Провода

      В обоюдном молчании они сидели на диване. Перед глазами все те же стеллаж, коробки, отклеивающиеся обои. За окном — одинокий гул машин и безлюдные улицы. В воздухе снуют невысказанные слова и мысли.       Никто не решался заговорить первым — не о чем: все не то, все лишнее. И в момент, когда тишина стала ощущаться почти физически, Грейс отсутствующе произносит:       — Я хотела разобрать все вещи с момента переезда сюда. Но руки не доходили.       Леон прослеживает за ее взглядом, — смотрит на стопку из трех-четырех особо крупных коробок, загромоздивших угол.       — Не было желания.       Грейс закидывает обе ноги на диван и меланхолично кладет голову на колени. Кеннеди смотрит сквозь вещи куда-то вперед.       — Понимаю. После работы вообще ничем заниматься не хочется.       Эшкрофт краем глаза зрит на соседа, не поворачивая головы, чтоб не заметил, но молчит. Сказал ли он так специально, либо ее слова для него слишком туманны. Единственное, на чем Грейс сейчас делала акцент в своих головных заметках, — Леон не вытрясывал из нее душу. Словно ничего не произошло и вообще это типичный понедельник. Но одновременно с этим что-то внутри бесилось — резкие перепады настроения уже давно вошли в норму. Одну часть ее раздражало игнорирование со стороны Кеннеди, его завуалированные фразочки, попытки вывести разговор в «нормальное» русло «нормальных людей», а не психически больного суицидника и психически больного ветерана, хотя оба понимали, что все далеко не так. «Либо дай мне наконец повеситься, либо называй вещи своими именами!..» — кричал голос. Разве она допускала у себя мысли о будущей жизни?.. «Тц, нет. Я все решила, и мое решение неизменно». Но Леон продолжал находиться рядом. Не уходил.       — У тебя есть увлечения?       Грейс обработала вопрос не сразу, все еще пребывая в обществе своих мыслей.       — А?.. Увлечения?       — Ну да. Простые хобби. Ну, там… Чтение, рисование.       Хобби.       Чем она увлекается? Что за неуместный вопрос? Нашел время… «Не ожидала, что Леон Кеннеди — любитель потрепаться. В нашу прошлую встречу он был менее многословен».       И все-таки в голове запустился процесс вспоминания. С задержками, огрехами, но запустился.       — Я… — потупилась она, растерявшись в ответах. — Не особо чем-то занималась.       Леон повернулся к ней в пол-оборота.       — Даже самое незначительное.       «Чем я увлекалась? За последние несколько лет абсолютно ни чем. В юности… Учеба, поиск подработок. Не помню ничего».       Но в голове само собой нарисовалось квадратное шахматное поле. И фигурка коня в ее пальцах. И… лицо. Мамы? Кого-то еще? Она играла в шахматы. До определенного возраста ей действительно нравилась эта игра. Но потом интерес поугас, пока жизненные заботы его в конец не добили. Сколько лет назад это было? Восемь? Десять? Увлечением то это и назвать нельзя… Но Грейс все же сказала:       — Я играла в шахматы.       Этого хватило, чтобы в Леоне возникла искра любопытства.       — Ого. Долго играла?       — Так. Года три.       — Прилично. — Он помолчал, задумавшись, а после спросил: — У тебя есть они?       Грейс с ответом не спешила.       Есть. Лежат. В коробках, к которым не притрагивалась уже сколько лет. Она не могла от них избавиться, не могла их вскрыть. Пустить в новую квартиру ее присутствие. Они оставались хламиться, пылиться — даже грязь с них Грейс не стирала, обходя стороной.       — Есть. В коробках.       Эшкрофт не разделяла инициативы Кеннеди найти набор черно-белых фигурок. И уже готовила отказ, но Леон опередил:       — Они связаны с чем-то болезненным?       Грейс застыла, не поворачивая головы. Молчание было ее лучшим ответом.       — Люди… часто откладывают дела, если они для них непомерно тяжелые. Или только кажутся таковыми.       — Первое.       — Хм.       В комнате вновь стихли голоса. Грейс снова ушла в себя.       Это были их вещи с мамой. Все, которые скопились за четырнадцать лет совместной жизни. Они стали для нее неприкасаемыми. Словно стоит только открыть и узреть содержимое — собрать себя, и без того еле держащуюся, уже не выйдет. Было по-человечески больно вспоминать о маме в любом ее проявлении, начиная от заколок и заканчивая домашними халатами, которые она любила надевать поверх майки с джинсами.       — Хочешь, помогу?       «Все еще ли мы говорим о шахматах?»       — Ты не одна.       «А ты не всегда будешь рядом».       Грейс думала. Думала о настоящем, о будущем, которого не будет. Леон предлагал помощь, без которой она вряд ли еще когда-нибудь да прикоснулась бы к уцелевшей частичке мамы.       И если… Если уже скоро ее все равно не станет, то… можно было бы напоследок попрощаться. Проститься. Сделать то, чего не могла позволить себе. Хуже не будет. Может, и слез.       Она кивнула. Леон встал, дождался Грейс.       В квартире, помимо всего прочего, была еще кладовая. Она была заставлена картоном до потолка, одна упаковка даже чуть не упала на Грейс, когда дверь открылась, но Леон вовремя перехватил ее и закинул обратно.       — Я не помню, где они лежали.       Он скупо ухмыльнулся.       — Да тут, боюсь, даже фотографическая память будет бессильна…       Грейс направилась в спальню и принесла табурет. Чувствовала спиной пристальный взгляд Леона, когда взбиралась на него и тянулась к верхней и единственной полке.       — Они не подписаны случаем?       — Нет. Здесь лежат те вещи, что мы с мамой еще при первом переезде упаковывали.       «В самом отдаленном и не мазолящем глаза месте».       Грейс протянула ему первую коробку. Невольно заметила, что руки Кеннеди метнулись в подозрительной близости от нее, прежде, чем взяли вещь. Страховал.       — Все хочешь достать?       Эшкрофт не думала настолько далеко. Потупилась пару секунд, выдав первое, что пришло в голову:       — Посмотрим, что в верхних. Если что к нижним пойдем. — Даже сейчас ее мозг мыслил привычно рационально, с минимальными затратами в действиях.       — Мгм.       Одна за второй. Третья за четвертой. Шестая, восьмая. Размеров больших и маленьких. На одинокой и опасно провисшей полке лежал какой-то мешок. Грейс освободила одну треть каморки и уже слезала со стула. Кеннеди держал ее на мушке. Мог ли он читать мысли или нет, но в ее голову и впрямь закрадывалась идея накрениться. Чуть правее. Так, чтобы не успел ухватить. Конечно, эффективнее падать затылком, но не когда позади стоит агент ООБ, вдвое больше нее самой. Хотя… В ее состоянии и виска хватит…       — С какой начнем? — На Грейс смотрело его чуть загоревшее лицо.       Руки взяли первую попавшуюся.       — Тогда я эту. — Ответный кивок.       Многолетние слои пыли оставляли на ладонях белые следы. Грейс дала себе время, чтобы собраться и наконец вскрыть перетянутую скотчем упаковку, а когда силы нашлись — потянулась к прикроватной тумбе, но с опозданием обнаружила пустоту.       — Извини.       Из-за спины Леон выудил миниатюрное кольцо, из которого, подобно когтю, тянулось лезвие. Он провел им вдоль по линии, и сделал то же со своей. Крышки приоткрылись. Грейс сглотнула, в груди заколотило, когда она увидела коричневатую обложку с бело-желтыми узорами, проглядывающимися через щель. Шерлок Холмс. Артур Конан Дойл. Любимая мамина книга. Грейс аккуратно достала ее, заметив, что Леон по-прежнему сидел без движения напротив, позволяя Эшкрофт прожить момент первой. В этом и правда был личный момент, который ей не хотелось делить. Даже с ним.       — Она перечитывала ее много раз — история затягивает. Говорила, что любит, как автор водит читателя за нос, путает мысли, подсовывает внезапные события. Я пыталась ее начать, но поняла, что детективы мне не близки.       Леон молча слушал, потом все же прикоснулся к выбранной коробке.       — Кружка. — Он повертел ее другой стороной. — «Лучший босс»?       Грейс отложила книгу в сторону, с непониманием глядя в сторону вещицы.       — А? Нет, это… Давно было. Мама работала на одного человека, у него день рождения намечался. Но за день до этого он снялся с должности, а кружка так и осталась.       «И откуда я это еще помню?..»       Она иногда замечала за собой момент: куда проще в ее голове оседают давние события, наполненные эмоциями, смыслом… Хотя, может, просто сейчас ее жизнь ни чем назвать нельзя? Вот и остается только предаваться ностальгии.       — Вот как… — Леон еще несколько секунд поразглядывал надпись и отложил в сторону.       Они провели за разбиранием вещей около часа. Особо не говорили, лишь изредка Грейс давала пояснения. В основном встреча и общение со своим прошлым проходили у нее в голове. Для Кеннеди все это было простыми вещами, но для Эшкрофт якори ее самых счастливых моментов.       — Шахмат нет, — подытожил Леон, закрывая коробку обратно.       — Шахмат нет, — эхом повторила Грейс. — Значит, ищем ниже.       — Может, некоторые уберем обратно на полку? Боюсь, места может не остаться.       Эшкрофт окинула беглым взглядом комнату. Может, он прав, может, нет. Пусть делает, что хочет. Она встала с места и пошла к коридору. Прихватив несколько упаковок, Леон направился следом.       — Я хочу сама, — изъявила она желание, когда Кеннеди был уже одной ногой на табуретке.       — Уверена? — кивнула.       Она хотела проститься с вещами, все еще несущими с собой запах маминой жизни, ее существования в этом мире. А убрать обратно на полку — тоже часть процессии.       Грейс ступила босой стопой на поверхность мебели, оттолкнулась второй. Едва пошатнулась и руки Леона тут же оказались рядом, но не касались. Грейс не смотрела вниз, иначе совсем равновесие потеряет; взяла с недоверием протянутую коробку и потянулась к полке. Первая осталась там, вероятнее всего навсегда, пока дом не продадут или с большей вероятностью снесут. Из рук Леона Эшкрофт приняла вторую. Он уже не скрывал своих попыток придержать ее в случае падения. Что ж, значит, не в этот раз.       — Последняя, — передал ей самую мелкую Кеннеди.       Грейс повернулась к кладовке, но поняла, что места удивительным образом стало меньше: что-то положила не в том порядке. Она решила придвинуть некоторые коробки к стене; ту, что плоская, уместить в худом пространстве между потолком и другими упаковками. Оставалось немного выдвинуть тот странный зеленоватый мешок вперед и закинуть за него коробку…       — Грейс!       Она не сразу поняла, что произошло. Единственное ощущение, поглотившее ее, — холод, даже несколько царапающий, засыпающийся за шиворот и вплетающийся в волосы. А еще — первый громкий звук за последнее время: протяжный шум и скрежет по полу.       В один момент она оказалась внизу, ощущая стопами привычный паркет. Все еще сбитая с толку она стряхивала черное нечто с рук, пока рука Леона пыталась очистить волосы.       — В глаза, рот не попало?       — Нет, нормально.       И даже так, внезапного курьеза, как обсыпавшего ее с ног до головы цветочного грунта, не хватило, чтобы пробудить клокотавшее раздражение. Просто неприятность, не более. Даже Леон переживал сильнее, пусть его беспокойство и не было понятным Грейс.       Протерев лицо, она будничным тоном сказала:       — Давай разберем вторую часть.       — Слушай… Может, тебе все же сполоснуться? Волосы, лицо, все в земле.       «Я и так уже скоро в земле окажусь», — раздраженно метались мысли в голове, едва не соскакивая с языка.       — Все нормально.       — Я настаиваю.       Грейс медленно повернулась к нему. Впервые за все их совместное пребывание в квартире Леон пошел против ее воли.       Не разрывая долгого, пугающего зрительного контакта Грейс неторопливо произнесла:       — Тогда я утоплюсь. Зажму слив пробкой и захлебнусь в воде.       Кеннеди не сводил глаз. Ответил голосом, на несколько уровней ниже естественного:       — Тогда я заберу ее.       — Повешусь на шланге.       — Грейс.       Она позволила себе раздраженно зарычать, всплескивая руками в воздухе.       — Значит, сам помой меня, раз так уперт.       Грейс надеялась, что это отрезвит напор агента, осадит, но он глянул на нее с большей твердостью.       — Хорошо. Возьми сменные вещи и иди в ванную, — безапелляционно заключил он и прошел мимо, прикрыв за собой дверь комнаты.       Грейс застыла в ступоре. В квартире снова стихли все звуки. Она стояла посреди коридора на рассыпанной земле, вся перемазанная в ней самой, одна. Теплые оттенки дня вновь начали заливаться холодом и отчужденностью. Дыхание невольно задержалось — словно любой звук теперь мог сыграть против нее, выдав местоположение. Как тогда. Когда пришлось выдирать свою жизнь из лап трехметровой «девочки», когда требовалось остановить свое сердцебиение, лишь бы Лизуны не услышали, когда… когда… Грейс сглотнула, обняв себя руками. Одежда. Сменная одежда. В спальне. Она пошла, пересилив накативший страх. Крупные комочки земли впивались в холодные стопы, разносились по полу с каждым шагом. Еще недавно в комнате, где они сидели на кровати, и Грейс предавалась воспоминаниям, с окна лился дневной, нежный глазу свет. Сейчас от него осталась только тень облаков.       Она крупно вздрогнула всем телом, когда в уши врезался громкий звук. Вперила цепкий взгляд в проход, ошалело выискивая опасность, пока не поняла, что фоновым шумом лилась вода из лейки. Леон. В ванной. Грейс неровно вдохнула, возвращаясь к тумбе с ящиками. Достала оттуда темную кофту со шнурками и капюшоном, просторные штаны на резинках и белье. Немного подумав, положила его под всем остальным, и направилась в ванную. Леон уже ждал ее.       Грейс положила сменку на стиральную машину. До этого Кеннеди не сводил с нее взгляда, пытался разглядеть лицо, увидеть перемены, навеянные собственной паранойей, но неловко отвел глаза к стене, когда увидел одежду. Грейс стянула с себя футболку. Кожа тут же покрылась мурашками. Вся спесь уходила с каждым снятым элементом гардероба. Она раздевала себя, свою уязвимость, свою душу, оставаясь только в нижнем белье. Леон старался не смотреть ниже шеи, молча провожая ее до душевой, не облаченной даже замутненными стенами: просто кафельные бортики в два дюйма. Грейс сидела к нему спиной, подтянув и обхватив колени так, насколько это позволяла человеческая физиология. Леон взял мерзлую лейку, устроился сзади, стоя на коленях, и включил воду. Пепельно-серая, с заметно отросшими русыми корнями макушка дрогнула. Холодная жидкость утекала в слив, немного задевая стопы, от чего они еще сильнее поджимались к телу. Грейс почти не дышала. Леон проверил воду во второй раз и, когда температура стала приемлемой, направил струю на белесую спину. Прозрачные дорожки потекли по телу, огибая выпячивающие позвонки и скатываясь с одного ребра на другое. Прикасаться к коже Леон не хотел. Для него по-прежнему вся эта ситуация ощущалась чем-то чужеродным, точно дереализация. Его руки исполняли механическую часть, в то время как головой он пребывал в ином месте. Кеннеди поднес лейку выше, к плечам и заметил, как они поджались к ушам, а кожа стала гусиной. Он исполнял работу чинно, сосредоточенно, боясь ошибиться, а Грейс в молчаливом напряжении позволяла все это.       Леон обвел руку вокруг нее, направляя воду на колени, грудь, живот. На первый взгляд с неохотой, но на деле от незнания, куда припахать руки, девушка приглаживала небольшой участок кожи на голени. Теплое живое тело ощущалось всей спиной, Грейс не боялась позволять агенту такую сторону своей уязвимости. Она… доверяла ему. Наверное, больше, чем хотела бы и кому-либо. Он не был плохим человеком. Плохих в принципе не бывает, — как считала она, слишком черно-белое и однобокое мышление. Есть люди с разным процентным соотношением негативных и позитивных качеств, и у всех оно колеблется с каждым годом. Леон же… Грейс хотелось верить, что агента соотношение хорошего к плохому не подстегнет к ужасным вещам. Этого было достаточно. Кто-то за свою жизнь делает больше добра, некоторые плещутся во зле и разносят его, подобно инфицированным. Столкнувшиеся со «злом» обречены переживать вызванные им последствия. Сколько? — по разному: день, год, десятилетия. И кто-то сдается. Как она. А кто-то идет. Как Леон. И этим он вызывал у нее уважение, одновременно еще контрастнее указывая на ее поломанность. Такую, после которой уже не склеиться. Грейс Эшкрофт простая офисная работница, без элитных связей, без конкретных целей в жизни. Безвольное существо, бесхребетное, на которое тратит свое бесценное время сумевший встать на ноги и оправиться человек. Прямо сейчас Леон Кеннеди мог бы спасать жизни, куда более полезные для мира, но вместо этого хватается за увядший, почти предавшийся разложению в земле сорняк. Совершенно не рационально.       Грейс для себя все давно решила, поставила точку. Ей некому было раздать вещи — родных не имелось, а большие деньги для благотворительности отсутствовали. Так все и осталось в стенах чахлой арендованной квартирки. Перед петлей она не стала прощаться с кем-либо: во-первых ошибка любой самоубийцы, во-вторых близких людей у Грейс тоже не было — такова реальность затворника. Как итог, злая ирония посмеялась с ее попытки умертвиться. Из ниоткуда нарисовался боец ООБ, а ведь она даже не говорила ему, где живет, и не прощалась лаконичным «спасибо тебе за все», чтобы был повод сорваться с места. И все равно все пошло не так.       Грейс раздражало то, что Леон лез в ее жизнь, не позволял упасть на дно, когда оно так соблазнительно ее звало. Стоял на пути как препятствие. Указывал… Нет, не указывал. Но мешал уж точно. Взрослому человеку. И пускай он ее возраст дважды прожил. Она имеет право самой решать, что делать.       И все же… Леон добрый человек. Правда. Только вот свое золотое качество он направляет отнюдь не в то русло. Отнюдь не в то…       — Щ-щ-щ!       — Прости. Возьми. — она стерла мыльную воду полотенцем и отложила его куда-то на бортик.       Леон тем временем заканчивал смывать шампунь с волос. Вода была теплой, а его пальцы действовали мягко, с аккуратностью, несвойственной тому, кто держал оружие чаще, чем телефон или компьютерную мышь. Против воли или нет, Грейс разморили его действия, уже скоро она спокойно сидела, откинув голову и позволяя его рукам бередить по волосам. Было до смешного тепло и комфортно. Не хотелось ни о чем думать, да и мысли сами не лезли — куда-то попрятались или смылись с водой и грунтом.       Вспомнилась мама. Ее руки на ощупь были нежнее, лишены множественных мазолей, но вся магия крылась в движениях: успокаивающих, любящих. И Леон очень точно их повторял. Откуда он знал как правильно? Быть может, раньше жил с собакой. Или кошкой. Это уже не важно. Сейчас так спокойно, так тихо. Скоро не будет, вот Грейс и цепляется за настоящее.       И вода остановилась. Глаза распахнулись. Непрерывный шум ушел в канализацию, вместе с тем привнесенным уютом в моменте. Снова температура в помещении понизилась до отдаваемого в ушах сердцебиения. Леон повесил лейку на крепеж в стене.       — Я пока приберусь. — А перед уходом добавил без оглядки: — Ты не против, если я пока разберу нижние коробки и поищу шахматы?       Грейс не вдумывалась в ответ и бросила простое «нет».       Снова удушающая тишина. Шаги Кеннеди — бесшумная лисья поступь. Ее чувствительного ко всему слуха не хватало, чтобы расслышать его присутствие. Сидеть на холодном мертвом кафеле больше не хотелось, и Грейс перебралась на постеленное полотенце, прихватив второе: потребность в чьем-либо тепле сейчас была необходима. Она укуталась в него, зарылась носом и тихо покачивалась, редко пошмыгивая. Вода стекала сама, усилий для сушки прилагать не приходилось. С волос, правда, капало — мелочи.       Вот.       Грейс осталась одна. Как и хотела. Вдали от взора Леона, его контроля.       Это же ванная. Здесь столько способов откинуться.       Грейс медленно повернулась к створкам полок под раковиной. Рука потянулась их открыть, оголить полки со средствами для стирки, мытья. Несколько глотков химии и она свободна…       — Грейс, — окликнул ее Леон так, что Грейс аж вздрогнула. — Ты в порядке?       Немного поглазев на цветные бутылочки, она все же закрыла дверцы.       — Да.       — Ок. Я нашел шахматы, так что…       — Уже?       На ее удивление Кеннеди ответил не сразу, потерянно, озадаченно:       — Прошло уже пятнадцать минут, Грейс.       «Сколько? Но ведь я здесь была всего ничего».       — Скоро выйду.       Она бросила неравнодушный взгляд на закрытые дверцы и встала одеваться.