Провода

      Дверь с силой захлопнулась — еще бы чуть-чуть и все авто сотряслось. Леон был уже одной ногой в подъезде дома Грейс. Вихрем он пролетел все четыре этажа, пока не обнаружил приоткрытую дверь квартиры. Это не предвещало ничего хорошего.       — Грейс? — окрикнул ее Леон, проходя в зал, не разуваясь. Пустующая комната вынудила его метнуться в спальню — но и там не было жизни. Ванная, туалет, подсобка, кухня — без результатов.       Куда она ушла?       Леон прокрутил их телефонный разговор в голове еще раз, пытаясь вспомнить детали. Фонового шума не было, а ее голос сохранял спокойствие — не активничала. Но интересовало следующее: звонила она, когда УЖЕ покинула квартиру, или это было ДО ее ухода? Потому что, если второе, то далеко уйти блудная хозяйка хором не могла.       Грейс явно была не в порядке. И Леон уже с десяток раз пожалел, что не приставил к ней кого-нибудь: и плевать, что все его мало-мальски знакомые либо не в городе, либо заняты. Но вместо этого так легкомысленно доверился ее обещающему взгляду: «Что ты, конечно, я не вскроюсь в твое отсутствие».       «Идиот…» — сжал Кеннеди пальцы на переносице, расставляя мысли на места. Времени на самобичевание сейчас не было. Надо в экстренном подрядке действовать.

Куда бы пошел самоубийца?

      Но только сейчас Леон заметил одну несостыковку: зачем Грейс ушла из квартиры, в которой и так достаточно способов умереть? Что хотела сказать этим? Боялась, что он снова остановит ее? Но в таком случае можно было запереть входную дверь и дверь в ванную или спальню. Или вообще не звонить, как в тот раз.       И все же Грейс позвонила. А после куда-то слиняла. Думай, Кеннеди, думай… Напряженная до предела фигура стояла посреди обезличенной спальни, пока в голове непроизвольно тикали секунды.       Леон вышел обратно на лестничную клетку, соображая свой следующий шаг. Взгляд невольно упал на балкон. Приоткрытая дверь наружу. Леону потребовалось менее секунды, чтобы рвануть на крышу.       Господи, пусть его подопечная пока еще несостоявшаяся самоубийца.       Один пролет лестницы по мерзлому вечернему воздуху и ноги уже стояли на кирпичном пороге.       — Вот ты где… — вздохнул Леон с облегчением. Но в следующий миг радостное чувство сменилось продираюшей тревогой. — Грейс… — уже поднял он руки, начиная медленное продвижение к ней: Эшкрофт сидела на самом краю крыши, меланхолично смотря куда-то вдаль.       Но, вопреки его беспокойству, Грейс вполне ровным и спокойным голосом, так, словно наперед знала о его действиях, ответила:       — Я не собираюсь прыгать. Можешь подойти.       Леон поверил ей, но от осторожной поступи не отрекся. Он медленно подходил к играющей со смертью девушкой, будучи готовым в любой момент сорваться и ухватить ее падающую. Но, как она и сказала, прыжка не состоялось, и Леон просто сел рядом, настороженно поглядывая в ее сторону. Кеннеди боялся сделать неверный шаг и порушить эту хрупкую и кратковременную гармонию.       Некоторое время они молчали, пока Грейс не заговорила отстраненно:       — На крышу почти никто не ходит. И я могу побыть одна.       Леон не нашел лучшего ответа:       — Здесь и впрямь спокойно.       Как же ему хотелось продохнуть с того, что Грейс все еще в одном с ним мире и не успела с собой чего натворить. Но вот только сейчас она по-прежнему была в зоне риска, хоть и контролируемого.       — Я много думала. О жизни, себе, почему так вышло, причинах, последствиях. Может, твое спасение было знаком, а может, и нет. Может, я себя уже накручиваю от безысходности и незнания, что делать и как жить теперь. Я… просто потеряна. Я запуталась. Все стало слишком сложно и туманно.       Крошки представления сбитых с толку коллег его внезапным уходом теперь окончательно растворились.       — Жизнь в принципе штука сложная. Я тоже впервые ее живу. И по-прежнему не знаю, как правильно…       Грейс повернула к нему голову — впервые за весь разговор.       — Ты говорил, что у тебя есть то, ради чего продолжаешь идти вперед. Что двигает тебя, даже если опускаются руки. А ради чего жить мне?       Вопрос был философским, а вне контекста так и вовсе шуточным. Но в глазах Грейс было реальное желание узнать ответ, прикоснуться к сокровенному в попытке найти свой смысл.       — Я не приношу пользы как ты. Мои отчеты и аналитические сводки призваны структурировать большой массив информации, я даже не касаюсь расследований напрямую — просто раскладываю уже собранные другими данные и подвожу итоги. Все.       Леон просто слушал, не перебивал, внимал каждому слову. Грейс наконец заговорила, причем, по своей воле.       — А потом я вспоминаю Эмили. — Она виновато опустила голову, с тяжелым сердцем ведая о наболевшем. — Которую в панике потащила расшифровывать шрифт для слепых, вместо того, чтобы включить мозг и попытаться подобрать код случайно. Если бы я этого не сделала — она была жива. Ее бы вызволили из клетки и спасли. У нее была жизнь. А я ее потеряла, поверив в свои силы.       Теперь уже и Леон едва отвел взор, разрываясь между нуждой следить за Грейс хотя бы на периферии и желанием скрыть иррациональную вину за растрелянного оборотня. Он прекрасно помнил, как в припадке верещала Эшкрофт, сбивала прицел своими отчаянными попытками остановить процессию. Но ведь было уже поздно. Это была не Эмили, а ее мутировавшая ипостась. Инфицированная.       — А следом всегда думаю о маме, — сглотнув, перешла Грейс на другую тему, —для которой я ошибочно была «надеждой». Я думала, почему она всегда говорила это с такой теплотой, словно это не касалось никакого Элписа и всего прочего. Будто надеждой я была для нее в ином плане. И, видимо, истинный ответ мне никогда не откроется… Она умерла, пребывая в вечных бегах из-за своей работы, а вследствие и меня в том числе. Так в чем же я стала ее надеждой? — Грейс сжала ткань штанов, ненадолго замолчав. — Я паниковала, принимала ошибочные действия, и натурально лажала. И самое ужасное, что от этого больше всего страдали другие! А я была не в той кондиции, чтобы хоть как-то изменить ход событий. И мне особенно совестно перед тобой. — Она смотрела на него с такой глубокой печалью, когда говорила это, что внутри Леона все кровью обливалось. От пугающе полного понимания сказанного. И от следствующего бессилия: он сам до сих пор не понимал, как быть с этим комом на душе. Даже спустя двадцать лет.       После пылкой исповеди Грейс взяла паузу. В глазах было сопротивление: позволить языку и дальше стрелять язвенными мыслями или остановить.       — Говори, сколько потребуется, — взял на себя инициативу Леон, успокаивающе заглядывая в неуверенное лицо.       И Грейс продолжила:       — У меня нет друзей. Или кто-нибудь, с кем я могу поделиться наболевшим. Все привыкла решать самой. Ты правильно сказал, что мне нужен специалист. Пусть даже если я и отрицаю сей факт. Наверное… это все потому что я дура, которая не умеет просить о помощи. Я не знаю, как это работает, хоть и прочла столько статьей по психологии! Просто не могу… Я так устала, Леон… Очень устала. Каждый день как рулетка: «Что на этот раз подкинет мне мой больной извращенный мозг?» Каждодневный завтрак в виде смятения и апатии, ланч с усталостью и виной, завтрак из тревоги, концентрированного страха и ужаса перед новым, абсолютно таким же днем. Ночью я не могу сомкнуть глаз: по началу бессонница, а потом ожившие кошмары из Роудс-Хилл и Раккун-сити. Они постепенно сводят меня с ума. Я уже не знаю, где грань реальности и моей паранойи! Я вижу их везде! Это все давит, и давит, и давит, и давит. Я скоро сломаюсь, Леон. — Грейс взглянула на него тем самым взглядом, с каким когда-то бросила Реквием к его ногам. Надломленно шепнула: — Не выдержу.       — Я… тоже так думал. Раккун-сити оставил на мне отпечаток на десяток лет, может, больше. И все, что ты описала, через что прошла — я пережил то же самое, поэтому понимаю тебя. Тени по ночам, неуемная тревога ни с того, ни с сего, жизнь в бесконечном ожидании опасности… Так было много лет. Я буквально продал себя государству, чтобы обеспечить жизнь Шерри — девочке, которую спасла моя подруга. Пусть она и была моим якорем, связующим с остальным миром, чтобы не утонуть окончательно, на душе все равно оставалось мерзкое послевкусие. И… все то время на службе я просто тихо лелеял свое детское наивное желание помогать людям, потому что цеплялся за любые причины оставаться сильным и выйти наконец из этого дерьма не поехавшим кретином. Ну-у… И топил себя в алкоголе в свободное время. — Затем горько усмехнулся, глянув на Грейс: — Настоятельно не советую начинать. Да и в твоем состоянии это станет просто еще одним способом выпилиться.       Наступило молчание.       — Значит. Как такового ответа нет? — скорее риторически спустя время осмыслений спросила Грейс.       — Он есть. Просто мы его не видим, потому что тронулись умом, каждый в своей степени. Но он существует. Как и выход в любой «безвыходной» ситуации.       — …Просто не все выходы нам нравятся, — закончила она мысль. — Слишком банальный пример из психологии.       Леон улыбнулся краешком губ.       — Ну вот, а говорила, ни чем не увлекаешься.       Грейс смущенно пробормотала:       — Это был мимолетный интерес…       На несколько минут они отвлеклись на суетящихся внизу людей. Чем-то их времяпрепровождение напоминало посиделки у муравейника: большого, рыхлого, дырявого, с кишашей жизнью. Было приятно вот так отойти от всего насущного и просто посозерцать. Молчать в обществе Леона было даже приятно, тишина не давила и не требовала безумолчной болтовни.       — Грейс. — Наконец подал голос Кеннеди, продолжая глазеть на юлящего у материнской юбки мальчика с мороженным. Она повернула голову к нему в ответ. — Я не смогу заменить тебе психолога. В моей компетенции рушить, убивать и защищать, но не вправлять мозги обратно и разбираться, почему они не функционируют.       Грейс уклончиво отвела взгляд.       — Я знаю, просить о помощи бывает невыносимо сложно, но… попробуй. А я подстрахую.       Леон просил о том, в чем она вечно отказывала себе. В нынешний отрезок времени это казалось гигантской ступенью, обещать и гарантировать что-либо Грейс себе позволить не могла.       — Просто будь рядом. Пожалуйста, — только и смогла ответить ему.       — Хорошо.       Внизу заиграла музыка, привлекая внимание к черному глянцевому авто. Машина остановилась в аккурат под ними. Что-то молодежное, бойкое, яростное — Грейс не разбиралась в жанрах.       Краем глаза она засекла ритмичное постукивание пальцев Леона по кирпичному бортику и редкие подергивания головой в такт.       — Уважу их за вкус, — прохрипел он с полуулыбкой. — Ferrari SF90 Stradale — недурный выбор. Полный привод, отличное сцепление в поворотах, жаль только с обслуживанием сплошная морока.       С трассы яростно засигналили.       — Помню, было время — на байке гонял. Здоровый такой, увесистый был. Недавно и в Раккун-сити довелось.       — На байке? — с долей удивления и спексиса повернулась к нему Грейс. — Я думала, что люди… твоего поколения предпочитают тихое и безопасное вождение по светофорам.       — Это что сейчас было?..       Грейс вздернула брови, мол, «не знаю», и лукаво зыркнула на вышедших из машины ребят. Леон лишь фыркнул.       Меланхолия отступала в компании Кеннеди. Или человека — Грейс давно не виделась ни с тем и ни с другими, потому и определить фактор влияния было затруднительно. Но даже если дело не в Леоне, как с человеком с ним все равно было комфортно проводить время.       В голову начала залазить мысль: нелестное сравнение себя с уличной дворнягой, которая тянулась к любому источнику тепла, потому что была обделена им. Голос внутри шептал, что дело вовсе не в Леоне, и Грейс также бы ластилась к любому, кто дарил хоть капельку заботы, внимания, поддержки и понимания. Хорошее настроение вновь угасало в спешке, ровно также, как и снизошло. Одиночные шуточки или невзначайные фразочки остались не снятыми с языка.       Леон заметил перемену, когда собеседница вновь затихла; когда с ее губ спала та редкая, но живая ухмылка.       Он поднялся, непосредственно размяв ноющую спину, и протянул Грейс ладонь.       — Пойдем.       Она в замешательстве смотрела на него.       — Куда?       — Тихо и безопасно ездить по светофорам.       От ответа яснее не стало, но руку Грейс все-таки приняла. Ее подняли с такой легкостью: сложно поверить, что Леон когда-то мог потягать ее в здоровой форме, одной рукой, будучи ногой в могиле. Удивительный человек.       — И все же: что ты собрался делать? — вопрошала Эшкрофт, по пятам за Леоном спускаясь по лестнице.       Они оказались на улице. Обычно в этом районе было тише, но, видимо, у кого-то случился бурный корпоратив. Грейс невольно поежилась в своей толстовке, когда за пределами стен домов забуйствовал ветер.       — Здесь недолго.       Они прошли еще пятнадцать метров от подъезда, когда Грейс огласила догадку:       — У тебя там мотоцикл стоит, что ли?       Но Леон только ухмыльнулся.       — Пришли.       Грейс непонимающе огляделась по сторонам, пробежалась глазами по ряду припаркованных к обочине машин, но так и не нашла причину остановки.       — Куда?..       И тут по правую сторону от нее запиликала машина. Под изумленный, сраженный шоком взгляд Грейс Леон открыл пассажирскую дверь.       — Порше? — все еще не отошла от осознания Эшкрофт, таращась на бывшего напарника.       — Он самый. Сядешь?       Грейс залезла в салон с такой аккуратностью, насколько позволяли человеческие возможности. И дверь закрыла так, что спящий не проснется от звука. Если это был хитроумный план Леона, как согнать всю тоску, — то выполнил он его на десять баллов! Ибо на данный момент единственной мыслью и мольбой одновременно было «только бы ничего здесь не сломать и не замарать». Ее сердце этого точно не выдержит.       Но Леона, в отличие от Грейс, вообще ничего не волновало и не тревожило — само спокойствие. Он вальяжно стянул кожанку, закинув на задние сидение, и глянул на собеседницу. Видимо, ее взвинченность и дерганность были ощутимы невербально.       — Расслабься, она не съест тебя, — сказал Кеннеди, ссылаясь на машину.       Грейс пробурчала что-то невнятно нейтральное и постаралась успокоить шальные нервишки.       Они тронулись, выехали с парковочного пространства и уже плыли по течению с общим потоком чужих машин. Леон следил за дорогой, методично вращая руль, где это требовалось, а Грейс припала головой к стеклу, с интересом заметив, что в таких авто тряска — что-то на языке смертных.       Яркие ночные вывески, фонарики, фары мешались в смазанную карусель картинок. Они ехали так по городу еще минут пять, когда Леон протянул ей из бардачка жевачку.       — Пригодится, — аргументировал он, закидывая полосочку и себе в рот. Резинка была мятной, приятной на вкус. Как минимум, отвращения не вызывала.

***

      Шумный городской пейзаж уже давно сменился лесной панорамой с редкими частными домами по бокам. Грейс неотрывно смотрела в окно, просто созерцая под тихий шум мотора. Леон всю дорогу молчал, не пытался разговорить о чем-нибудь, лишь смиренно исполнял роль извозчика.       В один момент она подумала, почему бы не спросить его кое о чем, что до сих пор не укладывалось в голове:       — Леон. Откуда ты научился играть в шахматы?       Спокойным голосом, не отвлекаясь от дороги, ответил:       — В детском приюте, где я рос, работал сторож. Угрюмый мужик — только с виду, но дети все же побаивались его. Уже не скажу, как все началось, однако я точно помню, как вечерами захаживал в его подсобку, садился на коробку из-под молока и проводил одну партию за другой.       — Он тебя научил игре?       — Да. Названия фигур, кто куда ходит, условия игры, некоторые приемы. Мистер Шейбел был отличным шахматистом.       — Понятно.       Из этой краткой беседы Грейс невольно оставила в голове заметку о прошлом Леона — детском доме. Приюте сирот или брошенных родителями. Наверное, это сказалось на том, какой дорогой он пойдет в будущем: вряд ли от хорошей жизни тянет убивать мертвецов, препарируя их ножом или кроша бошки томагавком.       Грейс было печально за Леона, но и в его прошлое она лезть не спешила: есть раны, которые существуют только для самого себя.       — Мне нравится дорожная тряска, — на выдохе бросила она, пока глаза «бежали» вдоль линии проводов за окном.       — Почему?       — Наверное, это из-за частых переездов. Некоторые приятные воспоминания связаны с ними. Да и… успокаивает это. Легче спится. Как будто в детство возвращаюсь.       — Можем еще поездить, — сказал он с такой интонацией, словно только и ждал этого момента.       Грейс уже готовилась уйти в отрицание предложения, но Леон остановил ее:       — Возражения не принимаю.       — Но…       — Грейс, — обратился к ней агент с глазами, в которых читалась просьба, — просто расслабься. Это моя инициатива.       Немного пободавшись с самой собой в голове, Грейс все же отступила.       — Ладно.       Леон благодарно кивнул.       — Но если начну засыпать — тормоши сразу.       Конечно же, ее никто будить не стал.       Черный как смоль Порше наматывал круги по одним и тем же районам. Десяток километров за другим и по новой. Леон поставил на фон безликую мелодию — на крайний случай, чтобы, если что, не уснул, хоть и сомневался в этой вероятности: цена за случайный вылет в кювет теперь сидела и мирно спала сбоку от него.

***

      Убаюкивающая дрожь прекратилась.       Тело ощутило контраст привычного движения со спокойствием не сразу, но когда заметило — побудило продрать глаза.       — М-м… — вяло потянулась Грейс спросонья. — Приехали?..       — Ага.       Она протерла лицо и посмотрела на приборную панель — 2:43 AM. Просто время. Просто часы. До тех пор, пока не поняла, что за пару секунд ее «закрытия глаз» пролетели три часа, если не больше. Грейс зыркнула на Леона, но тот был непоколебим: даже не скажешь, что человек провел сидя за рулем столько времени.       — Хочешь размяться? — обратился он к Эшкрофт, отстегивая ремень. — Я просто хотел купить чего-нибудь перекусить.       Недолго думая, она тоже отщелкнула держатель.       — Мгм, я с тобой. — Хотелось размяться — жуть как. Ноги затекли, а спина изнывала.       Они остановились на заправке.       Пока Грейс неспешно потягивалась, Леон заправлял машину. По окончании процедуры он отъехал к стоянке у придорожного кафе, и уже вместе они зашли в само заведение.       Внутри было тихо, безлюдно, безжизненно — не считая худощавого продавца с веснушками и в смешной кепке.       — Одну пачку тех чипсов, пожалуйста, — сказал Леон пареньку за прилавком. — Грейс, поешь что-нибудь?       — Я буду… чай. Все.       Они сели за стол рядом с панорамным окном. Помимо чипсов Леон взял себе еще кофе из автомата и ждал, когда он достаточно остынет, помешивая его ложечкой. Грейс засыпала сахар в свой напиток и сделала первый глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но вместе с этим словно залечивала внутренность, для которой пища стала чрезмерно отвратимой.       Грейс было приятно от такого времяпровождения. Честно. Но тяжело наслаждаться радостью, когда четко видишь на горизонте бурю. Бесконечное ожидание плохого — вот, что ужаснее даже того, что последует за ним.       Боль очень искуссно дрессирует разум. Один раз случится — на всю жизнь запомнишь. Произойдет еще раз — и начнешь опасаться. Но когда боль сопровождает долгое и мучительное время… Забывается слово «покой». Ты больше не веришь в его существование. Лишь обрывочно помнишь, что было хорошо, и все. Любая радость рано или поздно становиться фальшивой, ничтожной мелочью на фоне душевных терзаний. Жизнь утрачивает свои последние краски. И смысл как следствие.       — Мне страшно, когда настанет время вернуться домой, — не отрываясь от донышка бумажного стакана произнесла Грейс. — Как бы ни было хорошо днем — ночью все возвращается. Снова. Я боюсь. Как бы я хотела ничего не чувствовать. Если бы только мне было все равно на окружающих… Если бы только я не чувствовала их кровь на своих руках… Если бы только не было моей вины в произошедшем!..       Но тут руки Леона обхватили ладони Грейс, обрывая поток разрушительных речей. В его глазах было столько понимания, столько тепла, какое требовалось ему самому. До чего же Кеннеди был удивительным человеком, способным отдавать, когда нуждался больше всех остальных. И откуда же в нем столько желания помочь ей!..       — Я рядом.       Разливающийся жар тревоги по солнечному сплетению постепенно отступал. Медленно, не сразу. Грейс готова была зарыдать прямо здесь, на месте, но остатками воли держала себя в руках: плакать на людях ей по-прежнему претило. Возможно, и перед Леоном, потому как голос в голове вопил: «Не смей давать слабину перед ним! Ты не пережила и половины того, с чем он столкнулся. Какое право имеешь на столь ничтожные слезы?» Но плакать хотелось. Ранимое сердце слезно умоляло мозг отступиться перед убеждениями, прекратить мучать его, но встречало всегда отворот-поворот. В этот раз тоже.       — Я так хочу проснуться собой, — просипела Грейс, склоняя голову. — Я не узнаю себя. Это не я…       Она спрятала лицо в ладонях, убирая их из «обнявших» Леона. Еще немного и точно заплачет.       Где-то послышался визг ножек о гладкий пол, а после Грейс ощутила теплую руку на спине. Тогда вся выдержка полетела к чертям, и она без стыда и совести привалилась к Кеннеди. Он сидел вплотную, прижимая к себе, медленно, успокаивающе водя ладонью по спине, а другой удерживая за затылок. Грейс издала ни единого звука, но по дрожащим плечам все было и без того очевидно.       «Господи, я не заслуживаю этого…»

«Ты спасла весь мир, позволь спасти и тебя».