Психолог для тех, у кого нет души

А от чувства избавиться не так легко, как от мыслей: мысли приходят и уходят, чувства остаются.

Он, может, и удивился преображению Стеши, но его тут же ждало неизбежное: возвращение в свой облезло-серый мир. Он попрощался с Англафаэлем с той искренней благодарностью, которую мог выразить только отец, знающий тяготы заботы о ребенке. Мужчина лишь бросил быстрый взгляд, усмехнулся и произнес: — Отработаешь. Затем выбросил сигарету и мягко потрепал Стешу за маленький носик. Подобный жест был не в духе Генерала, но в нём чувствовался неприемлемый для человека такого толка трепет. Что говорить, Стефания точно приятный ребенок, раз смогла развернуть к себе такое страшилище. Они уходили, а Англафаэль всё стоял, пристально глядя им вслед. Очередная сигарета тлела в грубых пальцах, пока взгляд с алой остротой хищника следил за ними. Дым Davidoff Magnum*1 окутывал его, словно в паутину сложных чувств, чуждых его окаменевшей душе, не способной ни осознать их, ни принять. Когда Йозеф вернулся со Стешей домой, первое, что он заметил- пыль. Толстый слой, будто сюда давно не заглядывала ни одна живая душа. Неужели сестра снова загуляла и не вернулась? Он опустился на колени, помогая девочке снять туфельки. Наряд явно не сочетался с облезлыми стенами и повидавшей жизнь мебелью, но Стешу это, кажется, совершенно не волновало. Йозеф снял новую кофту- ту самую, что Англафаэль принёс в день выписки, закатал рукава рубашки и принялся за уборку. Мысли, рассыпавшиеся, как колода карт, которые во что бы то ни стало требовали, чтобы их разложили по местам. Он механически водил тряпкой по столу. Но едва какая‑нибудь мысль обрела своё место в его молодой голове, её тут же сменяла другая. Он зажмурился. Что я могу потрогать прямо сейчас? Кукла, туфли, коврик в прихожей, вешалка. Что сейчас я слышу? Стеша копошится на кухне, наливая воду в стакан, тихий скрип половиц от моего шага. Хорошо… Что ощущается? Запах затхлости, смешанный с тяжелым запахом табака Генерала. *2 Что?..Йозеф резко распахнул глаза. «Я сейчас чётко ощутил… Что же со мной творится?!» Он провёл тряпкой по лицу, размазывая ту самую пыль, которую только что пытался стереть со стола. О нет… Он покачал головой, умывая лицо от скопления пыли, и тут же другие вопросы, неумолимо тревожившие его, рухнули как снег в апреле, не давая ни секунды покоя: где пропадала сестра и почему до сих пор не вернулась домой? Он ведь проболел почти месяц (по его подсчетам, ибо Бедджеларт не явилась на выписку, только передала документы). А правда ли Стеше может быть не всё равно? В памяти всплыл миг прощания с няней и взгляд дочери, в котором сквозила грусть. В груди постепенно затягивался тугой узел тревоги. В дом Криштхаунтера Йозеф так и не решился зайти надолго, да и в целом, хотя по сбивчивым рассказам Стеши мог представить себе всё это великолепие. «Да, красиво, — думал он. — Но прости, малыш, ты не родилась в доме Генерала. Судьба бросила тебя мне. В гетто, без матери, но к отцу, что едва не загнулся от туберкулеза, и тетю-балбеску, которая забывает тебя накормить. Моё солнышко… Мне не передать, как стыдно за те мысли. Я правда хотел бы оставить тебя в том доме. Будь ты его дочерью, то выиграла бы билет в золотую жизнь…Но моя кровь слишком грязная, чтобы я имел право переступить порог этого дома». Йозеф неподвижно смотрел на свое отражение в мутном зеркале, согревая вечно холодные руки под струей воды, словно пытался смыть с них «грязь». «Нет, моя милая, мы с ним не друзья…Я подстилка и утеха для дяди Англафаэля, лишь потаскуха, склонившаяся перед его членом», — эти горькие мысли не звучали вслух, но звенели в сознании, острые, как осколки стекла. Как осколки его гордости, еще где-то теплившейся, но со временем грозившейся опасть в крепкие руки красноволосого военного. Всё это казалось странным. Он заботился о нем целый месяц, устроил в дорогую больницу, ну, по крайней мере по словам главного врача. Зачем? Неужели в нем проснулось что-то похожее на привязанность? Ну уж нет, на такое он точно не был способен. Мужчина с лицом, которое он, к удивлению, помнил через призму какой-то расплывчатой вуали (которая ускользала из его сознания, стоило ему пытался вдуматься в это) был слишком деспотичен и холоден, чтобы по-настоящему кого-то ценить. В его мире не было места теплым чувствам. С одной стороны рациональное мышление психолога могло это оправдать- в конце-концов их страна не первый год любила распалять боевые тнатры и, чтобы им руководить, необходима циничность, равна циничности Англафаэля. С другой стороны, мышление обычного мужчины задавалось вопросом «тогда зачем всё это?» Он снова и снова впивался в мысли, не давая покоя и не находя ответа. Анг говорил всегда чётко и по делу, обрывая любые попытки лишний раз полюбопытствовать. Но для Йозефа, чья работа состояла из разговоров и бесконечных поисков «почему», этого было мало. В армии вопросов не задают, там не существует «почему», есть лишь приказ, вот и выполняй. Генерал, очевидно, не считал нужным что-либо объяснять психологу. Йозеф с уверенностью мог сказать: к своим двадцати четырем годам, имея за плечами высшее образование, он окончательно перестал понимать мир. Как психолог, он привык стараться понять каждого человека, а то есть разобрать мотивы, увидеть скрытые причины поступков, почти безошибочно угадать, к чему стремятся и что оплакивают в душе. Всё это укладывалось в привычную категорию «как обычно». Но Генерал в неё не попадал. Чем упорнее Йозеф пытался его понять, тем глубже блуждал в собственных догадках. И худшим из всего было то, что он не мог даже приблизительно предположить, что же на самом деле движет этим человеком. Зачем он всё ещё держал Йозефа при себе? Можно было бы списать всё на хороший секс, чертовски хороший, честно говоря, с дикими желаниями и почти разрушающей страстью, но Йозеф прекрасно понимал: Англафаэль без труда найдёт кого‑нибудь лучше, живее и с искрой в глазах. Он вновь невольно скользнул взглядом по своему отражению в зеркале с обвалившимся краем. Лицо после болезни все еще хранило печать изнеможения, но понемногу в нём просыпался здоровый блеск молодости, ему вернули сон (почти) и еду, постепенно наполнявшие ослабленное тело юношеской силой. Однако тот мимолётный проблеск иной жизни, почти рай, где всего было в достатке, успел растаять, едва успев подарить свой вкус. Он закончился, так и не став реальностью, оставив после себя лишь горьковатое послевкусие несбывшегося и тягостное чувство утраты чего‑то едва обретенного. Наверное Стеша ощущала нечто похожее, насколько вообще все это мог понять шестилетний ребенок.  Генерал даже не намекнул о сумме, которую нужно вернуть за лечение. Оставаться должником у этого человека не хотелось. Без его помощи Йозеф попросту задохнулся от туберкулёза, а Стеша… Теперь его взгляд упал на девочку, которая старательно выводила что‑то в альбоме, склонив голову и прикусив от усердия маленькие губы. В этом тихом, сосредоточенном движении было столько хрупкости, что у Йозефа сжалось сердце. Она могла оказаться в том жестоком месте, где он вырос- в детдоме. И пусть она была хорошей девочкой и её, конечно, могли бы взять в семью, но сама мысль об этом сводила с ума. «Идиот… Что за мысли? Сейчас ты с ней и ты обязан её защищать. Ты её отец, значит пойдешь до конца, как бы трудно не было. Хоть и остался должен этому мерзавцу…Может, он как раз этим и компенсировал всю ту боль, что причинил мне, периодически мучаясь и издеваясь?» — Трудно было сказать наверняка. Счет между ними велся в каких‑то невидимых единицах, будто и вовсе не деньгами а жестокими порывами и редкими проблесками снисхождения. От этой неопределённости внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Через два дня Йозеф вернулся на работу. Он боялся встречи с Генералом и одновременно жаждал её, но узнал, что тот уехал в очередную командировку. Появилось новое чувство. Странное, непривычное чувство тревоги зародилось в его груди и с каждым часом разгоралось всё ярче. Раньше всякий раз, когда перед отъездом Англафаэль доводил его до изнеможения в постели, Йозеф в мыслях желал ему сгинуть в очередной заварушке, при этом в страшных, прости Господи, мучениях, оступиться, пасть жертвой собственных опрометчивых решений или даже быть задушенным собственными подчиненными. Он искренне испытывал эту тихую ярость, стоя под струями воды в душе по утрам, смывая с себя все следы ночи, а потом, остыв, ругал себя, раскаивался и находил в душе силы простить любую жестокость этого невозможного мужчины. Но теперь всё было иначе. Теперь он боялся, что с Англафаэлем что‑то случится. Йозеф признался себе: он, наверное...привязался. Он привязался к этой необузданности, к ощущению его подавляющего превосходства, которое позволяло забыть обо всех проблемах и переживаниях. Он закрыл папку с детским рисунком, который Стеша просила передать мужчине от нее. Психолог подошёл к окну своего кабинета и неотрывно смотрел на плац, где тренировались солдаты. До возвращения Англафаэля Криштхаунтера оставалось два долгих месяца. В груди жгло чувство, которое Йозеф изо всех сил пытался запретить себе испытывать. Он скучал по Генералу. ПРИМЕЧАНИЯ: *1 Davidoff Magnum- это одна из старых марок сигарет. У Davidoff Magnum была квадратная пачка, плотный фильтр и крепость выше среднего, но без грубости. В смеси использовали Virginia Blend- она давала чуть сладковатый, травянистый оттенок. В свое время за пачку отдавали приличные деньги и для многих это был чёткий маркер принадлежности к «другому кругу». *2 Метод «5 чувств» для заземления- в момент сильного волнения вы называете про себя 5 вещей, которые видите, 4- которые можете потрогать, 3- которые слышите, 2- которые чувствуете по запаху, и 1- которые можете ощутить на вкус. Это возвращает фокус в «здесь и сейчас.»