Провода

      Они сидели в зале, разложив на диване шахматную доску и фигуры. Если быть точнее, расставила их по клеткам Грейс — и черные, и белые, ибо Леон не знал, как правильно.       — Ну, вроде бы еще не все забыл. Гениальную игру обещать не могу, но… — уведомил он Грейс, на что она только пожала плечами. — Ходи первой.       Немного подумав, Эшкрофт выдвинула на две клетки свою белую пешку, охраняющую короля. По шее с волос неприятно стекла капля и спряталась где-то за шиворотом. Кеннеди решил отзеркалить ход соперницы. Пальцы уже тянулись к морде коня, но в какой-то момент ее осенило. «А вдруг». Грейс взяла своего ферзя и по диагонали выдвинула до упора вправо, так, что фигура стояла на одной линии с вражеской пешкой. Леон призадумался: пытался что-нибудь да сообразить и попутно понять, что задумал мозг бывалого игрока. Спустя пол минуты он выставил коня на передний фланг — с противоположной от ферзя стороны. Логичный ход, если нужно защитить пешку от прямого столкновения с оппонентом, что уже дышит в бок.       Грейс играла не с ярым интересом и глубокой сосредоточенностью, но сейчас исход игры даже интриговал — очередной порыв ностальгии.       Ответным ходом Эшкрофт сдвинула по диагонали своего слона: теперь их с вражеским конем разделяла всего одна клетка. Положение фигур Леону не понравилось. Он с минуту размышлял над следующим ходом, едва хмурясь, а после подвинул своего второго коня — того, что рядом с ее ферзем.       — Мат.       Леон непонимающе поднял на нее свои серо-голубые глаза.       — Мат?       Грейс шмыгнула, сменяя турецкую позу расслабленным свисанием ног с дивана.       — Ферзь съест пешку и все: король загнан в угол. При любом раскладе путь отхода перекрыт. — Откуда она это помнит? Память — странная штука…       Леон откинулся на спинку дивана со скрещенными руками и довольной ухмылкой. В его голове определенно проносились какие-то мысли, которые высказывать тот пока не спешил.       — Может, вторую партию?       Грейс вздохнула.       — Леон, хватит. Ты даже играть не умеешь.       — Я быстро учусь, — с вызовом глянул он.       — Прекрати это. Чего ты добиваешься всеми своими действиями?       Его напускной запал сошел с лица, оставив то, что оба игнорировали с утра и до этой секунды. Неприкрытую правду, которую избегал Кеннеди, и ту, которую Эшкрофт хотела слышать. Все все прекрасно понимали: он остановил ее неудачную попытку суицида, а теперь пытался найти контакт. Или не потерять.       — Тебе нужна помощь. В самом лучшем раскладе — психолога, — в его голос снова вернулась та самая привычная строгость, которую Грейс давно не слышала. Будто агент снова на важном задании.       «Ну наконец-то мы называем вещи своими именами». — Ее раздражала та клоунада, которую развернул Леон, чтобы отвлечь от недавних событий. Можно подумать, она ребенок: неразумный, непонимающий мотивов взрослого. Еще больше выводила из себя его убежденность, если это можно так назвать, что отсрочка на пол дня, день хоть как-то повлияют на нее.       Усталый взгляд Эшкрофт перешел в холодный оборонительный. «Есть черта, которую тебе не стоит переступать», — предостерегал он.       — И ты решил, что твоя кандидатура подходит под определение терапевта?       — Нет. Я никогда не смогу его заменить. Но я должен…              — Не должен, — сказала как отрезала. — Ты мне ничем не обязан. Передо мной у тебя нет долгов. Так что оставь.       Психолог…       Глупо, бессмысленно и бесполезно.       Когда же он наконец поймет, что починить сломанное нельзя?       — Если это все, — Грейс поднялась с дивана, поворачиваясь к коридору, — можешь идти…       Он перехватил худую руку, вынуждая остановиться. Ее ответный взор не выражал ничего, кроме одиноко горящего желания остаться в обществе своих мыслей, без постороннего вмешательства, без лживого фасада видимости, что все станет хорошо, без этих унылых и по-детски наивных попыток что-либо исправить.       — Грейс. Я понимаю твою боль. Со мной было также.       — Но ты здесь. Живой. Продолжаешь жить и помогать остальным. А я уже нет. И у меня нет причин существовать дальше.       — Тогда расскажи о причинах умереть.       Внутри что-то заклокотало. Ком эмоций, чувств и ощущений, который Грейс уже не могла разобрать. Они давно смешались в единую массу и взяли под контроль все тело, медленно вытягивая из него силы и волю к действиям.       И Грейс молчала.       Слишком много было того невысказанного балласта на душе. Слишком поздно уже было о нем кому-либо рассказывать.       — Хотя бы то немногое, что тебя гложет. Скажи. — В его глазах была просьба, где-то дальше — надежда на «скажу», и все это окутывал туман колючего беспокойства в случае отрицания. — Я выслушаю столько, сколько потребуется. И не сделаю больнее.       Возникло ощущение, словно она путник, умирающий от жажды, и перед ней поставили чан с питьевой водой. Чистой, вкусной, желанной. Одна ее часть погибала и тянулась сделать хоть один глоток заветной жидкости, другая продолжала стоять на своем, на месте. Нельзя. Все это соблазн и только. Грейс разрывало незнание, куда податься.       Леон видел метание, сменяющееся на ее лице на каменную маску равнодушия. Он боялся упустить миг доверия, боялся, что она в любой момент закроется, продолжив в одиночку утопать в собственном горе. Ведь сейчас Грейс была хрупче любого фарфора и стекла — склеенная из битых осколков и обреченности.       — Можешь идти, — сказала тихо, отворачиваясь.       Леон склонил голову со вздохом, но руку по-прежнему не отпускал.       — Хорошо. Уйду. — Мягким жестом он развернул ее обратно лицом к себе. — Но, если я выиграю партию, — останусь.       Грейс непонимающе смотрела на него несколько секунд, пока ее внимание не привлекла клетчатая доска. Тогда в глазах мелькнул смысл им сказанного, а вместе с тем и немой вопрос.       — Играем?       Она согласилась.       На «детский мат» Леон больше не попадался. Начали они с королевской пешки и пешки ферзевого слона. Грейс играла черными — право первого хода было за оппонентом. В этот раз их игра не окончилась на четвертом ходу, Леон играл в разы аккуратнее, вдумчивее, словно подменили. Также не выпускал из поля зрения ее черного слона, господствовавшего на длинной диагонали, по которой фигура могла внезапно ринуться в атаку. Грейс хотела поскорее закончить этот детсад, посему не придавала особого значения действиям оппонента, не просчитывала ходы наперед, а просто действовала в моменте, маневрируя в меру своих возможностей. Продолжалось это до семнадцатого хода, пока слона Грейс не обезвредили и не разменяли. Леон пошел конем, отвел в тыл ладью и еще за десять ходов поставил мат. Грейс осознала свое поражение, когда на автомате уже думала, какой фигурой идти следующей: король был прижат.       — Как?.. — Она вперила свой обескураженный взгляд в Леона.       «Я ведь поставила ему мат в четыре хода на первой же игре».       Кеннеди расслабленно потянулся, и на его лице Грейс заметила подобие улыбки.       — Ну… — закряхтел он, возвращаясь в свою позу. — Видимо, порох в пороховницах еще остался.       «Бред какой-то…»       — Ну, Грейс, видимо мне все же придется…       Зазвонил его телефон.       Сердце ударилось о ребра.       Леон нахмурился и потянулся к карману брюк, выуживая мобильный. Резко переключившийся с мягкого на строгий деловой тон голос резанул по ушам:       — Слушаю. — По сторону доносился неразборчивый голос, о чем-то докладывающем. — Понял. Куда подъехать? Мгм, отбой. Грейс, — обратился он к ней со слегка виноватым видом. — Это не входило в планы, но меня срочно вызывают и…       — Едь, — отрезала Эшкрофт. А у самой внутри металось от противоположности желаний.       Она старалась не смотреть ему в лицо, боясь выдать свербящие внутри эмоции. Но Леон будто заранее знал и видел ту бурю, сквозь которую ей приходится брести, чтобы та хрупкая маска беспристрастия на лице не посыпалась.       — Грейс. — Он поднялся с дивана и взял ее за предплечья, вглядываясь в лицо. — Я ненадолго. Только дождись меня. Слышишь?       — Мгм… — кивнула Эшкрофт, а у самой на лбу «Оставь меня, я хочу поскорее сгинуть».       — Звони мне. В любой момент, когда тебе станет плохо или просто захочется поговорить, — звони. Я отвечу.       В сей миг словно земля стала уходить из-под ног, оставляя перед Грейс только длинный и туманный мост, куда нужно ступить. Под ним — пропасть. Она боялась идти дальше, препятствие казалось ей непреодолимым, а попытка перейти его — бессмысленной, уж лучше прямо здесь и сейчас разбиться. Но предательская крошка надежды, которую посеял доверительный голос Леона заставлял задуматься об обратном.       Леон мелко похлопал Грейс по плечам, возвращая в реальность. Ему хотелось, чтобы она слышала его, а не только зов мыслей.       — Я скоро вернусь, хорошо? Возьмешь реванш в шахматах, если захочешь. Обещай ничего с собой не делать.       В его голосе была отчаянная просьба, от которой Кеннеди стало даже жаль.       — А если я позвоню… И скажу что вот-вот сделаю с собой что-то? — Головой решение уже было принято, но отчего-то захотелось услышать ответ на такой вопрос.       Леон ответил твердо без промедления:       — Тогда я приду и остановлю тебя снова.       — Обещаешь? — саркастично, неверяще обронила она. Но Кеннеди воспринял их серьезно:       — Слово полицейского.       Губы поджались и Грейс выдавила из себя:       — Ладно.       Честное слово, она макушкой ощущала, как потеплело его лицо, когда услышал ответ. Леон чуть сильнее сжал пальцы на костлявых плечах, давая понять, что он здесь, что все будет хорошо.       — Спасибо. Я тебе верю. — Уже во второй раз. «Спасибо, что не упек меня в психушку, а положился…» — уже с печалью подумала она.       Леон ушел, а Грейс снова оказалась предоставлена самой себе. Стены молчали, а в голове становилось слишком шумно. Она почувствовала, как сильно вымоталась: завтрак, душ, коробки, шахматы — обычные вещи, но потрачено на них было бессовестно много энергии. Хотелось просто провалиться в сон.       Грейс доковыляла до дивана, где проводила все свое время последние дни и ночи. Она легла на бок, перед глазами вновь заплясали картинки, за выжигание которых из головы Грейс была готова заплатить всем, что у нее оставалось.       Прежде она никогда не робела от одного вида крови. В детстве у Эшкрофт брали ее для анализов, учтивые медсестры спрашивали, как переносит это зрелище, — она всегда отвечала пожиманием плечей. Ну жидкость и жидкость. Что с нее взять.       Но все стало хуже, когда эта жидкость стала обрастать смыслом.       Убийство мамы наложило первый и неизгладимый отпечаток на всю последующую жизнь. Оказывается, крови можно бояться. Хотя, скорее, не ее, а воспоминаний, которые непременно подтянуться следом — точно гиены на запах падали. Каждый раз, при виде багряной жидкости, Грейс швыряло как об стенку в прошлое, в тот проклятый вечер, когда я впервые сломало. Тяжелый, увесистый удар поддых от судьбы. Ведь нет хуже событий в жизни, чем вынужденные перемены и необходимость привыкнуть к ним: отрастить плавники и адаптироваться здесь и сейчас, когда внутри даже намека на заживление нет.       Грейс выбирала избегание проблем. Психолог был отложен в дальний ящик. Адаптация туда же. Она просто делала вид, что все как всегда, дабы не свихнуться окончательно и случайно не осознать реальность момента.       Примерно так прошла вся оставшаяся жизнь. До момента, пока ее не похитили, не втянули в расследование и не вынудили выживать.       День, когда Леон передал Грейс свой пистолет через решетку, стал ее персональным кошмаром. Именно этот день швырнул ее, нет, просто впечатал со всей дури в ту стену иллюзий, которую Эшкрофт возводила годами, обороняя собственный рассудок. Годы побега от реальности окончились концентрированной порцией расплаты.       Кровь, ее запах, вид — застилали перед глазами все. Грейс давилась паникой, наставляя прицел на очередную нежить. Ее чуть не вырвало, когда она впервые использовала Реквием, пробив заслон одновременно из трех зомби. Тела разлетелись с мерзким хрустом, липко ударились о стены, а с их уцелевших ртов все еще доносились предсмертные хрипы. Кровавое месиво, развернувшееся в коридоре. Почему Грейс не потеряла сознание тогда? Возможно, дело в адреналине, из которого состояла она вплоть до окончания всего безумства.       Особенно тошно были вспоминать моменты, когда она оказывалась на волоске от смерти и приходилось отбиваться ножом. Ножом. Самодельным ножом, который Грейс своими руками всаживала в глазницы, шеи, грудь мертвецов, вводила глубже с омерзительным треском рвущихся мышц, проворачивала, чтобы задеть как можно больше важных точек, а после толкала врагов, когда руки совсем начинали не слушаться и дрожать.       Грейс явно помнила липкость крови на своих пальцах. Как пыталась в перебежках между холодными коридорами отеля обтереть их об одежду, лишь бы не чувствовать ее. Лишь бы не чувствовать!       Она была на грани все последующие часы своего попадания в центр заварушки. И продержалась до момента, пока их не нашли спецслужбы. А был ли толк? Чего стоило выживание, не дающее шанс потом на возвращение к жизни? Жизнь, обращенная в один сплошной калейдоскоп болезненных фрагментов и ощущений. Грейс смотрела пленку со своим участием, но на ней были запечатлены только те моменты, которые не могли забыться. По-прежнему ли это жизнь?              Так почему же провода, а не нож?       Кровь.       Вот и весь ответ.       Грейс хотелось хотя бы напоследок, в миг ее освобождения не видеть приносящее душевные муки зрелище. Вид, который она так и порывалась выжечь, вытравить из себя.       И, если бы не Леон, ее бы сейчас здесь не было. Ей бы не пришлось в сотый раз по кругу прокручивать приевшиеся ядовитые мысли. Ей бы не пришлось лежать на диване и по несколько часов и смотреть в одну серую точку, где-то в пространстве. Она бы смогла разорвать круг этой жалкой и унылой жизни, текущей месяц в этом ключе. Это бы наконец закончилось. То, что сводило с ума и изводило тело. Долгожданное освобождение.       Леона сейчас не было. Отсутствие второго человека вернуло квартире знакомые пустые и чужеродные оттенки. Сейчас, с ним порознь Грейс чувствовала иррациональную тревогу, накатывающую волнами. Видимо, привычка за день сформировалась — ощущать себя под защитой от толп мертвецов рядом с Кеннеди. Но сейчас зомби не было. Была реальность. И одной грубой силы не хватит, чтобы уберечь от нее.       Грейс подумала, какой толк от обещания, если ей все равно умирать. Разочарование в ней ведь не стоит заветного освобождения. Мертвым все равно на такие заморочки и концепции.       «Звони мне. В любой момент, когда тебе станет плохо или просто захочется поговорить, — звони. Я отвечу.»       Позвонить… Зачем? Сказать, я собралась себя грохнуть, можешь не заезжать? Что за сюр. Леон сейчас, небось, на важном выезде, раз при желании не смог отказаться от него. До чего же забавно выглядела бы картина, где он в попыхах отговаривал ее от непоправимого, пока бежал к машине под недоумевающие взгляды коллег…       Грейс всхлипнула. Растерла слезы, но губы все равно дрожали.       Она так устала… Так устала уговаривать себя, что все наладиться, все придет в норму. Однажды. Жизнь в бесконечном страхе и бегстве от преследующих кошмаров неимоверно выматывала, высасывала все силы. Грейс теряла причины бороться. Постоянная подавленность днем и беснующая тревога ночью. Нигде не было защиты от своей же головы. Попытки забыться в работе — штука временная: по-началу все еще куда ни шло, а потом просыпаешь семь будильников, дальше десять… И уже не можешь открыть глаз. Тогда все настолько становиться бессмысленным, что пропускаешь рабочие смены без предупреждения. Молча исчезаешь из жизни остальных, разрываешь последнюю нить, связывающую с социумом.       «Привет, давненько тебя не видела на работе. Тебя на удаленку перевели или больничный взяла под шумок? Напиши, как будет время.»       Грейс забыла о телефоне, книгах, улице, людях. Ютилась в квартире. Не раскрывая штор лежала без сил физических и моральных на диване. Бывало, по несколько часов разглядывала пустоту в беспокойном ожидании вечера, когда тени обзаведутся клыками. Изредка вставала, когда нужно было попить воды или сходить в туалет — и то, все это давалось титаническими усилиями. В сторону еды она уже не могла смотреть. Желудок разучился ее принимать. Как и ту яичницу, что приготовил Леон: Грейс вырвало еще часом ранее.       «Тебе нужна помощь. В самом лучшем раскладе — психолога.»       А какой помощи речь?       Уже ни что не соберет ее — слишком запустила свое состояние. Проще застрелить, чем помочь.       А даже, если Грейс и пройдет полный курс лечения, что потом? Приживется ли в мире, который теперь для нее совсем неузнаваем? Свыкнется ли со своими головными тараканами? Сможет ли продолжить взаимодействовать с окружением как раньше после того, как увидела ту незаметную многим часть жизни?       — О, хэй! А у вас когда-нибудь было такое, что гигантский монстр хотел утащить вас в шахту лифта?       Все же она не достаточно сильная, как Леон, чтобы продолжить идти вперед…       Ведомая эмоциями, Грейс взяла в руки телефон. Хотелось сжаться в комок, отключить мозг и просто уснуть. Перед глазами маячил номер Леона.       Бракованная, ненужная, бесполезная.       «Ну зачем ты появился? Почему не пришел минутой позже?»       — Да когда это закончится?!       Стены впитали ее крик, не ответив. Зашвыренный в угол мобильник лежал без движения и звука. Грейс бесконтрольно заплакала, поджимая колени к себе.       Ей было так тяжело решиться! Если совсем честно — до ужаса страшно. Но теперь же страшнее уже то, а сможет ли она пойти на подобное повторно? Когда вкус предсмертия уже не чужд? Ведь, если не решится, то обречет себя на тихий ужас.       Грейс завыла от безысходности.

***

      Был поздний вечер.       Машины метались яркими вспышками с одной стороны трассы до другой. Тени людей от ярких витрин магазинов плясали по тротуару, пока она сидела в компании одиночества на крыше. В обычное время Грейс бы непременно захватила плед, но сейчас она явилась сюда не за созерцанием. Задувал ветер — ну и пусть.       Беспристрастный взор сходил с туманных крыш на горизонте, перетекал до еле видневшихся макушек сосен, опускался до улицы внизу. Где-то там, под ногами ходили люди, может, бродили кошки и птицы. Грейс сидела на самом краю своей многоэтажки, свесив ноги. Дивно, но высота ее никогда не страшила. Возможно, даже завораживала своей глубиной.       В руке лежал включенный телефон. Грейс нашла контакт Леона. Медленно моргнула — глаза все еще немного жгло после недавнего буйства чувств, а после нажала на номер и поставила на громкую, уронив руку обратно на ногу.       Несколько гудков и агент взял трубку:       — …Я уже говорил, на какой адрес! — крикнул он что-то, явно не ей адресованное. — Грейс? Все в порядке? Прости, что не позвонил, весь день туда-сюда мотаюсь…       Ее голос словно посерел, лишившись какой-либо окраски:       — Скажи, каким был твой самый сложный выбор в жизни?       По ту сторону пару мгновений не шло ничего, кроме молчания.       — Выбор? — как-то сбито с толку ответил Леон.       — Да.       Грейс невзначай покачала ногами над пропастью, вглядываясь туда. Ей захотелось поговорить с ним. Без причин, без целей. Всего лишь странное, спонтанное желание.       Все это время Леон не отвечал, но Грейс слышала фоном какой-то глухой хлопок, щелканье — ей до этого дела не было.       — Боюсь, я не смогу дать должного ответа. Жизнь мне особо выбора не давала.       Теперь молчала уже Эшкрофт, отложив телефон с его голосом рядом на кирпичный бортик.       — Для кого-то самый сложный выбор за всю жизнь — с каким вкусом взять газировку. У другого — кому из двоих нуждающихся пациентов пересаживать единственный орган.       — У тебя не было даже первого?       Леон ответил с усмешкой:       — Ну… В моем случае, скорее, с виски иль коньяком мне провести вечер.       — Не знала, что ты пьяница, — сказала она тоном «запишу это в заметки».       — Давнее дело. Сейчас уже нет возможности проснуться бодрячком после ночи в баре, или что-то типа того.       — М-м.       — Грейс.       — Что.       — Говори со мной. Пожалуйста, не молчи.       Но Грейс не отвечает на просьбу, думает о своем.       Ее волновал один вопрос, который все хотела задать, но не подворачивался момент: еще с последней их встречи в Раккун-сити.       — Леон?       — Да? — тут же отозвался он.       — Как тебе удается быть таким сильным во всем этом хаосе?       Может, потому что он брутальный мужчина с дробовиком на перевес, закаленный множественными сражениями ветеран, а она — едва прошедшая курсы по обращению с оружием офисный планктон двадцати двух лет? Да, совершенно разные категории…       — Знаешь, — на выдохе замолчал он. — От бывших армейцев я услышал одну фразу: «Солдат сражается не потому, что ненавидит то, что перед ним, а потому, что любит то, что позади него». Я часто вспоминаю эти слова, когда… опускаются руки.       — А что для тебя «любить то, что позади»?       — Мои товарищи. Мои знакомые. Тишина и покой на улицах. Просто люди. Тот факт, что они могут спокойно спать и жить, ни разу не встречаясь со всей той дрянью, что повидал. Я хочу, чтобы так было и дальше. Поэтому обязан быть сильным.       Грейс замолчала, переваривая услышанное.       Она не ожидала, что Леон Кеннеди такой альтруист. Хотя… противоречий этому факту, в принципе, и не было.       — Я услышала то, что хотела. Спасибо.

***

      Звонок был сброшен.       Леон сжал телефон в руке, швырнув его на соседнее сидение. Нога вдавила педаль газа в пол и машина рванула с новой силой, игнорируя любые скоростные ограничения.       Больше всего он боялся не успеть.