Психолог для тех, у кого нет души

«Бедняк, попадая в богатый мир, чувствует себя как человек, которого пригласили на бал в смокинге, а он пришёл в рваном пальто.»

Оноре де Бальзак 

Йорик смотрел, как машина уезжает, оставляя после себя дорожку пыли в воздухе. Солнце скользило по кузову и будто демонстративно махало лучами: «ну давай, держись» - ему и его скромной надежде на лучшее. В своем медленно восстанавливающемся уме юноша не успел ни придти к принятию, ни удивиться, ни...услышать визг тормозов- черная красотка Генерала остановилась в десятке метров от него. Где-то на углу он в итоге его окликнул, опустив окно. — Ты едешь или нет? Чего застыл, как истукан? Йозеф улыбнулся, хоть и понял, что тот всего-навсего издевался, всё‑таки побежал к машине- что же, не оставил. Всю дорогу они ехали молча. Психолог с нескрываемым восторгом рассматривал пейзажи за окном, на машине он ездил не так уж часто, и потому каждый поворот дороги казался почти событием, ограниченным ранее. Анг в очередной раз сравнил его с дочерью: тот же живой, чрезмерный блеск в карих глазах, та же жадная до мира радость. Людишки до смешного идентичны. Они подъехали к дому...нет, к резиденции, достойной тех, чья власть основывается не только на звездах на погонах, но и на тихих договоренностях, подписанных в закрытых кабинетов. Это было место, где роскошь рождалась из чужих решений, из нужных приказов и щедрых потоков денег, меняющих все без лишних вопросов. Здесь каждая деталь кричала не просто о богатстве, а о привилегии быть над законом.  Йозеф вышел из машины и застыл, пораженный этим богатством, что раскинулось перед ним. Роскошью, выкованной не за одно десятилетие, а на привилегий целых поколений военной знати, передаваемых из рук в руки вместе с чинами, связями и негласными правами на безнаказанность. Все здесь говорило о силе, о деньгах, о праве повелевать миром- тем самым закулисном миром, куда обычному люду не было входа.  Для Англафаэля с его высокими погонами подобные места были не недосягаемой мечтой, а обыденной реальностью. Йозеф поймал себя на том, что больше не винит себя за золотые звездочки, которые он продал, чтобы прокормить Стешу и теперь эта мысль уже не мучала его. Он окинул взглядом резиденцию и невольно ощутил стыдливую брезгливость бедняка перед Генералом. Казалось, здесь не хватало лишь павлинов, чтобы довести эту роскошь до карикатурного совершенства и всё же в этом великолепии чувствовалось дыхание прошлого века. Здание словно хранило в себе чужую память совершенно чужой эпохи. Возможно, Англафаэль не стал менять фасад, бережно сохранив его ради наследия предков… а может, всё было куда проще и Англафаэль просто любил винтаж. В этот момент у него резко закрылась челюсть. Штольц болезненно прикусил язык, пытаясь удержать себя от вскрика, видите ли, он, ошеломленный увиденным, неосознанно приоткрыл рот, не в силах скрыть свое изумление. Резкое движение  и жесткие пальцы с силой сомкнули его губы. Анг и сам не до конца понимал, зачем притащил этого мальчишку из гетто в свой дом, потому как тот выглядел здесь из ряда вон выходящим. — Закрой рот, а то хуй залезет.— Холодно бросил он, пристально разглядывая очкарика. Странно, но его почему-то не хотелось отдавать кому-то другому. В корпусе на такого быстро найдутся желающие, рано или поздно. Он думал более на рано, потому что у него была пиздецки соблазнительная талия. Молодые парнишки со спермотоксикозом начнут шептать и он со своей наивностью подставит задницу. Слишком доверчивый ребенок c ребенком на руках. В этом мире таких не щадят, наоборот же: подчиняют и используют без лишних церемоний. И, возможно, именно это удержало его: не жалость, а скорее холодное понимание того, что отпусти он его сейчас, тот долго не протянет. Анг не мог этого допустить.Точно не мог. Мысль о том, что кто-то другой будет созирцать эти худые ребра и соблазнительный прогиб поясницы, вызывала в нем глухое, вязкое раздражение. Нет, он хотел приковать психолога к себе, забрав у него все до последнего вздоха (хотя бы как долг за спасенную жизнь- жалкое опрадание мыслям, с которыми Криштхаунтер промучился несколько недель после инцидента. Этот мальчишка должен остаться под его контролем, в пределах его досягаемости, словно на коротком поводке. Рядом с ним, грубо говоря- то, что он пока счел за плотское желание нуждалось в присутствии, но неточность в этом Анга немного беспокоила, а беспокоиться он не привык. Это не привязанность, это точно не она и уж точно не забота. Он упрямо оттолкнул это слово, как самое низкое оскорбление его чести (гордыня, гордыня и еще раз гордыня). Вот каков успокаивающий эту гордыню итог: как же удобно иметь рядом безотказную дырку, которая с радостью будет заглатывать его член. Ему нужен послушный и лишённый воли парниша, тот, кто не задает вопросов, с щенячьим восторгом проглатывая каждую крошку хлеба, протянутую его руками. Смотря на каштановую макушку, отливающую рыжиной на солнце, он горячо ощущал желание не просто контролировать, а владеть целиком, без остатка, стирая границы между «своим» и «его». Это было его решение, единственное правильное в случае с молодыми психологом. Такую сделку, по крайней мере, он заключил со своим шумным и напрочь воспаленным новой задачки сознанием. Пока прислуга забрала пакет у Йозефа, тот ярко покраснел, смущённый собственной неуместностью в этом мире. Анг зорко наблюдал за ним и легко читал каждое движение: опущенный взгляд, скованность движений с детским желанием не занимать лишнего пространства. В его буйном воображении уже возникал другой Йозеф, который уже не плохо прижился тут. Как обычно тихий, благодарный за каждый сантиметр члена в нем, за каждое позволение остаться рядом. Ему хотелось большего, чем просто присутствие, а именно безоговорочного обладания. Чтобы ни мысли, ни чувства Йозефа не оставались вне его досягаемости. Ответ был слишком прост: удержать. Сделать так, чтобы уйти было невозможно. Навстречу Йозефу вовремя выбежала одна из фигур в идеальном выстроенном плане Генерала- Стефания. Ребёнок всё это время был здесь, под присмотром нанятой ранее няни, ребенок, которого Йорик в любое иное время с трудом узнал бы. Щечки округлились от хорошего питания, движения стали очень живыми. Она выглядела так, как и должна была выглядеть девочка ее возраста: румяная, радостная, с сияющими глазами и аккуратно сжатой в руках красивой фарфоровой куклой. Она даже не стала ждать, сорвалась с места и, не разбирая дороги, налетела на его колено, обвивая маленькими ручками, что заставило папашу едва удержался на ногах. Однако он тут же крепко прижал её к себе, словно боясь, что она исчезнет, как только он ослабит хватку. Горло невольно сжалось, на глаза навернулись горькие слёзы. Он уткнулся лбом в её маленькое плечо, до боли закусил побледневшие губы, пытаясь удержать себя от душераздирающего плача. Она была наконец-то под его рукой, такая радостная и светящаяся, как солнышко, которое раньше пряталось в серых обносках. Стеша как и обычно что-то восторженно лепетала, не умолкая ни на секунду. Вместе со всей этой любовью к своему ребенку в нем подняло голову другое тяжелое чувство- обязательство. Перед Генералом, который позаботился и обеспечил. Йозеф осторожно провёл рукой по её волосам, теперь аккуратно заплетенными, украшенным дорогими шелковыми лентами, уложенными по последней моде. Еще один долг, который крепко сажал на невидимую цепь, долг этот имел форму нежно‑голубого платье на девчонке, слишком красивого для прежней жизни, слишком подходящего для этого мира. И от того, как естественно она в него вписывалась, Йозефу стало не по себе. Англафаэль расстроил бы его, признавшись, что дитя психолога едва не сыграло удочкой желтой прессы. Ведь Генерала ещё никто не видел с ребёнком на руках. Он не знал, что такое быть уязвимым, но ребёнок стал этой уязвимостью. Это неизбежно рождало слухи. Пресса же охотно подхватывала образ холодного генерала- недоступного, чья жизнь оставалась скрытой за завесой тайны. Слухи переставали быть шумом, они становились инструментом давления. Это говорило лишь об одном: Генерал набирал влияние, и это начинало раздражать кого-то. Его прощупывали осторожно и методично, но настойчиво, и за явно стояла легкая рука кого‑то очень высоко стоящего- возможно, пытавшегося противопоставить что-то надвигающейся революции, которую уже было не остановить.