Wellcum

Офис «Lone Wolf Capital», день Хан Джисон метался по кабинету, как загнанный в клетку зверь. Взгляд тёмных глаз был прикован к папке, лежащей на столе из чёрного дерева, которая ещё с утра казалась спасением, а теперь превратилась в груду бесполезной макулатуры. Все юридические пути оказались отрезаны. Встречный иск парализовал расследование. Прокурор Уоллес заморозил дело до выяснения обстоятельств, а это означало недели, если не месяцы, бюрократической волокиты. Трое сотрудников «Wellcum» дали нотариально заверенные показания о «добровольной работе», и теперь любые попытки обвинить владельца клуба в нелегальной деятельности выглядели бы как клевета озлобленного конкурента. Документы, добытые с таким риском, на который пошёл Минхо, открывая сейф управляющего, теперь лежали мёртвым грузом. Их нельзя было использовать, пока не доказана нелегитимность встречных показаний. А доказать это означало бы найти тех троих, кто согласился лжесвидетельствовать, и убедить их изменить показания, но как? Как достучаться до людей, которым Банчан угрожал или посулил деньги, или запугал расправой над семьями? Как пробиться через стену страха, выстроенную годами рабства? Джисон остановился у окна и упёрся лбом в холодное стекло. Дыхание затуманило прозрачную поверхность, и мужчина закрыл глаза, пытаясь привести мысли в порядок. Перед внутренним взором стояло лицо Минхо. Оставить парня там означало предать. Ехать в клуб, врываться силой, вывозить Минхо, пока Банчан не добрался до юноши первым, этот вариант был прямым, грубым, отчаянным. Но он означал бы нарушение закона - похищение человека. Подтверждение того, что владелец фонда окончательно проиграл. И, что самое главное, он поставил бы под удар самого брюнета, если бы побег не удался, парня ждала бы расправа, ещё более страшная, чем та, что грозила сейчас. Телефон на столе завибрировал. Джисон отлепился от окна и схватил аппарат, на экране высветилось сообщение от того, о ком финансист думал последние несколько часов без перерыва: «Банчан приезжает сегодня. Не рискуй». Мужчина перечитал сообщение трижды. С каждым разом пальцы сжимали телефон всё сильнее, а костяшки становились всё белее. В висках застучала кровь, как барабанный бой перед казнью. Не рисковать? Оставить Минхо на растерзание владельцу, который узнал о краже документов и теперь будет вымещать злость на беззащитном человеке? Тому, кто умел делать больно, не оставляя синяков, и унижать, не произнося ни единого грубого слова? Немыслимо. Противно самой сути того, во что финансист верил. А что, если... Мужчина резко остановился. Идея, вспыхнувшая в сознании, была безумной, почти невыполнимой, но другого выхода не оставалось. Все законные методы исчерпаны. Оставались только незаконные, которые владелец фонда поклялся никогда не использовать после смерти Даны. Те, которые противоречили всему, что мужчина строил последние пять лет. Те, которые могли стоить карьеры, репутации, свободы. Но на другой чаше весов лежала жизнь Минхо. И это перевешивало всё. Джисон схватил телефон и набрал номер, который не использовал уже несколько лет. Номер человека, с которым когда-то работал над одним деликатным делом, что позволило «Lone Wolf Capital» выиграть тендер на поглощение сети отелей. Человека, который знал грань между законным и незаконным лучше, чем кто-либо другой. Человека, который был должен финансисту услугу, крупную, опасную, но до сих пор невостребованную. Гудок. После пятого раздался щелчок соединения. — Алло? — голос на том конце звучал удивлённо, с лёгкой хрипотцой, знакомой финансисту по давним временам. — Джисон? Это ты? Чёрт возьми, мы не общались с тех пор, как... — Майкл, — перебил мужчина, не давая старому знакомому закончить фразу. — Мне нужна твоя помощь. Пауза. Долгая, напряжённая. Слышно было, как собеседник переводит дыхание, видимо, оценивая серьёзность ситуации по голосу. Майкл Ривз, бывший аналитик АНБ, ныне частный консультант по кибербезопасности с обширными связями в федеральных структурах, знал: если Хан Джисон звонит после пяти лет молчания и начинает разговор с таких слов, дело действительно серьёзное. — Что ты задумал? — спросил Майкл, и в голосе больше не было удивления. — То, что нельзя сделать законно, но что нужно сделать, — ответил финансист. — Спасти человека. Ты со мной? Снова пауза. Затем короткий, сухой смешок: — Рассказывай. Только коротко и без деталей, которые мне лучше не знать. — Мне нужно вытащить одного человека из клуба «Wellcum». Сегодня ночью. Клуб принадлежит Кристоферу Бану. Владелец знает, что этот человек помог мне достать компромат, и сегодня вечером намеревается устроить показательную расправу. У меня есть документы, но они заморожены встречным иском. Легальных путей больше нет. — «Wellcum», — повторил Майкл, и в голосе прозвучало что-то среднее между удивлением и отвращением. — Я слышал об этом месте. Слухи ходят давно, но никто не решается тронуть Бана, слишком много связей, слишком много денег, слишком много компромата на нужных людей. И ты хочешь вытащить оттуда человека? Сегодня ночью? — Именно. — Это безумие, Джисон. Полное безумие. Ты хоть понимаешь, чем рискуешь? — Понимаю, — ответил мужчина, и голос прозвучал ровно, без тени сомнения. — Карьерой. Репутацией. Свободой. Всем, что строил последние пять лет, но я не могу его там оставить. Не после того, что он для меня сделал. Не после того, что я ему обещал. Тишина. Затем в трубке послышался тяжёлый вздох. — У тебя есть план? Или ты собираешься импровизировать? — План есть, — ответил финансист. — Но он требует твоих навыков и твоих связей. — Говори. Я слушаю. И Джисон заговорил. Быстро, чётко, без лишних деталей, только то, что Майклу нужно было знать для выполнения задачи. — Ты понимаешь, что если нас поймают, мы оба сядем? — спросил Майкл, когда мужчина закончил излагать план. — Понимаю. — И ты всё равно готов рискнуть? — Готов. Ты со мной? — Куда я денусь? Должен я тебе, помнишь? Считай, что закрываю старый счёт. Присылай координаты. Я начинаю работать. Звонок прервался. Мужчина отложил телефон и посмотрел на часы, до вечера оставалось несколько часов. Времени на подготовку почти не было.

***

Возвращение в каморку после восьмой комнаты всегда было похоже на всплытие с глубины, медленное, мучительное, с заложенными ушами и горящими лёгкими. Но сегодня даже это сравнение не работало. Сегодня Минхо не всплывал. Он полз по дну, цепляясь сломанными ногтями за острые камни, и каждый шаг давался с таким усилием, словно тело весило тонну. Коридор восточного крыла был пуст. Дневная смена закончилась, вечерняя ещё не началась, и клуб замер в том редком часе затишья, когда даже музыка звучала приглушённо. Минхо держался одной рукой за стену, пытаясь сохранить равновесие. Перед глазами всё ещё плавали разноцветные пятна, остатки действия препарата, который Банчан силой втолкнул в организм несколько часов назад. Тело болело. Мышцы ныли, запястья саднили от шёлковых шнуров, а на внутренней поверхности бёдер проступали багровые синяки, которые через несколько дней станут жёлто-фиолетовыми разводами. Но хуже всего было другое. Красные огоньки камер. Теперь, даже когда их не было перед глазами, они продолжали гореть где-то внутри черепа, вплавляясь в сетчатку, в мозг, в память. Каждая секунда унижения была зафиксирована. Каждый стон, каждый всхлип, каждая слеза. И где-то там, в частном особняке в Неваде, Кристофер Бан держал в руках жёсткий диск с записью, которая могла уничтожить не только Минхо, но и его семью. «Если твой гость снова появится в клубе, если ты хоть словом обмолвишься о том, что здесь произошло, если попытаешься сбежать или связаться с властями, фильм выйдет в сеть. И поверь, я знаю, как сделать так, чтобы его увидели все. Абсолютно все». Голос владельца всё ещё звучал в ушах, низкий, вкрадчивый, почти ласковый. Той самой лаской, которая пугала больше любых угроз. Минхо дошёл до двери своей каморки и прислонился лбом к холодному дереву. Секунда. Две. Три. Он не хотел, чтобы Мартин видел его таким. Не хотел, чтобы веснушчатый парень смотрел на него с тем же ужасом, который Минхо видел в его глазах сегодня утром, когда коллега стоял в холле с двумя другими предателями и лгал, глядя в пол. Но идти больше было некуда. Брюнет толкнул дверь и вошёл. Мартин сидел на краю кровати, сжимая в руках телефон. Пшеничные вихры, обычно торчащие во все стороны, были приглажены, парень то и дело проводил по ним ладонью, и от этого волосы становились только более непослушными. Светло-карие глаза были красными, воспалёнными, а на щеках виднелись мокрые дорожки. Он плакал. Долго и, судя по опухшим векам, безутешно. Увидев Минхо, Мартин вздрогнул. Телефон выпал из пальцев и глухо стукнулся о матрас. Глаза расширились, наполнились тем самым ужасом, которого брюнет так боялся, искренним, неподдельным, совершенно не профессиональным. — Боже мой, Лино... — прошептал парень, поднимаясь с кровати и делая шаг навстречу. — Что он с тобой сделал? Минхо хотел ответить что-то привычное «ничего», «всё в порядке», «работа такая». Но слова застревали в горле, и вместо них из груди вырвался только сдавленный, сиплый выдох. Мартин подошёл ближе. Взгляд заметался по лицу старшего коллеги, по шее, по запястьям, туда, где темнели багровые полосы от шёлковых шнуров, туда, где на скуле расплывался синяк от удара ладонью, туда, где на ключицах алели следы чужих зубов. — Он избил тебя, — голос веснушчатого парня дрогнул. — Он... что он делал? Лино, пожалуйста, скажи мне. Я должен знать. — Не должен, — голос Минхо прозвучал глухо, чужеродно, словно принадлежал кому-то другому, сломленному, пустому, лишённому жизни. — Ты ничего не должен. Это моя работа. — К чёрту работу! — Мартин почти выкрикнул эти слова, и в светло-карих глазах блеснула ярость, которую парень копил годами, но никогда не позволял себе проявлять. — Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я слепой? Я видел тебя после клиентов. Я видел тебя после Банчана. Но сегодня... сегодня всё иначе. Ты едва стоишь на ногах. У тебя кровь на губе. У тебя... Он осёкся, не в силах продолжать. Пальцы сжались в кулаки, побелели костяшки. А потом Мартин сделал то, чего Минхо не ожидал. Он заплакал снова, беззвучно, только слёзы потекли по щекам, смешиваясь с уже высохшими дорожками. — Прости меня, — прошептал парень, и голос сорвался. — Прости, прости, прости... Я должен был защитить тебя. Как ты меня защищал. А я... я предал тебя. Я струсил. Минхо смотрел на него. Внутри, под слоями боли и унижения, шевельнулось что-то похожее на сочувствие. Но сил на эмоции не было. Сил не было ни на что. — Ты сделал то, что должен был, чтобы выжить, — произнёс брюнет, и слова прозвучали почти механически, словно он повторял заученный текст. — Я не виню тебя. — А должен! — Мартин схватил за плечи, но тут же отдёрнул руки, заметив, как старший коллега поморщился от боли. — Ты должен меня ненавидеть! Ты должен орать на меня, обвинять, требовать объяснений! Почему ты не злишься?! — Потому что у меня нет сил злиться, — честно ответил Минхо. — У меня нет сил ни на что. Парень отступил на шаг. Плечи опустились, голова поникла. Он выглядел так, словно из него разом выпустили весь воздух. А потом он поднял глаза и произнёс то, что, возможно, собирался сказать с самого начала: — Я записал видео. Минхо моргнул. Слова дошли не сразу — слишком медленно работал мозг, отравленный препаратами и болью. — Что? — Видео, — повторил Мартин, и голос зазвучал твёрже, увереннее. — Для ТикТока. Рассказал правду о клубе. О Банчане. О контрактах. О том, что нас заставляют. О том, что показания, которые мы дали, были ложными. Я настроил таймер публикации. Если через 3 дня не отменю, видео увидит весь мир. Минхо смотрел на младшего товарища и чувствовал, как внутри, под слоями боли и унижения, загорается крошечный, едва заметный огонёк. Надежда, которая, казалось, умерла сегодня ночью в восьмой комнате. Но вместе с ней пришёл и страх — ледяной, парализующий, отрезвляющий. — Ты понимаешь, что ты сделал? — голос брюнета прозвучал хрипло, надтреснуто. — Если Банчан узнает... если он увидит это видео до того, как оно выйдет... — Он не увидит, — перебил Мартин. — Я был осторожен. Записывал ночью, когда все спали. Телефон всегда при мне. Никто не знает. — Хёнджин знает, — медленно произнёс Минхо, и в тёмных глазах мелькнула тревога. — Хёнджин знает всё, что происходит в этом клубе. Камеры, прослушка... Он следит за каждым. — Но не за каморками, — возразил Мартин. — Ты сам говорил, что в комнатах персонала нет прослушки. Что это наше единственное безопасное место. Я проверил. Я был осторожен. Я... — Ты не понимаешь, — перебил Минхо, и голос прозвучал так резко, что парень вздрогнул. — После того, что я сделал... после того, как я впустил Джисона в кабинет и скопировал документы... Банчан перестал доверять кому-либо. Он мог поставить прослушку везде. Даже здесь. Даже в нашей каморке. Мартин побледнел. Телефон, который он сжимал в руках, мелко задрожал. — Ты думаешь... — Я ничего не думаю, — брюнет опустился на кровать и закрыл лицо ладонями. — Я просто знаю, что этот человек всегда на шаг впереди. Всегда. И если он узнает о видео, он уничтожит тебя. Не так, как меня, хуже. Ты даже не представляешь, насколько хуже. — Но... — Не стоило этого делать, — голос Минхо прозвучал глухо, устало. — Ты хороший человек, Мартин. Ты смелый. Но смелость здесь не помогает. Она только делает больнее. Намного, намного больнее. Парень опустился на корточки перед старшим коллегой, глаза, всё ещё мокрые от слёз, смотрели с выражением, которого Минхо никогда раньше не видел. — Я не мог иначе, — произнёс Мартин тихо, но твёрдо. — Ты учил меня выживать. Ты защищал меня. Ты брал на себя самых сложных клиентов. Ты врал Хёнджину, чтобы прикрыть мои ошибки. Ты сделал для меня больше, чем кто-либо в этом мире. И я... я не мог просто сидеть и смотреть, как этот ублюдок уничтожает тебя. Я должен был что-то сделать. Хоть что-то. Минхо поднял глаза. В тёмных, настоящих глазах, которые больше не прятались за голубыми линзами, стояла странная смесь благодарности и отчаяния. — Ты рискуешь жизнью, — прошептал он. — Ради меня. Ради кого-то, кто даже не может тебя защитить. — Ты защищал меня два года, — ответил Мартин, и в голосе прозвучала та самая наивная мудрость, которая когда-то так удивила Минхо. — Теперь моя очередь. Брюнет хотел что-то ответить, но слова застревали в горле. Вместо этого он просто кивнул. Коротко. Скупо. Но в этом кивке было больше благодарности, чем в любых словах. — Три дня, — произнёс Мартин, поднимаясь. — Через три дня видео выйдет. И тогда всё изменится. Я обещаю. — Через три дня, — эхом повторил Минхо, но в голосе не было уверенности. Потому что он знал: даже завтра могло не наступить. Кабинет управляющего, часом позже Хван Хёнджин сидел перед мониторами и слушал. Наушники, плотно прилегающие к ушам, транслировали запись разговора, который состоялся в каморке персонала полчаса назад. Техники Банчана установили прослушивающие устройства во всех комнатах две недели назад, сразу после того, как владелец узнал о предательстве Лино. Микрофоны были крошечными, вмонтированными в пожарные датчики, и никто из сотрудников не подозревал об их существовании. До сегодняшнего дня записи не давали ничего полезного. Разговоры о погоде, сплетни о гостях, жалобы на еду в столовой. Ничего, что могло бы заинтересовать владельца. Но сегодня... «Я записал видео. Для ТикТока. Я рассказал правду о клубе. О Банчане. О контрактах. О том, что нас заставляют». Хёнджин закрыл глаза и прижал ладони к лицу. Сердце колотилось где-то в горле, а в висках стучала кровь, как барабанный бой перед казнью. Мартин. Мальчишка с веснушками и пшеничными вихрами, собирался уничтожить всё — клуб, Банчана, самого Хёнджина. И ради чего? Ради Минхо. Ради человека, который даже не просил о помощи. Управляющий снял наушники и откинулся в кресле. Перед ним стоял выбор. Доложить Банчану и подписать смертный приговор не только Мартину, но и Минхо. Потому что владелец не стал бы разбираться, кто виноват больше, а кто меньше. Для него существовало лишь одно правило: предателей наказывают. Или промолчать. Скрыть запись. Дать видео выйти в сеть и надеяться, что это приведёт к краху империи, а не к гибели всех, кто в ней заперт. «Я должен защитить его, — прошептал внутренний голос. — Я должен защитить Минхо. Чего бы это ни стоило». Хёнджин потянулся к клавиатуре и уже собирался удалить запись, когда дверь кабинета распахнулась. На пороге стоял Банчан. Владелец клуба вошёл без стука, как всегда, как входил в любое помещение, которое считал своим. — Добрый вечер, Хван, — произнёс мужчина, и голос прозвучал низко, вкрадчиво. — Ты выглядишь так, словно увидел призрака. Что случилось? — Ничего, сэр, — управляющий попытался выровнять голос, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели от напряжения. — Просто устал. Много работы. — Работа — это хорошо, — Банчан приблизился к столу и бросил взгляд на мониторы. — Что ты слушаешь? — Ничего важного. Обычные разговоры персонала. — Вот как? — владелец приподнял бровь, и в голосе проскользнула та самая интонация, которая означала: я знаю больше, чем говорю. — А мне показалось, что я услышал знакомый голос. Дай-ка прослушать. Хёнджин замер. Кровь отлила от лица, оставив после себя звонкую, оглушающую пустоту. Пальцы, застывшие над клавиатурой, дрожали так сильно, что он не мог нажать ни одной кнопки. — Я... это не... — Дай прослушать, — повторил Банчан, и на этот раз голос прозвучал жёстче, с той самой сталью, которая не терпела возражений. — Сейчас. Управляющий понял, что выбора нет. Он медленно, словно во сне, надел наушники на голову владельца и включил запись. Секунда. Две. Три. Лицо Банчана не изменилось, ни один мускул не дрогнул. Только холодные, прозрачные глаза стали ещё холоднее, ещё прозрачнее, превратившись в два куска льда, в которых не отражалось ничего, ни гнева, ни удивления, ни разочарования. Только пустота, которая пугала больше любых эмоций. Когда запись закончилась, владелец снял наушники и аккуратно положил их на стол. — Значит, видео, — произнёс мужчина, и голос прозвучал задумчиво, почти меланхолично. — Мальчишка решил стать героем, как мило. Как трогательно и как... глупо. — Сэр, я... — начал было Хёнджин, но осёкся под ледяным взглядом. — Что? — Банчан приподнял бровь. — Хотел скрыть это от меня? Управляющий молчал. Губы дрожали, пальцы, вцепившиеся в край стола, побелели. Казалось, ещё немного и он рухнет на колени, как тогда, три года назад, в апартаментах. — Не утруждайся, — Банчан отмахнулся, заметив его состояние. — Я не буду тебя наказывать, по крайней мере, не сейчас. Ты мне ещё нужен. — Нет, — прошептал Хёнджин, и голос сорвался. — Нет, пожалуйста, только не это. — Тогда слушай внимательно. — Владелец выпрямился и одёрнул пиджак. — Видео мальчишки должно быть выложено. Но не так, как он планировал. Я сделаю из этого компромата... другой продукт. Более полезный для меня и более разрушительный для тех, кто попытается мне противостоять. Ты понял? — Что вы собираетесь делать? — То, что я делаю лучше всего, — Банчан усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Управлять информацией. А теперь иди, займись делами. Владелец развернулся и вышел из кабинета, оставив управляющего одного — раздавленного, уничтоженного, утонувшего в собственной вине. Сутки спустя Видео появилось в сети ранним утром. Сначала никто не понял, что происходит. Просто в ленте рекомендаций ТикТока начал всплывать ролик — парень с веснушками и пшеничными вихрами, бледный, испуганный, но говорящий чётко и ясно: «Меня зовут Мартин Эдвардс. Мне двадцать три года. Я приехал в США из Таиланда и попал в долговое рабство». Но что-то было не так. Банчан не стал удалять видео. Он не стал блокировать публикацию. Вместо этого он сделал то, что умел лучше всего, — изменил контекст. Через несколько часов после выхода ролика в сети начали появляться комментарии. Странные комментарии. «Очередной фейк». «Пиар-ход». «Я видел этого парня в клубе, он работает там добровольно и получает огромные чаевые». «Вы что, не знаете, что это за место? Это элитный клуб, туда мечтают попасть». Фейковые аккаунты, нанятые людьми владельца, работали без устали. Они разжигали сомнения, сеяли недоверие, создавали впечатление, что Мартин лжец, который хочет прославиться за чужой счёт. А затем Банчан нанёс главный удар. Он опубликовал «документальный фильм». Снятый в восьмой комнате, в котором Минхо, затуманенный препаратами, лишённый воли, раздавленный, выглядел не жертвой, а добровольным участником. Владелец обрезал всё, что указывало бы на принуждение: не было ни шёлковых шнуров на запястьях, ни крупных планов слёз, ни сжатых в мольбе губ. Только «счастливый» парень, который якобы наслаждался процессом. И зрители поверили. За первые сутки видео просмотрело десять тысяч человек. Десять тысяч пар глаз, жадно впивавшихся в каждую деталь чужого унижения. Тысячи комментариев, грязных, пошлых, унизительных. «Вот это тело. Я б ему вдул». «Шлюха. Сам напросился». «А он ничего так. Сколько за ночь берёт?» «Симпатичный. Я бы заплатил». «Падший ангел. Красивый и грязный». Мир увидел не жертву. Мир увидел «падшего ангела» красивого, доступного, добровольно раздвигающего ноги перед камерой. И никто не задавался вопросом, что скрывалось за кадром. Никто не спрашивал, был ли этот парень свободен в своём выборе. Никто не замечал следов от шёлковых шнуров, потому что их не было видно, Банчан позаботился об этом. Минхо узнал о видео от Мартина. Веснушчатый парень ворвался в каморку с телефоном в руках. Лицо было белым как мел, а в светло-карих глазах стояло выражение, которого Минхо никогда раньше не видел, смесь ужаса, вины и полного, абсолютного отчаяния. — Он выложил его, — прошептал Мартин, протягивая телефон. Брюнет взял аппарат и посмотрел на экран. Там, в окне плеера, двигался он сам — затуманенный, сломленный, униженный. Губы шептали что-то грязное, бёдра двигались в ритме, заданном хозяином, а камера фиксировала каждое движение крупным планом, без цензуры. Комментарии под видео пестрели вульгарными шутками, мерзкими предложениями и похотливыми смайлами. Минхо пролистывал их, не вчитываясь, но отдельные слова впивались в сознание, как осколки стекла: «шлюха», «сам напросился», «я б ему вставил», «сколько стоит ночь с таким красавчиком?». — Десять тысяч, — прошептал он, и голос прозвучал чужим, глухим, лишённым эмоций. — Десять тысяч просмотров за сутки. — Лино... — Мартин шагнул ближе, но остановился, не зная, что делать. — Я... я не думал, что он так сделает. Я думал, что моё видео... — Твоё видео ничего бы не изменило, — перебил Минхо, и в голосе не было ни гнева, ни обиды. Только бесконечная, выматывающая усталость. — Он всегда на шаг впереди. Всегда. Я же говорил тебе. Он отдал телефон обратно и медленно, словно через силу, опустился на кровать. Ноги не держали. Руки дрожали. Перед глазами всё ещё стояли красные огоньки камер и улыбающееся лицо Банчана. — Что теперь? — спросил Мартин, и голос прозвучал по-детски беспомощно. — Теперь ничего, — ответил Минхо, закрывая глаза. — Теперь уже ничего не изменить. Офис «Lone Wolf Capital», тем же утром Джисон увидел видео в семь утра. Он сидел за столом из чёрного дерева и просматривал утренние сводки, когда на экране всплыло уведомление от Майкла. Короткое, сухое: «Открой ссылку. Это важно». Финансист кликнул по линку и замер. На экране, в бордовом полумраке, двигался Минхо. Губы шептали грязные слова, бёдра двигались в ритме, а глаза смотрели в камеру с выражением, от которого у мужчины перехватило дыхание. В этом взгляде не было ни желания, ни страсти. Только пустота. — Господи, — прошептал Джисон, и пальцы сжали край стола с такой силой, что костяшки побелели. — Господи, что он с тобой сделал. Телефон завибрировал. Сообщение от Майкла: «Видео выложено через фейковый аккаунт. Невозможно отследить источник. Десять тысяч просмотров за сутки. Комментарии — дерьмо. Что будем делать?» Финансист не ответил сразу. Он всё ещё смотрел на экран, чувствуя, как внутри разливается ледяная, парализующая ярость. Банчан сделал это. Не просто записал унижение Минхо — он опубликовал его. Выставил на потеху толпе. Превратил человека, которого Джисон любил, в товар для потребления. — Майкл, — произнёс мужчина, нажимая кнопку быстрого набора. — Поднимай всех. Юристов, пиарщиков, аналитиков. Я хочу, чтобы это видео исчезло из сети. Полностью. Все копии, все репосты, все зеркала. Сколько бы это ни стоило. — Это невозможно, — голос аналитика звучал устало, но твёрдо. — Видео разошлось слишком широко. Мы можем подать жалобы на нарушение авторских прав, можем надавить на платформы, но полностью удалить его из сети... на это уйдут недели. А у нас их нет. — Значит, сделай так, чтобы у нас было время, — отрезал Джисон. — Я плачу тебе не за то, чтобы ты говорил, что невозможно. Я плачу тебе за то, чтобы ты находил решения. — Есть одно, — Майкл замялся, подбирая слова. — Но оно тебе не понравится. — Говори. — Мы можем опубликовать видео Мартина. То, которое он записал до того, как Банчан всё переиграл. Оно уже есть в сети, но его заглушили фейковыми комментариями. Если мы продвинем через наши каналы, если подключим прессу и блогеров, если создадим информационную волну... мы сможем изменить нарратив. Показать, что Минхо жертвой. Что его заставили. Что это было преступление, а не порно. — Делай, — коротко ответил финансист. — Все ресурсы в твоём распоряжении. — И ещё, — добавил Майкл, понижая голос. — Ты должен связаться с Минхо. Он сейчас один. И, судя по тому, что я видел в комментариях, ему нужна поддержка. Настоящая. — Я знаю, — Джисон отключил звонок и посмотрел на часы. «Душа моей души». Дана подарила ему эти часы, веря, что он станет человеком, который способен на поступки, а не только на сделки. Сейчас был именно такой момент. Он набрал номер, который выучил наизусть за последние недели. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Голосовая почта. — Минхо, — произнёс мужчина, и голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Знаю, что тебе кажется, будто весь мир против тебя. Но это не так. Я с тобой. Слышишь? Я с тобой, и я не отступлю. Мы удалим это видео. Мы докажем, что это было преступление. Мы уничтожим Банчана. Просто держись. Пожалуйста, держись. Он отключил звонок и откинулся в кресле. Впереди была война — информационная, юридическая, личная. И он не имел права проиграть. «Wellcum», каморка Минхо, двумя часами позже Телефон завибрировал, высвечивая новое сообщение. Минхо не хотел смотреть. Он лежал на кровати, свернувшись калачиком, и чувствовал, как дрожат руки мелкой, противной дрожью, которую невозможно было унять. Но любопытство, или, возможно, остатки надежды, заставили разблокировать экран. Сообщение было от Джисона. Голосовое. Короткое — всего пара секунд. Брюнет нажал кнопку воспроизведения и поднёс телефон к уху. Голос был тёплым, уверенным, с той самой хрипотцой, от которой у Минхо всегда подгибались колени. Но сейчас эта хрипотца звучала иначе. В ней искренняя, неподдельная боль за человека, который стал жертвой чужой жестокости. Парень прослушал сообщение трижды. С каждым разом пальцы сжимали телефон всё сильнее, а костяшки становились всё белее. А потом он отложил аппарат и закрыл лицо ладонями. Дрожь в конечностях стала сильнее. Она поднималась от пальцев к запястьям, от запястий к плечам, от плеч к груди, пока всё тело не начало неконтролируемо трястись. Минхо прижал колени к груди и попытался дышать глубже, медленнее, но воздух застревал где-то в горле, не желая проходить дальше. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке. Видео. Десять тысяч просмотров. Комментарии. Родители. Сестра. Церковь «Благодать». Прихожане. Соседи. Друзья семьи. Дошло ли видео до них? Видели ли они, как их сын, их брат, их гордость, раздвигает ноги перед камерой? Читали ли комментарии — грязные, пошлые, унизительные? Плакала ли мать, молившаяся за первенца каждое воскресенье? Позвонил ли кто-то отцу и сказал: «Пастор Ли, вы знаете, чем занимается ваш сын в Америке?» Минхо захныкал — тихо, жалобно, по-детски. Слёз не было, но вместо них пришла постоянная, изматывающая, высасывающая последние силы, дрожь. Он не мог работать. Не мог стоять у барной стойки с дежурной улыбкой. Не мог уводить гостей в приватные комнаты и делать вид, что всё в порядке. Каждый раз, когда кто-то прикасался к нему даже случайно, даже взглядом, дрожь усиливалась, а перед глазами вставали красные огоньки камер и улыбающееся лицо Банчана. Хёнджин заметил это. Он не сказал ни слова — просто перевёл Лино на дневные смены, где было меньше гостей и меньше прикосновений. Но даже это не помогало. Даже в пустом холле, даже в тишине каморки дрожь не проходила. Она стала частью Минхо — такой же неотъемлемой, как тёмные круги под глазами и багровые полосы на запястьях. Два дня спустя. Офис «Lone Wolf Capital» Информационная война набирала обороты. Майкл и его команда работали круглосуточно. Жалобы на нарушение авторских прав уходили на платформы десятками. Юристы фонда готовили иски о клевете и вторжении в частную жизнь. Пресс-релизы, разосланные в ведущие новостные агентства, привлекли внимание журналистов, почуявших запах сенсации. Видео Мартина, продвинутое через платные каналы, начало набирать просмотры, медленно, но верно. Но видео Банчана всё ещё было в сети. И каждый час его просматривали тысячи новых зрителей. — Мы не успеваем, — произнёс Майкл, откидываясь в кресле и потирая воспалённые от недосыпа глаза. — У него слишком много ресурсов. Фейковые аккаунты, бот-сети, нанятые комментаторы. Он топит нас в грязи, и общественное мнение склоняется в его пользу. Люди видят не жертву, а «падшего ангела». Им нравится эта история. Она удобная. Она не требует сочувствия. — Тогда надо изменить историю, — ответил Джисон, не поднимая головы от экрана. — И у нас есть только один способ это сделать. — Какой? — Минхо должен рассказать правду. Сам. Своим голосом. Майкл поморщился. — Ты понимаешь, что это значит? Если он выступит публично, его лицо будет ассоциироваться с этим видео навсегда. Он никогда не сможет просто исчезнуть и забыть. Каждый, кто увидит его на улице, будет знать, что он, тот самый парень из порно. Ты готов взять на себя такую ответственность? — Я готов дать ему выбор, — ответил финансист, и в голосе прозвучала сталь. — Чего у него не было последние три года. «Wellcum», каморка Минхо, той же ночью Джисон приехал в клуб в полночь. Он вошёл не через главный вход — Майкл взломал систему безопасности и отключил камеры в восточном крыле на пятнадцать минут, ровно столько, сколько потребуется, чтобы добраться до каморки персонала и вывести Минхо. Хёнджин, измученный бессонницей и виной, не заметил ничего или, возможно, сделал вид, что не заметил. В конце концов, он всё ещё надеялся, что кто-то другой сделает то, на что у него самого не хватало смелости. Дверь каморки открылась без стука. Минхо сидел на кровати, прижав колени к груди, и даже не повернул головы. Он знал, кто пришёл, — запах сандала и геля для душа выдал гостя раньше, чем тот успел произнести хоть слово. — Уходи, — прошептал брюнет, и голос прозвучал глухо, безжизненно. — Если Банчан узнает, что ты здесь, он опубликует видео снова. Или сделает что-то хуже. Он всегда делает хуже. — Он не узнает, — ответил Джисон, присаживаясь на корточки перед парнем. — Камеры отключены. Охрана нейтрализована. У нас есть пятнадцать минут. А потом мы уедем отсюда. — Куда? — Минхо поднял глаза, и в тёмных, настоящих зрачках стояла такая безысходность, что у мужчины защемило сердце. — Куда я могу уехать? Везде, где я появлюсь, меня будут узнавать. Ты видел комментарии? Это теперь я. Мне некуда бежать. — Ко мне, — просто ответил Джисон. — На время, пока мы решаем проблемы. Дрожь, которая стала постоянным состоянием Минхо за последние двое суток, усилилась. Плечи затряслись, пальцы, сжимавшие край одеяла, побелели. Но голос, когда парень заговорил, прозвучал почти равнодушно: — Ты не понимаешь. Это не решается. Это никогда не решится. Я навсегда останусь этим человеком из видео. Даже если Банчана арестуют. Даже если клуб закроют. Даже если все копии удалят. Память останется. Люди будут помнить. — Пусть помнят, — Джисон поднялся и протянул руку. — Пусть помнят что угодно. Но пусть они также помнят, что ты нашёл в себе силы рассказать правду. Что ты не сломался. Что ты выстоял. Минхо посмотрел на протянутую ладонь. Тёплую, уверенную, с тонкими белыми шрамами на костяшках. Эта рука никогда не причиняла ему боли. Ни разу, и сейчас она терпеливо ждала. — Я не знаю, смогу ли, — прошептал парень. — Я буду рядом, — ответил Джисон. — Всё время. Минхо закрыл глаза. Тело протестовало против любого движения, любого решения, любого шага в неизвестность. Но где-то там, на самом дне пустоты, ещё теплился крошечный, едва заметный огонёк. Надежда или её остатки. Он взял протянутую ладонь и поднялся с кровати. Квартира Джисона, Санта-Моника, двумя часами позже Дорога до дома прошла в молчании. Минхо сидел на пассажирском сиденье, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрел, как мимо проплывают огни ночного Лос-Анджелеса. Дрожь в конечностях не проходила, но в присутствии Джисона она становилась чуть слабее, как будто одно лишь нахождение рядом с этим человеком давало крошечную передышку. Квартира встретила их тишиной и запахом свежесваренного кофе. Джисон усадил парня на диван, укутал пледом и сделал горячий чай. Брюнет взял чашку в дрожащие руки и сделал глоток. Тепло разлилось по телу, и на мгновение, всего на одно короткое мгновение, дрожь отступила. — Ты должен позвонить родителям. Слова упали в тишину, как камни в воду, тяжело, с глухим всплеском. Минхо поднял глаза и посмотрел на Джисона. В тёмных зрачках мелькнуло что-то похожее на панику. — Нет, — прошептал он. — Нет, я не могу. Если они ещё не видели видео... если оно не дошло до Сеула... зачем мне самому сообщать им об этом? Зачем разрушать их жизни? — Потому что они могут увидеть видео в любой момент, — ответил финансист, и голос прозвучал мягко, но твёрдо. — И что будет хуже: если они узнают правду от тебя, или если кто-то пришлёт им ссылку с комментарием «посмотрите, чем ваш сын занимается в Америке»? Минхо зажмурился. Перед глазами встала картина: отец, открывает утреннюю почту и видит письмо от незнакомого адресата. Мать, молившаяся за первенца каждое воскресенье, нажимает на ссылку и видит... видит его. Своего сына. Раздетого. Униженного. Сломленного. — Я не смогу, — прошептал он, и голос сорвался. — Я не смогу сказать им. Это убьёт их. — Это не убьёт их, — Джисон опустился на диван рядом с парнем и взял его ладонь в свою. — Твои родители сильнее, чем ты думаешь. Они ждали тебя три года. Они молились за тебя три года. Они заслуживают знать правду. Не ту, которую им может показать Банчан, а настоящую. Твою. — А если они отвернутся от меня? — голос брюнета дрогнул. — Если они скажут, что я опозорил семью? Что я должен был умереть, но не стать... таким? — Тогда они не те родители, которых ты заслуживаешь, — ответил мужчина, сжимая его ладонь крепче. — Но я так не думаю. Я думаю, они любят тебя. И я думаю, что любовь сильнее стыда. Сильнее страха. Сильнее всего, что Банчан может сделать. Минхо долго молчал. Дрожь в конечностях то усиливалась, то ослабевала, а в голове крутились десятки мыслей, одна страшнее другой. Но где-то там, под слоями страха и стыда, теплилась крошечная искра надежды. Та самая, которую зажгла когда-то Кристина, сказав: «Ты сильнее, чем думаешь». Та самая, которую поддержал Мартин, записав своё видео. Та самая, которую сейчас держал в своих руках Джисон, никогда не причинявших боли. — Дай мне телефон, — произнёс парень наконец, и голос прозвучал хрипло, надтреснуто, но твёрдо. — Я позвоню.

***

Телефон в доме пастора Ли зазвонил в седьмом часу вечера. Госпожа Ли, мать Минхо, мыла посуду после ужина, когда услышала мелодию, старую, знакомую, ту, которую муж поставил на входящие звонки из Америки. Она вытерла руки полотенцем и взяла трубку. — Алло? На том конце провода молчали. Секунда. Две. Три. Затем раздался голос, хриплый, дрожащий, почти сломленный: — Мама... это я. Госпожа Ли прижала ладонь к губам. Ноги подкосились, и она опустилась на стул, стоявший у кухонного стола. Три года. Три года она ждала этого звонка. Три года каждое воскресенье ставила свечку в церкви и молилась, чтобы её сын был жив, здоров, счастлив. — Сынок, — прошептала она, и слёзы потекли по щекам. — Сынок, это ты? Как ты? Где ты? Мы так скучаем... — Мама... — голос Минхо сорвался, и она услышала, как он плачет, так, как плакал в детстве, когда боялся темноты. — Мам, мне нужно сказать тебе... тебе и папе... кое-что. Кое-что страшное. Пожалуйста, позови папу. — Что случилось? — тревога сжала сердце госпожи Ли ледяной рукой. — С тобой всё в порядке? Ты ранен? Ты в больнице? — Позови папу, — повторил Минхо, и в голосе прозвучала такая мука, что мать не стала больше спрашивать. Она позвала мужа. Пастор Ли вошёл в кухню, вытирая руки после работы в саду, и взял трубку. Лицо его было спокойным, тем самым пасторским спокойствием, которое он выработал за десятилетия служения. Но в глазах, тёмных и глубоких, как у сына, таилась тревога. — Сын, — произнёс он, и голос прозвучал низко, сдержанно, с той интонацией, которую Минхо помнил с детства. — Мы слушаем тебя. И тогда парень заговорил. Он рассказал всё. Начал с Сеула, с того дня, когда Хёнджин получил сообщение от скаута «Golden Star Entertainment». Рассказал о перелёте, об апартаментах, о контракте, который оказался не контрактом, а долговой распиской. О шантаже фотографиями, сделанными скрытой камерой. Об угрозах перевести в Неваду. О клубе «Wellcum». О клиентах. О Банчане — холодном, расчётливом, жестоком. О Хёнджине — сломленном, пьющем, истеричном. О Мартине, который записал видео, пытаясь спасти старшего товарища. О Джисоне — человеке, который пришёл в клуб как враг, но стал единственной опорой. Он говорил долго, час, может быть, два. Голос то срывался на шёпот, то прерывался рыданиями, то снова набирал силу. Дрожь в конечностях не проходила, и Джисон, сидевший рядом, держал за руку, молча поддерживая. Когда Минхо дошёл до видео, до камер в восьмой комнате, до препарата, до того, как видео выложили в сеть и как десять тысяч человек просмотрели его, оставив грязные комментарии, он замолчал. Дыхание сбилось, слова застряли в горле, и наступила невыносимая тишина. — Я знаю, что опозорил вас, — прошептал парень, и голос прозвучал сломленно, глухо. — Я знаю, что вы, наверное, не захотите больше называть меня сыном. Я всё понимаю. Просто... просто я хотел, чтобы вы услышали правду от меня. Не от чужих людей. Не из письма со ссылкой. От меня. Я... я люблю вас. Простите меня. Он уже хотел положить трубку, когда услышал голос отца. — Ли Минхо. Не «сын». Полное имя. Так, как пастор Ли обращался к прихожанам, когда хотел сказать что-то важное, что-то, что должно было запомниться навсегда. — Ли Минхо, — повторил отец, и голос прозвучал твёрдо, но в нём дрожала та самая нота, которая выдавала глубоко запрятанные слёзы. — Ты сказал, что опозорил нас, но я скажу тебе, что такое позор. Позор — это когда человек причиняет зло другим. Позор — это когда человек лжёт, ворует, убивает. Позор — это то, что сделал с тобой этот человек, но ты... ты не сделал ничего постыдного. Ты стал жертвой. Ты делал то, что тебя заставляли делать, чтобы выжить. Чтобы защитить нас. Ты три года терпел ад, чтобы мы не пострадали. И это, сын мой, не позор. Это... — голос пастора дрогнул, но он справился с собой, — это самая большая любовь, которую человек может проявить к своей семье. Минхо замер. Трубка дрожала в руке, слёзы текли по щекам, смешиваясь с потом и остатками растёкшейся туши. Он хотел что-то сказать, но слова застревали в горле, и вместо них из груди вырвался только сдавленный, надрывный всхлип. — Ты мой сын, — продолжил пастор Ли, и теперь голос звучал мягче, теплее, с той самой интонацией, которую Минхо помнил с детства, когда отец читал ему сказки перед сном. — Ты всегда был моим сыном и всегда будешь. И твоя мать... — он сделал паузу, и парень услышал, как на заднем плане мать плачет, как плакала всегда, когда не хотела, чтобы дети видели её слёзы, — твоя мать тоже говорит, что ты навсегда наш сын. Никакое видео этого не изменит. Никакие комментарии этого не изменят. Никто и ничто не отнимет тебя у нас. — Папа... — прошептал Минхо, и голос сорвался. — Мы любим тебя, — сказал пастор Ли, и это прозвучало как благословение, как молитва, как обещание, которое никогда не будет нарушено. — Мы с мамой любим тебя больше жизни. И мы будем ждать. Сколько бы ни потребовалось времени, мы будем ждать, когда ты вернёшься домой. Минхо разрыдался. Это были не те слёзы от унижения и боли, и не те, которые он проливал в объятиях Хёнджина в первые месяцы работы — от отчаяния и страха. Это были слёзы облегчения. Искупления. Три года он носил в себе страх — липкий, удушливый, парализующий страх перед тем, что родители узнают правду и отвернутся от него. Этот страх был его тюрьмой, клеткой, проклятьем. И теперь, услышав голос отца, сказавшего «ты мой сын», он почувствовал, как стены этой тюрьмы дают трещину. — Спасибо, — прошептал парень, давясь слезами. — Спасибо, папа. Спасибо, мама. Я... я вернусь. Обещаю. Когда-нибудь я вернусь домой. — Мы будем ждать, — повторила мать, взяв трубку у мужа. — Мы будем ждать, сынок. Береги себя. Пожалуйста, береги себя. — Обещаю, — ответил Минхо, и это слово прозвучало как клятва. Разговор прервался. Короткие гудки заметались по квартире, как испуганные птицы. Джисон, сидевший рядом всё это время, не произнёс ни слова. Он просто притянул парня ближе и обнял. Ладонь опустилась на затылок, вторая легла на поясницу, и Минхо, уткнувшись лицом в мужскую грудь, заплакал снова, но теперь эти слёзы были другими. — Всё будет хорошо, — прошептал Джисон, гладя его по волосам. — Ты слышишь? Всё будет хорошо. За окнами занимался рассвет. Где-то там, в Сеуле, двое пожилых людей стояли на коленях в маленькой церкви и молились, не за спасение души, а за то, чтобы их сын был жив и чтобы когда-нибудь вернулся домой. А в квартире с панорамными окнами, двое мужчин сидели на диване, прижавшись друг к другу, и чувствовали, как медленно, неумолимо, неизбежно мир начинает меняться. Война ещё не была окончена. Видео всё ещё висело в сети, и его просматривали тысячи новых зрителей. Банчан всё ещё был на свободе, и его власть казалась непоколебимой. Но в этот момент, здесь и сейчас, это не имело значения. Потому что любовь, настоящая, безусловная, выдержавшая испытание временем и расстоянием, оказалась сильнее стыда. Сильнее страха. Сильнее всего, что Кристофер Бан мог когда-либо создать.