тенью. Хёнджин громко рассмеялся, открыто, запрокидывая голову. В свете ламп блеснула шея, тонкая, с выступающим кадыком. Минхо на секунду замер, рассматривая линию челюсти, родинку у глаза, мальчишескую мягкость щёк, которая исчезнет через пару лет, когда возраст и усталость вылепят из этого лица мужские скулы. — Ты никогда не будешь моей тенью, Ли, — сказал Хёнджин, всё ещё улыбаясь, но взгляд стал серьёзным. — Ты мой свет, если я искра, то ты угли, которые горят долго и ровно. Без тебя я просто вспышка, которая гаснет через секунду. Сердце Минхо сделало кульбит, больно ударившись о рёбра. Он отвернулся, делая вид, что поправляет воображаемую складку на штанине, и пробормотал: — Слишком пафосно для восьми утра. Давай уже танцевать. Они встали в центр зала. Руки Хёнджина легли на талию Минхо, дыхание смешалось. Музыка, включенная с телефона, заиграла через дешёвую колонку, шипя на низах. Счёт: пять, шесть, семь, восемь. Мир сузился до двух тел, одного ритма, одного будущего, которое казалось о, каким наивным это было! таким близким, таким заслуженным, таким неизбежным. Две недели спустя Сообщение пришло в директ Инстаграма Хёнджина в час ночи, когда оба валялись на узкой кровати общежития, укрывшись одним одеялом, кондиционер сломался, но старый вентилятор только гонял горячий воздух по комнате, так что они спали практически раздетыми, и Минхо уже перестал замечать, как его бедро касается голого бедра Хёнджина — это стало таким же обыденным, как утренняя чистка зубов. «Здравствуйте! Меня зовут Марк, я скаут компании «Golden Star Entertainment» (Лос-Анджелес). Нам очень понравился ваш дуэт. Предлагаем обсудить возможность сотрудничества. Готовы оплатить перелёт, жильё, визы. Ждём ваш ответ». Хёнджин прочитал сообщение три раза, перечитал вслух. Минхо сел на кровати, сбрасывая остатки сна. — Это розыгрыш. — Проверил профиль, не похоже. Тысячи подписчиков, ссылки на сайт компании, фотографии с известными артистами, — голос Хёнджина дрожал. Не от страха, от надежды. — Минхо, это может быть наш шанс. — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Кто в Америке ищет танцоров из Сеула через Инстаграм? — Кто ищет таланты по всему миру, — Хёнджин уже набирал ответ, пальцы летали над экраном с такой скоростью, будто боялся, что предложение отзовут. — Послушай, нам нужно хотя бы попробовать, что мы теряем? У нас нет денег даже на новый трек. Через два месяца нас выселят из общежития, если не заплатим за следующие три месяца. Ты хочешь возвращаться к родителям с пустыми руками? А я.... у меня и возвращаться-то некуда. Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая, как мокрое полотенце. Минхо молчал, потому что возразить было нечего. Потому что страх провала всегда был слабее страха упущенного шанса. Потому что Хёнджин смотрел на него такими глазами — смесь мольбы, уверенности и того самого «мы команда», которая ударила под дых. — Напиши, что мы согласны на разговор, — выдохнул Минхо, падая обратно на подушку. — Но будем осторожны. Проверим всё, что можно проверить. — Конечно-конечно, — Хёнджин уже говорил в телефон, прижатый плечом к уху, договариваясь о созвоне на завтра. Его лицо в тусклом свете экрана было прекрасным той хрупкой, почти нереальной красотой, которая бывает только у людей, которых мечта коснулась крылом. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри закручивается тугая, холодная пружина предчувствия, но он не прислушался к ней. Тогда он ещё не умел читать знаки судьбы. Лос-Анджелес, три года назад, четыре дня спустя после прибытия Апартаменты были шикарными. Панорамные окна, вид на город, который в темноте горел миллионами огней, словно рассыпанные драгоценности. Белая кожаная мебель, мраморная столешница на кухне, кровать размера «king-size», на которой можно было лежать звездой и не касаться краёв. Минхо в первый же вечер залез в джакузи и просидел там час, пока вода не остыла, разглядывая пузырьки и не веря, что это всё реальность. — Мы сделали это, — шептал Хёнджин, стоя на балконе в одном халате. Ветер трепал светлые волосы, и он улыбался той самой открытой, почти детской улыбкой, которую Минхо видел только в самые счастливые моменты. — Мы реально сделали это. — Пока мы только подписали какие-то бумаги и прилетели, — осторожно ответил Минхо, наматывая полотенце на влажные волосы. — Завтра встреча с этим Банчаном. Тогда и узнаем. — Ты слишком подозрительный, — Хёнджин вернулся в комнату, подошёл к кровати, на которой Минхо уже расстелил бельё, и упал на неё спиной, раскинув руки. Халат распахнулся, обнажая грудь с редкими светлыми волосками и плоский живот с выступающими тазовыми косточками. Минхо отвёл взгляд. — Нас встретили, поселили в лучшие апартаменты, кормили в ресторане, дали карманные деньги на первое время. Это не похоже на обман. — Никогда не видел, чтобы обман начинался с побоев, — возразил Минхо, садясь на край кровати. — Он всегда начинается с того, что выглядит как подарок судьбы, чтобы жертва сама захотела в него поверить. Хёнджин приподнялся на локтях, глядя на парня снизу вверх. Взгляд стал серьёзным, прожигающим. — Если это обман, мы сбежим. Вместе, как всегда. — Как всегда, — эхом отозвался Минхо, и это прозвучало как клятва. На следующий день приехал Банчан. Мужчина был не таким, как Минхо представлял. Никаких золотых цепей, никакой вульгарности. Костюм от «Brioni», тёмно-серый, безупречно сидящий на поджарой фигуре. Серебро в волосах на висках, но лицо гладкое, ухоженное, без морщин, пластика или хорошая генетика, Минхо не понял. Запах дорогого парфюма сандал, бергамот, кожа. Он вошёл в их апартаменты без стука (у него был ключ), сел в кожаное кресло у окна, положив ногу на ногу, и жестом пригласил их садиться напротив. — Располагайтесь, мальчики, — голос низкий, вкрадчивый, как у диктора, записывающего рекламу дорогого виски. — Нам нужно поговорить. Хёнджин сел на диван, напряжённо выпрямив спину. Минхо пристроился рядом, положив руку на колено партнёра незаметно, но достаточно плотно, чтобы тот чувствовал поддержку. — Мистер Бан, мы очень благодарны за возможность, — начал Хёнджин, и голос звучал уверенно, но Минхо чувствовал, как под ладонью дрожит колено. — Но я хотел бы уточнить детали контракта. Наш английский не идеален, и когда мы подписывали документы в первый день, юрист говорил слишком быстро... — Всё правильно, — Банчан улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Они остались холодными, прозрачными, как лёд на озере зимой. — Вы подписали договор займа. Перелёт, визы, проживание, услуги юристов, моё личное время, всё это стоит денег. Сумма на сегодня — сто двадцать тысяч долларов на двоих. Тишина упала в комнату, как бетонная плита. — Что? — голос Хёнджина сорвался на фальцет. — Вы сказали, что это контракт на работу! Вы обещали зарплату, страховку, проценты от выступлений! — Я обещал? — Банчан приподнял бровь, всё так же улыбаясь. — Покажите мне, где в контракте написано слово «зарплата». Хёнджин схватил папку с договором, лежащую на журнальном столике, начал лихорадочно перелистывать страницы. С каждым листом его лицо бледнело всё больше. Минхо не двигался, он смотрел на Банчана и чувствовал, как та самая холодная пружина внутри него разжимается, выпуская ледяную, парализующую волну. — Там написано «компенсация расходов», «условия проживания», «обязательства сторон»... — бормотал Хёнджин, — но нет ни одной цифры о нашей оплате! — Ваша оплата — это уменьшение долга, каждый отработанный час идёт в счёт процентов. Я уже говорил, что буду начислять проценты ежемесячно? — Банчан достал из внутреннего кармана пиджака тонкую сигару, не спрашивая разрешения, зажёг её. Табачный дым поплыл к потолку, и запах ударил в нос, сладковатый, приторный, тошнотворный. — Не хотите угадать, сколько составляет годовая ставка? Подскажу, больше, чем вы заработаете за всю свою жизнь, если не согласитесь на мои условия. — Какие условия? — выдавил Минхо. Голос прозвучал чужим, словно говорил не он, а кто-то другой, кто был старше, холоднее, кто уже всё понял и принял. Банчан перевёл взгляд на Минхо и задержался. Долго, очень долго. Разглядывал лицо, шею, ключицы, виднеющиеся из-под ворота футболки. Этот взгляд был как прикосновение липкое, собственническое, от которого кожа покрывалась мурашками, не имеющими ничего общего с возбуждением. — А ты красивый, — констатировал мужчина, выпуская клуб дыма. — Хороший типаж. Таких мои клиенты любят. — Пожалуйста, оставьте его в покое, — Хёнджин подался вперёд, загораживая Минхо собой. — О чём бы ни шла речь, я буду работать на вас. Один. Он не имеет отношения к этому бизнесу, он танцор, он.. — Он подписал контракт, — перебил Банчан. Голос не повысился ни на полтона, но в комнате вдруг стало тесно, воздух сгустился, и сигара в пальцах бизнесмена казалась единственным источником света. — Так же, как и ты. И твои попытки геройства только ухудшат его положение. На твоём месте я бы сел ровно и слушал. Он выдержал паузу, давая словам осесть, а затем продолжил: — Вы будете работать в моём клубе, по крайней мере, пока не погасите долг. Ты, Хван Хёнджин, управляющий. Будешь следить за порядком, за персоналом, за соблюдением правил. Твоя задача, чтобы гости хотели возвращаться. Ты справишься, ты умный, я изучил твоё досье. — Он повернулся к Минхо. — А ты, Ли Минхо, будешь работать в зале. С твоей внешностью и пластикой быстро станешь одним из самых востребованных сотрудников. Клиенты платят большие деньги за таких, как ты. За красивых мальчиков с грустными глазами. — В зале? — Хёнджин вскочил. — Вы хотите сказать, что мой парень будет... что он.. — Он будет делать то, за что ему заплатят, — Банчан щёлкнул пальцами, и в дверь тут же вошли двое мужчина в чёрной охранной форме и женщина с папкой в руках. Женщина положила на стол новую стопку бумаг. — Здесь более подробное описание ваших обязанностей. Советую прочитать, но перед этим, — он щёлкнул ещё раз, и женщина достала из папки фотографии. Минхо узнал свои фото. Сделанные скрытой камерой в их апартаментах, он выходит из душа, полотенце на бёдрах, вода стекает по груди. Он спит, раскинувшись на кровати, простыня сбилась, обнажая бедро. Он целует Хёнджина в щёку на кухне, когда тот готовил кофе. Интимные, личные, украденные моменты, которые никто не должен был видеть. — Это.. — голос Хёнджина превратился в хрип, — это незаконно. — Всё законно, — возразил Банчан. — Вы дали согласие на видеонаблюдение в апартаментах. Это было в мелком шрифте. Там же вы дали согласие на использование ваших изображений в маркетинговых целях. А что такое маркетинг, решаю я. — Вы не посмеете их опубликовать, — Минхо сам удивился, как спокойно прозвучал его голос. — Это разрушит репутацию вашего клуба. Связь с секс-торговлей не привлекает элитную клиентуру. Банчан засмеялся. Тихий, грудной смех, от которого похолодело в животе. — Умный мальчик, мне нравится, но ты упускаешь один нюанс: эти фото я не для клиентов печатаю. А для твоего отца, Ли Минхо. Пастора церкви «Благодать». Кровь отхлынула от лица парня мгновенно, оставив после себя звонкую, оглушающую пустоту. — У меня есть адрес церкви. Есть телефон отца, есть список прихожан, их рабочие телефоны, адреса электронной почты. Я могу отправить эти фото твоему отцу. Могу отправить в церковный совет. Могу отправить в корейские таблоиды. Ты представляешь заголовок, Ли Минхо? «Сын пастора — проститутка в американском борделе». Твоя мать умрёт от стыда. Твой отец потеряет паству. Твоя младшая сестра не сможет выйти замуж в приличной семье. Каждое слово было ударом кнута. Точным, выверенным, бьющим в самые уязвимые места. Хёнджин упал на колени. Минхо никогда не видел его на коленях. Гордый, своенравный Хёнджин, который ни перед кем не преклонялся, стоял на дорогом ковре и смотрел снизу вверх на человека, который разрушал их жизни. — Пожалуйста, — голос Хёнджина ломался, слезы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки, — пожалуйста, я сделаю всё, что вы скажете. Я буду работать день и ночь. Я заплачу любые деньги. Только не втягивайте его. Отпустите его. Он ни в чём не виноват, он просто поехал за мной, потому что верил мне, он... — Ты уже подписал бумаги, — перебил Банчан, не меняя позы. — И его, и свои. Твоя работа управлять клубом и следить за порядком. Ты будешь делать это хорошо, и тогда с ним ничего не случится. Ты будешь делать это плохо и его переведут в другое заведение. У меня есть клуб в Неваде. Там работают одни наркоманы. Хочешь для него такую карьеру? — Нет, — прошептал Хёнджин, уронив голову на сложенные руки. Плечи сотрясались от беззвучных рыданий. — Нет, пожалуйста, только не это. Минхо смотрел на них обоих. На Банчана неподвижного, как статуя, холодного, как лёд. На Хёнджина сломленного, раздавленного, плачущего на полу. И вдруг что-то внутри щёлкнуло. Пружина, которая сжималась все последние дни, лопнула. Он встал. Прошёл мимо охранников, не обращая на них внимания. Остановился перед Банчаном, глядя в его светлые, прозрачные глаза, и сказал: — Я буду работать. — Что? — Хёнджин поднял голову, лицо опухшее, красное, мокрое от слез. — Минхо, нет, не говори ему этого, мы найдём другой выход, мы.. — Какой выход, Хёнджин? — Минхо не обернулся к партнёру. Смотрел только на Банчана. — Посмотри на нас. Мы в чужой стране. У нас нет денег, нет связей. Есть долг в сто двадцать тысяч, который растёт каждый месяц. И есть моя семья, которую этот человек уничтожит одним письмом. Какой выход? — Мы можем сбежать... — Куда? В посольство? Скажем, что нас обманом заставили подписать контракт? Посмотри на этого человека, Хёнджин. — Минхо кивнул на Банчана. — Он не в первый раз это делает, у него всё схвачено. Если бы был хоть малейший шанс, что мы выберемся, он бы не сидел здесь так спокойно. Банчан улыбнулся. Улыбка стала чуть шире, почти одобрительной. — Ты очень умный мальчик, Ли Минхо. Мне будет жаль, если с тобой что-то случится. — Со мной ничего не случится, — ответил парень, и в голосе зазвучала сталь, которой Минхо сам в себе не знал. — Потому что я буду работать и я буду хорош в этом. Я принесу вам столько денег, что вы сами захотите, чтобы я остался. А когда долг будет выплачен, вы подпишете документы об освобождении, и мы уйдём. Ясно? Банчан потянулся к сигаре, затянулся, выпустил дым в потолок. — Ясно, — кивнул он. — Условия принимаются, но есть одно но. — Какое? — Проценты. Если вы оба будете работать хорошо, я их заморожу. Ты будешь показывать результаты — долг будет только уменьшаться. Если нет — будет расти. Это справедливо? Минхо кивнул. Руки тряслись, но голос держал ровно. — А теперь, мальчики, подпишите эти бумаги. — Банчан указал на стопку, которую принесла женщина. — Дополнительное соглашение. И завтра в восемь вечера вы оба должны быть в клубе. Хёнджин в моём кабинете, получит инструктаж. Минхо пройдёшь к стилистам. У тебя будет новый образ. Первая смена в пятницу. Хёнджин не двигался. Он всё ещё стоял на коленях, смотрел на Минхо, и в глазах его была такая бездна отчаяния, что у парня защемило сердце. — Вставай, — тихо сказал Минхо, протягивая руку. — Вставай, Хёнджин. Мы справимся. Мы команда, помнишь? — Я тебя погубил, — прошептал Хёнджин, берясь за протянутую ладонь. Пальцы были холодными, влажными от пота, и дрожали так сильно, что Минхо пришлось сжать их в кулаке, чтобы удержать. — Я должен был проверить всё лучше. Я не должен был тащить тебя сюда. Я... — Ты верил в лучшее, — перебил Минхо, поднимая парня на ноги. — Я тоже верил. Ошиблись оба, но сейчас не время для сожалений. Сейчас надо работать. Понял? Хёнджин кивнул, шмыгнув носом. Взгляд всё ещё был мутным, потерянным, но дыхание выровнялось. — Подписывайте, — повторил Банчан. — У меня ещё встреча через час. Они подписали. Ручка в руках Хёнджина оставляла дрожащие, ломаные линии. Минхо поставил подпись чётко, разборчиво, с нажимом, как будто закапывал себя в землю с закрытыми глазами. Когда дверь за Банчаном и его людьми закрылась, Хёнджин рухнул на диван, закрыл лицо руками и завыл. Не плакал, именно выл, глухо, надрывно, как раненое животное, которое не понимает, как дальше жить. Минхо сел рядом, обнял за плечи, прижал к себе. В груди было пусто и тяжело одновременно, как будто все внутренности вынули, а вместо них насыпали свинцовой дроби. — Тише, — прошептал парень в светлые, пахнущие потом и страхом волосы Хёнджина. — Тише. Всё будет хорошо. — Ничего не будет хорошо! — выкрикнул Хёнджин, отстраняясь. Глаза были красными, опухшими, в уголках губ засохла слюна. — Ты слышал, что он сказал? Ты будешь... Он хочет, чтобы ты торговал собой, Минхо. Своим телом. Своей красотой. А я буду управлять этим. Я буду смотреть, как ты исчезаешь с разными мужчинами, и не смогу ничего сделать, потому что если я попытаюсь тебя защитить, он отправит тебя в этот свой клуб для наркоманов! — Тогда не пытайся, — ответил Минхо, спокойно, ровно, глядя прямо в глаза. — Делай свою работу хорошо. Стань лучшим управляющим, какой у него был. Докажи, что нас нельзя просто так выбросить. Заработай его доверие, а я заработаю себе репутацию. Таких, как я, продают, Хёнджин, но таких, как я, и покупают. Дорого. Я буду стоить дорого. Я буду приносить доход. А когда долг уменьшится, мы поговорим с ним о новых условиях. — Ты говоришь как чёртов стратег, — Хёнджин вытер лицо рукавом толстовки. — Откуда в тебе это? Ты же просто танцор, который любил повторять за мной движения. — Потому что ты всегда был танцором, который ведёт, — Минхо коснулся ладонью щеки Хёнджина, провёл большим пальцем по скуле, стирая дорожку от слезы. — А я всегда был тем, кто подстраховывает, когда ты падаешь. Сейчас ты упал, а я держу. Потом поменяемся. — Я не хочу, чтобы ты меня держал. Я хочу, чтобы ты был в безопасности. — Мы в безопасности не будем никогда, — произнёс Минхо, и в этой фразе прозвучала такая горькая, такая взрослая мудрость, что Хёнджин снова заплакал, но уже тише, без надрыва, уткнувшись в плечо партнёра. — Но мы будем вместе, как всегда. Это единственное, что у нас есть. И это единственное, что они не смогут у нас отнять. Они просидели так до ночи. За окном Лос-Анджелес горел огнями, равнодушный и далёкий. В номере пахло табаком, слезами и страхом. А на журнальном столике лежали подписанные контракты, скрепляющие их новую жизнь, в которой не будет танцев, свободы и мечты о мировой сцене. Но будет клуб. Будут чужие руки на теле. Будут голубые линзы, скрывающие настоящий цвет глаз. Будет управляющий, который каждую ночь будет смотреть на мониторах, как тот, кого он любит больше жизни, уходит в приватные комнаты с незнакомцами. И будет чувство вины, которое со временем превратится в ревность, а ревность в созависимость, такую глубокую и токсичную, что они уже не смогут отличить любовь от ненависти, а желание защитить от желания уничтожить. Но это будет потом. А пока только два мальчика из Сеула, прижавшиеся друг к другу на диване в Лос-Анджелесе, которые только что продали свои души, и один из них шепчет: — Мы справимся, Хёнджин. Мы команда. А другой молчит, потому что команды больше нет. Есть два раба в одной клетке, и клетка слишком тесна для двоих. Но Минхо не знает этого или не хочет знать. Он просто сжимает плечо Хёнджина крепче, закрывает глаза и считает до ста, прежде чем разрешить себе заплакать. Он доходит до пятидесяти трёх. А потом сдаётся.