Wellcum

Офис «Lone Wolf Capital», утро решающего дня Офисное кресло, обычно удобное и податливое, теперь казалось орудием пытки, каждый позвонок ныл, а шея затекла так, что любое движение отдавалось тупой болью в затылке. Но мужчина не позволял себе отвлекаться на физический дискомфорт. Слишком многое стояло на кону. Слишком близко подобрался враг. Слишком дорог стал человек, ради которого всё это затевалось. Юристы «Lone Wolf Capital» завершили подготовку иска ровно в четыре утра. Пять адвокатов, работавших посменно последние трое суток, выложили на стол перед боссом плод своих усилий, пухлую папку, в которой каждый лист был пропитан потом, кофеином и отчаянием. Договоры с логотипом «Golden Star Entertainment», финансовые отчёты, вскрывающие схему отмывания денег через сеть подставных фирм. Списки «сотрудников» с указанием сумм долга, колонки цифр, за каждой из которых стояла искалеченная судьба. Графики платежей, записи о переводах на офшорные счета, свидетельства бывших работников, тех, кто успел вырваться и согласился дать показания. Финансист лично проверил каждый документ. Каждую ссылку на финансовые нарушения. Каждую копию договоров, добытых в сейфе управляющего с риском для жизни, не собственной, а того, кто стоял на стрёме в полумраке коридора, прислушиваясь к шагам охраны. Того, ради кого всё это затевалось. Минхо. Имя вспыхнуло в сознании, как сигнальная ракета, и Джисон на мгновение прикрыл глаза. Где сейчас этот парень? Что делает? Спит ли в своей крошечной каморке, скрутившись калачиком на узкой кровати? Или стоит у барной стойки, помешивая трубочкой безалкогольный коктейль, и ждёт новостей, которые должны были стать спасительными, но пока что оставались лишь грудой бумаги на столе финансиста? Пакет был готов. Оставалось только передать федеральному прокурору Уоллесу, с которым у владельца фонда была назначена встреча в одиннадцать утра. Ещё четыре часа и механизм правосудия придёт в движение. Ещё четыре часа и Банчан получит ордер на арест. Ещё четыре часа и Минхо станет свободным человеком. В семь часов зазвонил телефон. На городской аппарат, номер которого знали только избранные: юристы, ассистент Минхёк, прокурор Уоллес. Джисон снял трубку после второго гудка. Номер на дисплее был незнакомым, и сердце, измученное недосыпом и тревогой, пропустило удар. — Мистер Хан? — голос на том конце звучал напряжённо, с той особой интонацией, которая бывает у людей, вынужденных сообщать плохие новости. — Это Томпсон из офиса прокурора. Я помощник Уоллеса. Мы встречались на предварительных слушаниях. — Помню, — ответил мужчина, и собственный голос показался ему чужим. — Что-то случилось? Встреча в силе? — Встреча отменяется. Всего два коротких слова, но они ударили сильнее, чем любой физический удар. Джисон почувствовал, как воздух в кабинете стал плотнее, тяжелее, словно кто-то разом выкачал из помещения весь кислород. — Что вы сказали? — пальцы сжали трубку до хруста пластика. — По какой причине? — Поступил встречный иск от адвокатов Кристофера Бана, — голос Томпсона звучал устало, словно помощник прокурора сам не верил в то, что говорил, но вынужден был озвучивать официальную позицию. — Адвокаты обвиняют вас в клевете, незаконном сборе информации, вмешательстве в частную жизнь и нарушении коммерческой тайны. Они предоставили суду документы, согласно которым все сотрудники «Wellcum» работают по официальным контрактам, а долговая система — это форма добровольной бонусной программы. Прокурор Уоллес временно заморозил расследование до выяснения обстоятельств. Мы ничего не можем сделать, пока не проверим встречную информацию. Владелец фонда слушал, не перебивая. Каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — Но у меня есть документы, — произнёс он наконец, голос прозвучал ровно, хотя внутри всё клокотало. — Финансовые отчёты за три года. Списки сотрудников с суммами задолженностей. Записи о переводах на счета в офшорных юрисдикциях. Эти люди, — он перевёл дыхание, пытаясь сохранить самообладание, — эти сволочи держат людей в рабстве. У них отбирают паспорта. Им угрожают расправой над семьями. Их заставляют заниматься проституцией под угрозой перевода в клуб в Неваде. У меня есть доказательства. Веские. Неопровержимые. — Я понимаю ваше негодование, сэр, — в голосе помощника прокурора прозвучало искреннее сочувствие, смешанное с профессиональным бессилием. — Но у мистера Бана есть нотариально заверенные показания трёх сотрудников, которые утверждают, что никакого принуждения нет. Что они работают добровольно и условия их устраивают. Пока эти показания не будут оспорены, мы не можем возобновить дело. Таков закон. Трое сотрудников. Трое предателей. Трое сломленных, запуганных или подкупленных людей, одним росчерком пера перечеркнувших всё, ради чего Минхо рисковал жизнью. — Кто именно? — спросил Джисон, чувствуя, как внутри разливается ледяная пустота. — Кто дал показания? — Двое женщин и один мужчина, — Томпсон зашуршал бумагами. — Ева Родригес, хостес. Мартин Эдвардс, сотрудник зала. И София Новак, старший администратор. Финансист закрыл глаза. София. Девушка, которая давно выплатила долг и осталась работать добровольно, получая бешеные проценты с клиентов. У неё был дом в пригороде, новая машина и полное отсутствие моральных принципов, когда дело касалось выгоды. Её предательство было объяснимо — мерзко, цинично, но объяснимо. Ева. Рыжеволосая хостес, которая всегда казалась весёлой и беззаботной, но чьи глаза выдавали глубоко запрятанный страх. Её позиция была шаткой, достаточно было одной угрозы перевода в Неваду, чтобы сломать волю и заставить подписать любые бумаги. И Мартин. Двадцатитрёхлетний парень с пшеничными вихрами и россыпью веснушек на переносице. Тот, который восхищался старшим коллегой и называл его хорошим человеком. Тот, который, казалось, был единственным, кто не сломался в этой клетке. Его предательство ранило больнее всего, не потому что Джисон знал парня лично, они едва обменялись парой фраз за всё время. А потому что Минхо в него верил. Защищал. И теперь этот самый коллега одним росчерком пера перечеркнул все жертвы, принесённые ради него. — Я понял, — произнёс мужчина, и голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Спасибо за звонок, Томпсон. Держите меня в курсе. — Непременно, сэр. И... мне жаль. Правда жаль. Разговор прервался. Короткие гудки заметались по кабинету, как испуганные птицы. Джисон медленно, очень медленно опустил трубку на рычаг. Палец задержался на холодном пластике, словно не желая отпускать последнюю связь с реальностью. Затем мужчина откинулся в кресле и посмотрел на папку с иском, которая лежала перед ним на столе. Ещё час назад эти бумаги казались спасением, тщательно собранные, выверенные, подкреплённые неопровержимыми доказательствами. Теперь они превратились в груду бесполезной макулатуры. Банчан переиграл. Пока владелец фонда собирал компромат, пока втирался в доверие к управляющему, пока рисковал жизнью Минхо, проникая в кабинет, Кристофер Бан готовил встречный удар. За одну ночь, предшествовавшую решающему дню, юристы владельца клуба подготовили встречный иск. За несколько часов запугали или подкупили троих сотрудников, которые согласились дать ложные показания. И теперь любые попытки обвинить хозяина «Wellcum» в нелегальной деятельности выглядели бы как клевета озлобленного конкурента, проигравшего корпоративную войну. Надо предупредить Минхо. Эта мысль вспыхнула в сознании, как аварийный сигнал. Джисон схватил телефон и набрал номер, на который отправил уже три сообщения за последние полчаса. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Голосовая почта. Мужчина набрал снова. И снова без ответа. Телефон парня молчал. Сообщение «Будь быстрее», отправленные из каморки, осталось без продолжения. «Будь быстрее». Минхо умолял поторопиться, чувствуя, что кольцо сжимается. И теперь тот, кому была адресована эта мольба, сидел в своём кабинете глядя на груду бесполезных бумаг, и понимал: он не успел. Проиграл. Подвёл. Битва была окончена, не успев начаться. «Wellcum», главный холл, тем же утром Сон не принёс облегчения. Минхо проснулся с гудящей головой и неприятным, липким осадком на душе. Всю ночь парня мучили кошмары — обрывочные, бессвязные, сотканные из воспоминаний о восьмой комнате, о холодных пальцах Банчана на шее, о шёлковых шнурах, впивающихся в запястья. Несколько раз брюнет просыпался в холодном поту, прислушиваясь к звукам за дверью, не идёт ли кто? Не стучат ли? Не зовут ли в кабинет управляющего для очередного допроса с пристрастием? Но в коридоре было тихо. Только музыка, приглушённая расстоянием, доносилась из главного зала, клуб жил своей ночной жизнью, равнодушный к страхам человека, который лежал в каморке для персонала и считал трещины на потолке. Теперь, при дневном свете, тревога никуда не ушла. Она затаилась где-то под ложечкой, свернувшись тугим, холодным комком, и ждала только повода, чтобы вырваться наружу. Минхо потянулся к старенькому телефону, спрятанному под матрасом. Экран засветился, высвечивая одно непрочитанное сообщение. От Джисона. Парень открыл его и замер. «Встреча отменена. Банчан подготовил встречный иск. Показания трёх сотрудников. Я пока ничего не могу сделать». Всего пара коротких предложения, но в них уместилось крушение всех надежд, которые брюнет лелеял последние недели. Встреча с прокурором, которая должна была стать началом конца для Кристофера Бана, отменена. Финансист, обещавший вытащить парня из этой дыры, расписывается в собственном бессилии. И трое сотрудников — трое! дали показания против правды. Против справедливости. Против самого Минхо. Кто эти трое? Ева, с которой брюнет делился сплетнями у барной стойки? София, которая давно выплатила долг и осталась работать за процент, цинично улыбаясь при мысли о чужих страданиях? Или... Мартин? Сердце пропустило удар. Мартин, который вчера вечером стучал в дверь каморки и шёпотом сообщал о приходе Джисона, который всегда улыбался, открыто, по-детски, с неизменной готовностью подставить плечо. Тот самый, который говорил: «Ты хороший человек, Лино. Просто ты забыл об этом». Неужели этот парень — предатель? Неужели улыбка была маской, а добрые слова — прикрытием? Минхо перечитал сообщение трижды, словно надеясь, что буквы изменятся, что смысл окажется иным, что всё это — ошибка, недоразумение, дурной сон. Но буквы оставались прежними. Смысл убийственным. Реальность неумолимой. Брюнет поднялся с кровати, натянул рабочую форму и вышел в коридор. Ноги несли его привычным маршрутом. Клуб просыпался. Дневная смена ещё не началась, но персонал уже готовился к вечеру: бармен протирал бокалы, уборщики чистили ковры, Ева проверяла кружевные комплекты. И вот главный холл. Минхо переступил порог и замер. У барной стойки, скрестив руки на груди, стоял Хван Хёнджин. Управляющий улыбался той самой улыбкой, от которой кровь стыла в жилах: губы растянуты ровно настолько, чтобы выглядеть дружелюбно, но глаза оставались холодными, как лёд на зимнем озере. Светлые волосы, обычно убранные в небрежный пучок, сегодня были зачёсаны назад и блестели в янтарном свете. Водолазка сидела идеально, без единой складки. Никаких следов вчерашней истерики. Никаких признаков бессонной ночи. Только ледяная, отточенная, профессиональная жестокость. Рядом со светловолосым стояли трое. Ева, её лицо было бледным, напряжённым, а пальцы нервно теребили край шёлкового халата. На губах играла заученная улыбка, «дежурная номер три», которую девушка использовала для особо требовательных гостей. София выглядела спокойной, даже слишком спокойной. Вглазах не было ни страха, ни сожаления, ни тени стыда. Только холодный, расчётливый профессионализм. И Мартин. Веснушчатый парень стоял чуть поодаль, опустив голову. Пшеничные вихры, обычно торчащие во все стороны, были приглажены, а рубашка застёгнута на все пуговицы — непривычно аккуратно для человека, который всегда ходил с расстёгнутым воротом. Но самым страшным было не это. Светло-карие, всегда лучившиеся теплотой и любопытством, сейчас они смотрели в пол — затравленно, испуганно, избегая любого контакта. Парень выглядел так, словно его сейчас стошнит. — Доброе утро, Лино, — произнёс Хёнджин, голос прозвучал почти ласково. — У нас хорошие новости. Владелец лично поблагодарил троих сотрудников, которые подтвердили, что работают здесь абсолютно добровольно и не имеют никаких претензий к условиям труда. Правда, Мартин? Коллега дёрнулся, как от удара. Пальцы, сжимавшие край рубашки, побелели от напряжения. Губы задрожали, но голос, когда парень заговорил, прозвучал неестественно ровно, словно заученный текст, который повторяли десятки раз перед зеркалом: — Да, сэр. Я дал показания. Здесь хорошие условия, никакого принуждения нет. Я работаю здесь добровольно и всем доволен. Каждое слово падало, как камень в бездонную пропасть. Минхо смотрел на младшего товарища и чувствовал, как внутри что-то обрывается, тонкая нить, связывающая парня с верой в людей, в дружбу, в преданность. Но не предательство ранило сильнее всего. Понимание. Мартин не предавал. Его заставили. Запугали. Пригрозили тем же, чем когда-то угрожали самому Минхо, семьёй, оставшейся в Таиланде или переводом в Неваду, в клуб, где работали одни наркоманы и откуда никто не возвращался. Или просто объяснили доходчиво, с помощью кулаков и шёлковых шнуров, что бывает с теми, кто отказывается подписывать бумаги. И теперь этот мальчик, почти ребёнок, стоял перед старшим коллегой и лгал, глядя в пол, потому что не мог вынести взгляда человека, который когда-то защитил его от буйного клиента. — Поздравляю, — безэмоционально произнёс Минхо. — Рад, что у вас всё так хорошо. Управляющий улыбнулся шире. Сделал шаг вперёд, оказываясь почти вплотную к брюнету. Запах дорогого парфюма и виски ударил в ноздри, и парень сглотнул, борясь с подступающей тошнотой. — Кстати, о хорошем, — произнёс светловолосый, понижая голос до интимного, почти непристойного шёпота. — Банчан приезжает сегодня вечером. Он хочет поговорить с тобой лично. Сказал, что у него есть к тебе особый разговор. О твоём госте. О твоих... контактах с внешним миром. О том, как ты впускал посторонних в кабинет, пока управляющий отсутствовал. Минхо замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Значит, владелец знал о визите Джисона в кабинет. Знал о скопированных документах. И теперь собирался лично допросить предателя. — Надеюсь, ты готов, — добавил Хёнджин, с интонацией, которая означала: пощады не будет. Парень сглотнул, но лицо осталось спокойным. — Я всегда готов, — ответил Минхо, глядя прямо в глаза управляющего. — Ты же знаешь. Светловолосый усмехнулся и отступил, давая пройти. — Тогда иди. Вечером у тебя важная встреча. Парень развернулся и направился в восточное крыло. Шаги гулко отдавались в тишине. За спиной он слышал, как София что-то тихо сказала Еве, как хихикнула рыжеволосая, нервно, испуганно. Но Мартин молчал. Ни слова. Ни звука. И только когда брюнет скрылся за поворотом, веснушчатый парень поднял глаза и посмотрел вслед старшему товарищу. В глазах стояли слёзы, злые, отчаянные, полные такого искреннего, такого безысходного стыда, что любой, кто увидел бы этот взгляд, понял: предательство было вынужденным. Но от этого не менее горьким. Каморка Минхо, получасом позже Минхо сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене. Телефон, спрятанный под матрасом, молчал. Никаких новых сообщений. Никаких пропущенных вызовов. Тишина. Брюнет закрыл глаза и попытался дышать глубже, медленнее, но воздух застревал где-то в груди, не желая проходить дальше. Мысли метались, как испуганные птицы в клетке. Джисон не успел. Встречный иск остановил расследование. Владелец клуба знает о краже документов и сегодня вечером намеревается лично допросить виновного. Выживет ли парень после этого допроса? Возможно. Банчан не захочет терять ценного сотрудника, приносящего доход? Возможно. Но что-то подсказывало Минхо, что на этот раз владельцу будет мало простого наказания. Слишком много поставлено на карту. Слишком серьёзно предательство. «Я хочу свалить из этой дыры, — прошептал брюнет, повторяя собственные слова, сказанные Джисону несколько дней назад. — Любой ценой». Какой именно? Ценой собственной жизни? Ценой свободы? Ценой жизни родителей, которые до сих пор не знали, где их сын и чем он занимается? Родители. Эта мысль обожгла так сильно, что Минхо вздрогнул. Если Банчан узнал о краже документов, если понял, что компромат ушёл на сторону, что помешает ему выполнить старую угрозу? Ту самую, которой хозяин запугал парня три года назад, заставив подписать контракт. Фотографии. Видео. Нет. Нет, этого не случится. Только не это. Парень сжал кулаки. Костяшки побелели, ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы следов. Он должен был верить. Должен был цепляться за надежду, даже если она казалась призрачной, иррациональной, почти безумной. Верить в то, что Джисон успеет. Что найдёт выход. Что спасёт его, не из клуба, так из лап Банчана. Что не даст владельцу уничтожить семью. Телефон молчал. Минхо закрыл лицо ладонями и замер. Где-то за стеной играла музыка, клуб готовился к вечерней смене, и никто из посетителей не знал, что в крошечной каморке для персонала сидит на полу человек, чья жизнь висит на волоске. Человек, который поставил на кон всё, что имел, и теперь мог лишь ждать и молиться всем богам, чтобы финансист оказался быстрее, умнее, удачливее. «Пожалуйста, — беззвучно шевельнулись губы. — Пожалуйста, будь быстрее. Пожалуйста, спаси их. Пожалуйста, спаси меня».

***

Ожидание было хуже любой пытки. Минхо сидел в своей каморке, прижав колени к груди, и считал минуты. Старенький телефон, спрятанный под матрасом, показывал шесть вечера. Через час, максимум два, за ним придут. Охрана или Хёнджин. Или сам Банчан, что было бы хуже всего. Владелец любил приходить лично, когда дело касалось наказания. Любил смотреть в глаза жертве, прежде чем нанести удар. Любил растягивать момент, смаковать его, как дорогое вино. Парень перебирал в памяти всё, что знал о восьмой комнате. Каждый раз это было испытанием, унизительным, болезненным, выматывающим, но никогда ещё Минхо не входил в ту комнату, зная, что хозяин осведомлён о предательстве. Что сделает Банчан? Изобьёт до полусмерти? Пройдётся по телу инструментами из своего арсенала, оставляя синяки и ссадины? Или, может быть, проявит «милосердие», которым однажды уже одарил парня, заставив его кончить против воли и возненавидеть себя за это? Вопросы множились, наслаивались один на другой, и каждый был страшнее предыдущего. Ясно было одно: пощады не будет. Слишком многое стояло на кону. Слишком серьёзным было предательство, кража документов, слив информации конкуренту, встречный иск, который едва не разрушил империю Кристофера Бана. «Только бы не убили, — прошептал Минхо, закрывая глаза и прижимаясь щекой к холодной стене. — Господи, пожалуйста, только бы не убили. Пусть делают что угодно. Пусть калечат, унижают, но только не убивают. Потому что если я умру, Джисон не переживёт. И родители не узнают правды. И Мартин... Мартин будет винить себя до конца жизни». В дверь постучали. Минхо вздрогнул. Сердце пропустило удар, потом ещё один. Ладони мгновенно вспотели, а дыхание сбилось, став частым и поверхностным. Парень поднялся, поправил рабочую форму и открыл дверь. На пороге стоял Хёнджин. Управляющий выглядел... странно. Никакой истерики, красных глаз, никакого запаха виски. Только холодная, отточенная, профессиональная жестокость, застывшая в чертах бледного лица. — Пора, — произнёс светловолосый коротко. — Владелец ждёт. Не заставляй его терять время. Брюнет кивнул и вышел в коридор. Ноги двигались автоматически, словно чужие. Каждый шаг отдавался эхом в тишине восточного крыла. Мимо барной стойки, где Ева провожала парня испуганным, сочувственным взглядом. Мимо Мартина, который стоял у стены, вцепившись пальцами в край рубашки, и смотрел в пол, не в силах поднять глаза. — Сюда, — Хёнджин остановился у двери с номером восемь и толкнул её. Дальше Минхо пошёл один.

***

Восьмая комната встретила приглушённым бордовым светом и запахом лаванды, смешанным с чем-то металлическим, возможно, страхом, который въелся в стены за годы существования этого места. Парень переступил порог и замер, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Ничего не изменилось: те же стеллажи с инструментами, те же шёлковые шнуры, аккуратно свёрнутые и разложенные по размерам, те же прищепки, вибраторы, кольца. И та же огромная кровать в центре, застеленная алым шёлком. Но сегодня было и кое-что новое. Камеры. Минхо заметил их не сразу. Маленькие, чёрные, закреплённые на штативах в четырёх углах комнаты. Объективы смотрели на кровать, на устройство с ремнями, на участок пола перед кроватью, где был расстелен кусок чёрной ткани с разложенными на нём предметами. Красные огоньки горели, запись уже шла. И в центре этого кошмара, в кожаном кресле с высокой спинкой, сидел Кристофер Бан. Владелец клуба выглядел как всегда безупречно. Банчан не сказал ни слова. Просто сидел и смотрел. И от этого молчания Минхо стало по-настоящему страшно. Парень замер у двери. Дыхание перехватило буквально, физически. Воздух застрял где-то в горле, отказываясь проходить дальше, и на пару бесконечных секунд брюнет просто перестал дышать. Глаза расширились, наполнились влагой, которая появлялась всегда, когда организм переставал справляться с уровнем стресса. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, а ноги стали ватными, непослушными, словно чужими. — Проходи, — произнёс Банчан наконец, голос прозвучал вкрадчиво, как у диктора, записывающего рекламу дорогого виски. — Не стой в дверях. Ты здесь не впервые. Минхо сглотнул и заставил себя сдвинуться с места. Каждый шаг давался с усилием, словно воздух вокруг сгустился в патоку. Парень прошёл в центр комнаты и остановился в нескольких метрах от кресла, не зная, куда деть руки, куда смотреть, как стоять. — Ближе, — скомандовал мужчина, не повышая голоса. — Я хочу видеть твои глаза, которые так понравились твоему гостю. Хану Джисону. Владельцу инвестиционного фонда. Моему конкуренту. Подойди ближе, Лино. Я не кусаюсь, по крайней мере, пока. Брюнет сделал шаг. Ещё один. И ещё. Теперь его отделяло от хозяина не больше метра. Банчан поднялся из кресла. Движение было медленным, почти церемонным, владелец никуда не спешил и приблизился вплотную, Минхо почувствовал, как сердце проваливается куда-то в пятки. Холодные пальцы коснулись лица парня. Кончики скользнули по скуле, очертили линию челюсти, задержались на подбородке, приподнимая, заставляя смотреть прямо в светлые, прозрачные глаза. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но в нём чувствовалась такая власть, такая абсолютная, ничем не ограниченная власть, что Минхо захотелось зажмуриться, провалиться сквозь пол, исчезнуть. — Знаешь, Лино, — произнёс владелец, голос прозвучал задумчиво, почти меланхолично, — ты меня разочаровал. Я столько в тебя вложил: три года обучения, лучшие клиенты, дополнительные привилегии. А ты... предал меня. Помог моему врагу, впустил в кабинет управляющего. Открыл сейф, код от которого, как я полагаю, ты знал с самого начала. И скопировал документы, которые едва не разрушили мой бизнес. Пальцы сжались на подбородке чуть сильнее, не до боли, но достаточно, чтобы напомнить: сопротивление бесполезно. Минхо сглотнул, и кадык дёрнулся под чужой хваткой. — Я не... — начал было брюнет, но осёкся. А что он мог сказать? Что не делал этого? Бессмысленно. Владелец знал правду. Отрицание только разозлило бы его сильнее. — Не что? — Банчан приподнял бровь, изображая вежливый интерес. — Не думал, что я узнаю? Или, может быть, надеялся, что твой финансовый покровитель успеет спрятать тебя раньше, чем я доберусь до правды? — Мужчина усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли тепла. — Не успел. Никто не успевает. Я всегда узнаю. Всегда нахожу. Всегда наказываю. Это вопрос времени и метода. И сегодня, мой дорогой мальчик, я собираюсь продемонстрировать тебе один из моих любимых методов. Я долго думал, что с тобой сделать. Взвешивал варианты и знаешь, какой вывод сделал? Парень не ответил. Губы дрожали, а в тёмных глазах стояли слёзы и сейчас вырвались наружу, не подчиняясь никакому контролю. — Я не буду тебя убивать, — произнёс Банчан, почти ласково. — И калечить не буду, по крайней мере, не так, как ты, вероятно, ожидаешь. Твоё лицо, твоё тело — это актив. Товар. Я вложил в тебя слишком много, чтобы портить. Нет. Я придумал кое-что получше. Владелец отпустил подбородок Минхо и сделал шаг назад. Обошёл парня по кругу, медленно, как хищник, который не спешит нападать, потому что знает: добыча никуда не денется. — Я сниму документальный фильм, — продолжил мужчина, и голос зазвучал с той самой интонацией, с которой успешные продюсеры презентуют свои проекты инвесторам. — О тебе. О бедном, несчастном мальчике, который приехал в Америку за мечтой, а нашёл лишь боль и унижение. С трагичным концом, разумеется метафорическим. В главной роли — Ли Минхо. Сценарий — сама жизнь. Операторская работа — моя. Камеры уже включены, если ты не заметил. Минхо перевёл взгляд на штативы в углах комнаты. Красные огоньки горели, каждая секунда происходящего фиксировалась и сохранялась где-то на жёстком диске, чтобы потом быть использованной против него. — Ты ведь понимаешь, что это значит? — Банчан снова приблизился, губы оказались у самого уха парня. Голос понизился до шёпота — интимного, почти непристойного. — Всё, что произойдёт здесь сегодня, будет записано. А потом, когда материал будет готов, я разошлю его не только твоим родителям. Я выложу в общедоступную сеть, на специализированные ресурсы, для таких... ценителей, которых в Азии, поверь мне, достаточно много. Знаешь, сколько они готовы платить за эксклюзивный контент с красивым азиатским мальчиком? О, они оценят твои старания. По достоинству оценят. Парень вздрогнул всем телом. Слова ударили под дых, выбивая воздух из лёгких. Перед глазами поплыли красные круги, а колени подкосились. Если бы не стена за спиной, Минхо, наверное, рухнул бы на пол прямо там. Документальный фильм для сети. Родители увидят. Отец — пастор, который верил в целомудрие и грех, увидит, как сын раздвигает ноги перед камерой. Мать, молившаяся за первенца каждое воскресенье, увидит. Сестра, которая, должно быть, уже выросла и стала совсем взрослой, увидит. И не только они. Весь мир. Каждый, у кого есть доступ в интернет. — Нет, — прошептал Минхо, голос сорвался. — Пожалуйста не надо. Я сделаю всё, что вы скажете. Я отработаю долг. Я никогда больше не свяжусь с Джисоном. Только не это. Только не выкладывайте в сеть. Мои родители... они не переживут. — Твои родители, — повторил Банчан, растягивая слова, словно пробуя их на вкус. — должны были подумать об этом прежде, чем воспитывать сына, который кусает руку кормящего. Но не переживай. Я дам тебе шанс. Один. Единственный. Если будешь хорошо себя вести, если сделаешь всё, что я скажу, если отработаешь этот вечер так, как никогда раньше, возможно, я передумаю насчёт публикации. Оставлю фильм для личного архива. Буду пересматривать на досуге, вспоминать, каким ты был послушным. Идёт? Минхо хотел ответить, хотел сказать «да», но слова застревали в горле, и вместо этого из груди вырвался только сдавленный всхлип. Слёзы текли по щекам. — Вот и славно, — произнёс владелец и, резким движением выхватив из внутреннего кармана пиджака руку, зажал лицо парня ладонью. Минхо не успел среагировать. Рот и нос накрыла чужая ладонь, холодная, сухая, пахнущая бергамотом и табаком. В нос ударил запах химии, и брюнет поперхнулся, закашлялся, попытался отдёрнуть голову, но Банчан держал крепко, не давая вырваться. На языке появился горький привкус, а в горло потекло что-то порошкообразное, противное, вызывающее мгновенное онемение слизистой. — Что... — прохрипел парень, вырываясь. — Что это?! — Стимулятор, — ответил мужчина, убирая руку и вытирая пальцы белоснежным платком. — Совсем лёгкий. Не переживай, от одного раза ничего критического не случится. Никакого привыкания, никаких последствий. Просто поможет тебе расслабиться и получить удовольствие от процесса. Ты же хочешь получить удовольствие, Лино? Сделать фильм более... естественным? — Я не хочу! — выкрикнул Минхо, и голос сорвался на фальцет. — Я не хочу подсаживаться на синтетику! Вы не можете... — Могу, — перебил Банчан, холодно, безжалостно. — Я всё могу. Ты, кажется, ещё не усвоил этот урок, но я терпелив, поэтому повторю. Сегодня ты примешь этот препарат и сделаешь всё, что я скажу. Отказы не принимаются, но если ты начнешь отпираться - я просто переведу тебя в Неваду, где работают наркоманы. Где сотрудники сидят на синтетике и готовы на всё ради дозы. Где твоё красивое лицо и податливое тело очень быстро превратятся в отработанный материал. Хочешь такую карьеру? Парень замер. Слова ударили наотмашь, и перед глазами встала картина, которой его пугали три года назад. Клуб в Неваде. Наркоманы. Бесконечный конвейер из клиентов, для которых не существуют никакие правила и границы. Никакой Кристины, которая утешит. Никакого Мартина, который поддержит. Никакого Джисона, который попытается спасти. Только бесконечная, беспросветная тьма. — Вот так-то лучше, — произнёс Банчан, заметив, что сопротивление сломлено. — А теперь, поскольку препарат скоро начнёт действовать, давай перейдём к делу. Владелец схватил парня за волосы и грубо стащил вниз, на пол, туда, где был расстелен чёрный кусок ткани. Минхо вскрикнул от неожиданной боли и попытался упереться руками, но хватка была железной. Колени ударились о пол, а перед глазами предстали предметы, разложенные на ткани: фаллоимитаторы разных размеров, вибраторы, кольца, прищепки, шёлковые шнуры. Никакой смазки. Никакой подготовки. Только холодный силикон и стекло, готовые войти в неподготовленное тело. — Ты же не думал, что я буду нежным? — поинтересовался мужчина, отпуская волосы парня и отходя к одной из камер. — После всего, что ты сделал? После того, как ты впустил моего врага в мой кабинет? После того, как скопировал мои документы? Нет, мой дорогой. Сегодня ты будешь отрабатывать. И не так, как ты привык, с подготовкой, с лаской, с уважением к твоим границам. Сегодня ты будешь делать то, что я скажу. Так, как я скажу и с теми предметами, которые я выберу. Банчан взял в руки камеру, одну из тех, что стояла на штативе, и навёл объектив на парня. — Начнём с простого, — произнёс владелец, голос зазвучал с той самой интонацией, которую используют режиссёры, давая указания актёрам. — Возьми тот, что слева. Маленький, изогнутый. Да, этот. И вставь в себя, без смазки. Я хочу видеть, как тебе больно. Хочу запечатлеть каждую эмоцию крупным планом. Минхо замер. Пальцы, протянувшиеся к фаллоимитатору, дрожали. Внутренности скрутило от ужаса и отвращения, но выбора не было. За спиной маячила Невада. Впереди камера, которая фиксировала каждое движение. И где-то там, в голове, начинал действовать препарат, странное, чуждое ощущение, словно сознание постепенно отделялось от тела, становясь наблюдателем, а не участником. Парень взял предмет. Холодный силикон обжёг пальцы, без подготовки, без единого шанса на милосердие, Минхо развёл колени и начал вводить инородный предмет в себя. Боль пронзила тело, острая, режущая, невыносимая. Из глаз брызнули слёзы, а из горла вырвался сдавленный вскрик. Но Банчан только улыбнулся и подошёл ближе, наводя объектив на лицо жертвы, ловя каждую гримасу, каждую слезинку, каждую секунду мучения. — Продолжай, — скомандовал мужчина. — Двигайся. Я хочу видеть, как ты насаживаешься. Медленно, с чувством. Это же фильм, в конце концов. Зритель должен поверить, что тебе нравится. И Минхо продолжил, потому что где-то там, в глубине души, ещё теплилась надежда, что если он выдержит всё это, если сделает всё, что скажет хозяин, может быть, родители никогда не увидят этот фильм. Может быть, Джисон успеет. Может быть, случится чудо. Боль постепенно отступала, не потому что становилось легче, потому что препарат начинал действовать в полную силу. Сознание заволакивало туманом, а тело переставало слушаться. Движения становились механическими, ритмичными, почти автоматическими. Бёдра качались в такт внутреннему ритму, а перед глазами плыли разноцветные пятна. Боль превратилась в странное, извращённое ощущение, не удовольствие, но что-то близкое к нему. Что-то, от чего хотелось выть и смеяться одновременно. — Вот так, — донёсся откуда-то издалека голос владельца. — Уже лучше. Теперь остановись и посмотри в камеру. Минхо замер. Глаза, затуманенные препаратом, с трудом сфокусировались на объективе. Банчан стоял рядом, держа камеру в одной руке, а второй схватил парня за подбородок, заставляя поднять лицо. — Сейчас ты сделаешь кое-что ещё, — произнёс мужчина, и голос прозвучал так, словно он объяснял правила игры. — Расстегни мне ширинку и приступай к работе. Я хочу, чтобы каждая секунда была запечатлена. Чтобы зритель видел, как ты стараешься. Как ты хочешь и как ты любишь своё дело. Брюнет посмотрел вниз, на брюки владельца, и внутри что-то перевернулось. Отвращение. Страх. Унижение. Но вместе с ними странное, навязанное препаратом возбуждение, которое путало мысли и заставляло тело действовать вопреки разуму. Пальцы потянулись к ремню, но замерли на полпути. Минхо сжал челюсти, зубы сомкнулись с такой силой, что заныли дёсны. Нет. Этого он делать не будет. — Ах, вот как, — Банчан усмехнулся, и в следующую секунду ладонь обрушилась на щёку парня. Шлепок получился громким, хлёстким, почти унизительным в своей обыденности. Голова дёрнулась в сторону, а на коже расцвело алое пятно. Прежде чем брюнет успел опомниться, последовал второй удар по другой щеке. Третий. Четвёртый. Размеренные, просчитанные, безжалостные. Не для того, чтобы покалечить, для того, чтобы сломать волю, показать: сопротивление бесполезно. Чтобы заставить подчиниться. И Минхо подчинился. Губы раскрылись, впуская чужую плоть. Сознание, затуманенное препаратом, уже не контролировало происходящее, тело действовало само, ведомое инстинктами и страхом. Голова задвигалась в ритме, заданном хозяином, а камера фиксировала каждое движение крупным планом, без цензуры. — Молодец, — произнёс Банчан, и в голосе прозвучало искреннее, почти отеческое одобрение. — Очень хорошо. А теперь — продолжай, но с аккомпанементом. Палец мужчины нажал кнопку на маленьком чёрном пульте, который Минхо не заметил раньше. В ту же секунду внутри парня проснулся вибратор, который он ввёл в себя по приказу хозяина. Вибрация была мощной, пульсирующей, задевала какие-то точки, заставляла тело выгибаться, а из горла вырываться стоны, которые невозможно было подавить. — Не сдерживайся, — посоветовал владелец, продолжая снимать. — Твои стоны — это часть саундтрека. Зритель должен слышать, как тебе хорошо. Даже если на самом деле это не так. Минхо пытался держаться. Сжимал зубы до скрежета, закусывал губу до крови, впивался ногтями в собственные бёдра, всё что угодно, лишь бы не дать этим проклятым звукам вырваться наружу, но препарат делал своё дело. Мышцы расслаблялись, контроль ослабевал, и вскоре первые стоны прорвались сквозь плотно сжатые губы. А потом всё смешалось. Сознание, затуманенное стимуляторами, окончательно отделилось от тела. Минхо перестал отдавать себе отчёт в том, что делает. Руки сами тянулись к владельцу, губы шептали что-то бессвязное, грязное, то, что парень ненавидел в себе и что так любили клиенты. Тело требовало, извивалось, умоляло и Банчан, довольно улыбаясь, потакал этому требованию, не забывая фиксировать каждую секунду на камеру. Оставшуюся часть вечера Минхо помнил обрывками. Вот он стоит на коленях, упираясь ладонями в пол, а сзади двигается мужчина, не забывая комментировать происходящее для «зрителей». Вот парень сидит верхом на владельце, запрокинув голову, и сам задаёт ритм, не в силах остановиться. Вот брюнет лежит на алых простынях, раскинув руки, и смотрит в потолок пустыми, ничего не выражающими глазами, пока камера фиксирует каждую деталь его унижения. Вот владелец наклоняется к лицу Минхо, шепчет что-то, то ли угрозы, то ли похвалу, и оставляет на шее, плечах, ключицах тёмные метки. Те самые засосы, которые когда-то так радовали парня, когда их оставлял другой человек. Теперь они были знаками собственности. Клеймом. Доказательством того, кому на самом деле принадлежит это тело. Когда всё закончилось, Банчан выключил камеры. Аккуратно, одну за другой, так же методично, как включал. Сложил оборудование в сумку у двери. Поправил пиджак, одёрнул манжеты, пригладил серебристые виски. Минхо лежал на кровати, тело болело не так, как после обычной смены, а иначе, глубже. Мышцы ныли, запястья саднили от шёлковых шнуров, которые никуда не делись, а на внутренней поверхности бёдер красовались синяки. Сознание то прояснялось, то снова заволакивалось туманом, препарат ещё не до конца выветрился из организма. Владелец подошёл к парню и опустился на корточки. Тонкие пальцы коснулись мокрой от слёз щеки, почти нежно, почти ласково. Той самой лаской, которая пугала больше любых угроз. — Ты отлично справился, — произнёс Банчан, и голос прозвучал буднично, словно речь шла о хорошо выполненной работе. — Превосходный материал. Думаю, фильм получится... захватывающим. Если, конечно, я решу его опубликовать. Но это зависит от твоего дальнейшего поведения. Минхо не ответил, даже не пошевелился. Просто лежал, глядя в одну точку, и чувствовал, как внутри разрастается пустота, которая появляется, когда всё, что можно было выжать из человека, уже выжато до последней капли. — Я оставлю тебя ненадолго, — продолжил мужчина, поднимаясь. — Отдохни. Приведи себя в порядок. Завтра у тебя выходной — я распорядился. А послезавтра жду на смену как обычно и помни: если твой гость снова появится в клубе, если ты хоть словом обмолвишься о том, что здесь произошло, если попытаешься сбежать или связаться с властями — фильм выйдет в сеть. И поверь, я знаю, как сделать так, чтобы его увидели все. Абсолютно все. Дверь открылась и закрылась. Минхо остался один. Абсолютно, оглушительно один в этой жуткой бордовой комнате, пропахшей сексом, страхом и лавандой. Камеры были выключены, но красные огоньки всё ещё мерещились перед глазами, словно призраки, которые никогда не исчезнут. На полу валялись использованные игрушки. На алых простынях темнели пятна. А на теле парня, на шее, плечах, ключицах, бёдрах, распускались багровые метки. Брюнет попытался подняться, но ноги не слушались. Тогда парень просто перевернулся на бок, свернулся калачиком, прижав колени к груди, и замер. Мысли путались, наслаивались одна на другую, образуя плотный, удушливый кокон. Отвращение. Страх. Стыд. И где-то на самом дне, куда Минхо боялся заглядывать, тёмное, постыдное, пульсирующее возбуждение, которое не желало уходить, подпитанное препаратами и унижением. Слёз не было. Они закончились ещё там, в середине процесса, когда камера ловила крупным планом каждую гримасу, каждый стон, каждую секунду падения. Теперь внутри была только пустота и одна-единственная, отчаянная мысль, которая пульсировала в мозгу, как открытая рана: «Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это закончится. Пусть кто-нибудь придёт и спасёт меня. Пусть это будет последний раз». Но ответом была только тишина и запах лаванды. Красные огоньки камер, которые всё ещё мерещились перед глазами, даже когда их уже не было в комнате.