Однако, пожалуйста, спасите меня

      Прошло еще несколько дней, и надежда на возвращение Санеми начала медленно угасать. Кохана продолжала практиковаться с иглой, но её движения стали механическими. Она намеренно забивала голову бытовыми мелочами, лишь бы не смотреть на пустую дорогу за воротами.       На удивление, день выдался необычайно теплым. Мороз отступил, и солнце прогрело воздух так, словно зима решила взять передышку. Шинобу попросила Кохану развесить белье на улице, и девочка согласилась - ей нужно было занять руки, чтобы не дать воли мыслям.       Она методично расправляла влажные полотна, перекидывая их через веревки. Белые простыни хлопали на легком ветру, создавая вокруг неё лабиринт. Кохана работала молча, сосредоточенно думая о том, что завтра нужно пересчитать запасы мазей и проверить, как там Гию. Она запрещала себе прислушиваться к шорохам у входа.       Вдруг тишину сада прорезал резкий, звонкий звук. Лязг. Это был тяжелый звук стали, ударившейся о каменную дорожку. Тяжелая ничирин-сталь ударилась о каменную дорожку, выбивая искру.       Кохана замерла. Сердце, казалось, разорвалось в груди, а потом пустилось вскачь, отдавая пульсом в виски. Она рванулась сквозь ряды мокрого белья, путаясь в простынях, срывая их с веревок. Белая ткань облепляла её, мешала, но она вырвалась на открытое пространство.       Санеми стоял у ворот. Он был цел, покрыт лишь серой дорожной пылью, но выглядел так, будто его только что пронзили насквозь. Его ладонь, всё еще сжатая в кулак, была пуста - он просто разжал пальцы, и меч позорно валялся в пыли у его ног.              Весь его мир схлопнулся до этой маленькой фигурки. Он смотрел на неё, и его глаза, обычно полные дикой ярости, расширились от немого, оглушительного потрясения. Он видел её лицо - открытое, беззащитное и в то же время невероятно сильное. И эти волосы... Короткие, рваные пряди глубокого фиолетового цвета, точь-в-точь как её глаза, теперь едва касались подбородка. Кохана сделала судорожный вдох, и её голос, сорванный от невысказанных молитв, прорезал теплый воздух: - Вернулся... - сорвалось с её губ едва слышным, надтреснутым шепотом.       Этот звук, этот ломкий голос, полный невыплаканных слез, ударил Санеми сильнее любого клинка. Вся его выдержка, всё его упрямство, которое вело его сквозь девятнадцать, двадцать... двадцать пять бесконечных дней, рухнуло в одно мгновение. Его ноги, всегда твердо стоявшие на земле даже в пылу самой кровавой битвы, вдруг подогнулись.       Санеми, несокрушимый Столп Ветра, тяжело и глухо рухнул на колени прямо на острый гравий. Он не чувствовал боли в суставах, он вообще ничего не чувствовал, кроме оглушительного, пульсирующего в висках потрясения. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его обычно яростных глазах сейчас отражалось полное, почти детское замешательство.       Кохана рванулась к нему. Расстояние, казавшееся вечностью, она преодолела в несколько рывков. Но добравшись до него, она не бросилась в объятия. Вся та ярость, всё то черное отчаяние, которое она заталкивала поглубже в душу каждую ночь, выплеснулось наружу.       Она начала исступленно, с надрывом бить его своими маленькими кулачками в грудь, в плечи, в пыльное хаори. - Почему так долго?! - закричала она, и этот крик, больше похожий на вой раненого зверька, прорезал тихую неподвижность сада. - Ты обещал! Ты сказал, что вернешься через две недели! Две недели, Санеми-сан! Я ненавижу тебя! Слышишь? Ненавижу!       Санеми смотрел в её глаза, из которых лились настоящие ручьи слез, смывая дорожную пыль с его одежды. Он просто замер, превратившись в изваяние, и принимал эти слабые, но полные невыносимой боли удары. Каждый толчок её кулаков отдавался в его сердце тяжелым колоколом. Он давал ей выместить всё: и страх одиночества, и злость на его ложь, и ту невыносимую пустоту, которую она заполнила, отрезав свои волосы. - Два месяца... - её голос сорвался на хриплый, захлебывающийся всхлип. Удары стали медленнее, слабее, пока руки просто не бессильно повисли, вцепившись в его ворот. - Ты бросил меня на целых два месяца! Когда я услышала, что ты вернешься через две недели, во мне появилась такая надежда... я жила этой надеждой каждый час!       Она подняла на него лицо, и Санеми содрогнулся. По её щекам лились настоящие ручьи слез, смывая дорожную пыль с его одежды, оставляя грязные дорожки. - Но ты, как всегда, солгал! - выкрикнула она прямо ему в лицо, и её фиолетовые глаза вспыхнули невыносимой обидой. - Я думала, ты меня оставил... совсем оставил, как тогда в поместье! Я ждала тебя у ворот, пока ноги не начинали гудеть, а тебя всё не было! Ты лгун, Санеми-сан! Ты просто лгун!       Санеми чувствовал, как каждое её слово вскрывает его грудную клетку без ножа. Он смотрел на её коротко остриженную голову - символ её одинокого протеста и боли - и понимал, что никакое извинение сейчас не поможет. Для неё это время не тянулось, оно стояло на месте, превращая недели в месяцы пытки. - Почему ты опять молчишь?! - Кохана резко отстранилась, глядя на него со смесью ярости и глубокой, непроходящей обиды. - Ты всегда молчишь! Когда уходишь, когда возвращаешься... когда мне больно!       Она снова замахнулась, но на этот раз её рука замерла в воздухе. Её маленькие пальцы дрожали, а в фиолетовых глазах, которые сейчас казались темными, как грозовое небо, пульсировало такое отчаяние, что Санеми стало трудно дышать. - Скажи хоть что-нибудь! - закричала она, переходя на хрип. - Оправдайся! Соври мне снова! Скажи, что это было важно, что ты спасал мир... Но не смей смотреть на меня так, будто я просто препятствие на твоем пути!       Санеми сглотнул горький ком, застрявший в горле. Его всегда считали безумцем, человеком, чьи слова - это рык ветра и звон стали. Он умел кричать от ярости, умел запугивать, умел убивать. Но он совершенно не знал, как говорить с израненной душой ребенка, которую он сам же и разбил вдребезги.       Он смотрел на её рваные фиолетовые пряди и видел в них не просто стрижку, а крик о помощи, который он пропустил. Кохана ждала ответа, но тишина между ними затягивалась, становясь невыносимой. - Все ясно, - горько выдохнула она, и её рука бессильно упала вдоль тела. Голос стал пугающе тихим. - Ты ни капли не изменился.       Она сделала шаг назад, подальше от него, и это движение заставило Санеми вздрогнуть, словно его ударили током. Вид этой маленькой дистанции, которую она намеренно создала, напугал его больше, чем любой противник. В этой тишине, наполненной лишь шелестом простыней и её тяжелым дыханием, он внезапно осознал - он теряет её. Не от меча демона, а от собственного молчания и этой проклятой лжи про "две недели". - Стой, - хрипло выдавил он, наконец обретая голос. - Прости меня.       Это слово, которое Санеми Шинадзугава не произносил, кажется, никогда в жизни, прозвучало как сухой хруст ломающегося льда. Он всё еще сидел на коленях, униженный собственной виной, и его руки, способные крошить скалы, беспомощно дрожали над гравием. - Прости, что заставил ждать два месяца... - он поднял на неё взгляд, и в его глазах, обычно диких, сейчас была такая голая, пульсирующая мука, что Кохане стало больно дышать. - Я лгун. Ты права. Я обещал две недели, но каждый день там, в крови и грязи, я только и думал, что должен вернуться. Санеми судорожно выдохнул, и его пальцы, впившиеся в гравий, побелели от напряжения.       Он поднял дрожащую руку, наконец осмелившись коснуться кончиков её фиолетовых волос. Его ладонь опалило холодом её новой стрижки. - Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел тебя. Видел, как ты ждешь у ворот. И это ожидание... оно убивало меня сильнее, чем любой демон. Я боялся, что когда вернусь, ты посмотришь на меня так, как сейчас - с ненавистью. Что ты перестанешь меня узнавать.       Кохана замерла, её ярость внезапно столкнулась с этой обезоруживающей честностью. Она видела, как по его лицу, прямо по старым шрамам, катятся редкие, тяжелые слезы, оставляя светлые дорожки на запыленной коже. Санеми Шинадзугава, который никогда не просил пощады, сейчас буквально стоял перед ней на коленях, вывернутый наизнанку.       - Когда ворон прилетел и передал мне все твои слова... - прохрипел он, окончательно ломаясь, и его голос сорвался на глухой, болезненный стон. - Я испугался. Впервые в жизни мне стало по-настоящему страшно. Но именно твои слова дали мне понять, что, несмотря ни на что, я должен выгрызть эту победу, я должен сражаться до самого конца, чтобы просто снова увидеть тебя.       Он судорожно выдохнул, и его пальцы сильнее впились в ткань его формы, сминая её до белизны в костяшках. Санеми поднял на неё взгляд, и в его глазах, обычно диких и полных ярости, сейчас застыла голая, пульсирующая мука. - Я боялся этой чертовой привязанности. Боялся, что она сделает меня слабым, что в разгар боя я дрогну, вспомнив о тебе. Но в итоге... в итоге я стал слабым именно потому, что меня не было рядом. Санеми тяжело сглотнул, чувствуя, как внутри всё выгорает от этого взгляда. Он смотрел на её короткие фиолетовые волосы - этот немой упрек его отсутствию - и чувствовал, как вина душит его сильнее любого врага. - Я лгун. - прохрипел он, окончательно ломаясь, и его голос сорвался на глухой, болезненный стон. - Ты права, Кохана. Я заставил тебя ждать два месяца в этой проклятой тишине, заставил тебя саму отрезать себе путь к отступлению. Прости меня... если сможешь. Только не смотри на меня больше так, будто я чужой.       Кохана видела, как по его лицу, пересекая старые шрамы, катятся тяжелые слезы, оставляя светлые дорожки на запыленной коже. Санеми Шинадзугава, который никогда не просил пощады и не склонял головы, сейчас буквально стоял перед ней на коленях, вывернутый наизнанку и совершенно беззащитный перед её болью.       Вся её ярость копившаяся, вдруг столкнулась с этой обезоруживающей честностью. Она видела его дрожащие руки, видела эту нелепую позу сильнейшего воина, который сейчас казался меньше и слабее неё самой. Гнев внутри начал медленно плавиться, сменяясь удушающей нежностью и сочувствием. - Санеми-сан... - выдохнула она, и новые слезы, уже не злые, а горько-облегченные, брызнули из её глаз. - Вы... вы меня тоже простите.       После этих слов Кохана разрыдалась еще сильнее и громче, но теперь этот крик не резал воздух, а исцелял его. Эти слезы стали знаком того, что ледяная обида, сковывавшая её сердце всё это время, наконец-то дала трещину и начала таять. Больше не было нужды быть каменной, не было нужды защищаться.       Слезы лились ручьем, обжигая щеки, и, не медля ни секунды, она потянулась руками к Санеми, почти падая в его объятия. Она вцепилась в его пыльное хаори так отчаянно, словно боялась, что он может раствориться в этом теплом солнечном мареве.       Санеми вздрогнул, почувствовав её прикосновение. Он мгновенно обхватил её, прижимая к себе с такой силой, что её маленькие ноги оторвались от гравия. Он уткнулся лицом в её короткие фиолетовые пряди, и его плечи, широкие и изрезанные шрамами, судорожно заходили ходуном. - За что... за что мне тебя прощать, малявка? - прохрипел он, и его голос окончательно сорвался. - Это я... это я во всём виноват.       Мужчина не просто держал её; он боялся дышать, словно любое резкое движение могло разрушить этот хрупкий момент. Пока Кохана плакала - громко, навзрыд, выплескивая всю ту горечь, что копилась долгие два месяца, - он осторожно отстранил её лицо от своей груди, чтобы заглянуть в её глаза.       Его огромные, мозолистые ладони, привыкшие сжимать лишь эфес клинка, теперь с невероятной нежностью коснулись её лица. Большими пальцами он медленно, раз за разом вытирал бесконечные дорожки слез, бегущие по её щекам. Он делал это почти машинально, стараясь осушить её горе, хотя его собственные руки всё еще мелко дрожали.       Когда её фиолетовые пряди - такие непривычно короткие и колючие - падали на лицо, мешая ей дышать, Санеми бережно заправлял их ей за уши. Его пальцы задерживались на её висках, едва касаясь кожи, словно он заново изучал её черты, привыкая к этой новой, повзрослевшей Кохане. - Ну всё, всё... - хрипло шептал он, и в этом шепоте было больше любви, чем в любой громкой клятве. - Перестань. Я здесь. Смотри на меня, я никуда не уйду.       Кохана чувствовала тепло его рук и то, как осторожно он заправляет её пряди, и её рыдания постепенно начали стихать, сменяясь редкими, судорожными вздохами. В этом тихом саду, под защитой его ладоней, она наконец-то почувствовала себя в безопасности.       Над садом медленно догорали последние лучи аномально теплого дня. Небо окрасилось в глубокие охристые и нежно-лиловые тона, точь-в-точь под цвет глаз Коханы. Воздух постепенно остывал, принося с собой вечернюю свежесть и запах сумерек.       Они сидели на веранде, на самом краю деревянного настила. Кохана, чувствуя, как дневное напряжение окончательно сменяется блаженной слабостью, прислонилась виском к плечу Санеми. Она льнула к нему, словно изголодавшийся по ласке ребенок, всё еще не до конца веря, что под её головой - не пустота, а плотная ткань его формы и мерный, живой стук сердца.       Санеми сидел неподвижно, боясь спугнуть это внезапное умиротворение. Его рука, всё еще покрытая пылью и старыми мозолями, осторожно приобнимала девочку за плечи. - Санеми-сан, - негромко начала она, и её голос, всё еще немного охрипший после слез, мягко вплелся в тишину вечера. - Знаете, Шинобу-сан очень строгая, но она научила меня различать травы. Я теперь знаю, какая мазь помогает от ожогов, а какая лучше затягивает глубокие порезы...       Она начала рассказывать. Сначала робко, а потом всё более увлеченно Кохана перечисляла свои будни. Она рассказывала о бесконечных стопках белья и о том, как Канаэ - старшая сестра Шинобу - всегда улыбалась ей и подбадривала, когда у Коханы что-то не получалось. Кохана вспоминала, как Канаэ мягко направляла её руки, когда они вместе перебирали лекарственные цветы, и как её доброта помогала не сойти с ума от ожидания.       Санеми слушал. Он не перебивал, не ворчал и не пытался отшутиться. Столп Ветра, чей разум обычно был занят стратегиями боя и яростью к демонам, ловил каждое её слово. Для него этот простой рассказ о бытовых мелочах, о Канаэ и уроках Шинобу, был важнее любых военных отчетов. Слушая о том, чем она жила, он словно заново проживал те бесконечные дни рядом с ней, заполняя пустоту своего отсутствия её голосом. - Я даже пыталась сама заваривать чай... - продолжала Кохана, чуть плотнее прижимаясь к его плечу. - Шинобу-сан разрешила мне брать мяту и сушеные ягоды. Этот чай помогает заснуть, когда на душе слишком тревожно. Санеми чуть заметно улыбнулся - едва уловимое движение уголков губ, которое в сумерках могла заметить только она. - Чай, значит? - хрипло отозвался он, и в его глазах, отражавших закат, больше не было той пугающей дикости. - Придется мне его попробовать. Раз уж ты так старалась, пока я... пока я пропадал.       Над садом окончательно сгустились сумерки, окрашивая всё вокруг в глубокие синие и призрачно-серые тона. Воздух стал прохладным, но Кохана, пригревшись под тяжелой рукой Санеми, почти не замечала этого. Она продолжала свой тихий рассказ, перебирая события прошедших недель, как бусины на нитке. - Канаэ-сан всегда говорила, что терпение - это тоже сила, - прошептала девочка, чувствуя, как мерно вздымается грудь Санеми. - Она учила меня, что даже когда очень страшно, нужно продолжать делать маленькие дела. Варить мази, помогать Шинобу-сан с повязками.       Санеми молчал, лишь изредка поглаживая её по плечу. Но когда разговор коснулся её визитов к другому мальчику, он заметно напрягся. - А еще... я каждый день заходила к Гию, - добавила Кохана, и её голос стал совсем мягким. - Он почти не говорит, Санеми-сан. Кажется, он потерял кого-то очень важного и совсем закрылся. Я приносила ему цветы из сада или просто рассказывала, что нового произошло в поместье. Мне казалось, что если я буду рядом, ему станет хоть немного легче.       Санеми почувствовал, как внутри шевельнулось странное, колючее чувство - смесь собственнического инстинкта и недовольства, как у отца, который узнал, что его дочь тратит время на какого-то сомнительного мальчишку. Он не знал этого "Гию", но сама мысль о том, что Кохана отдавала свою заботу и душевное тепло кому-то постороннему, пока он сам пропадал в аду, ему категорически не нравилась. Он не хотел снова доводить её до слез, поэтому постарался подавить резкость, но скепсис всё равно просочился в голос. - К Гию, значит? - Санеми недовольно хмыкнул, и его пальцы на её плече непроизвольно сжались чуть крепче, словно он пытался физически оградить её от этого имени. - И ты думаешь, что твои сказки про цветы кому-то помогли? Кохана, ты слишком добра ко всяким встречным, кто умеет только жалостно молчать.       Он отвел взгляд в сторону темнеющих деревьев, и его лицо приняло выражение сурового неодобрения, характерное для старшего брата, который считает, что младшую сестру водят за нос. - Он потерял близких, Санеми-сан. Ему просто нужно было, чтобы кто-то был рядом, - тихо возразила Кохана. - Время нужно, чтобы тренироваться и становиться сильнее, а не чтобы в стену пялиться, - ворчливо отрезал он. Санеми не хотел быть резким сейчас, но его природа брала верх. - Ты сама едва на ногах держалась от этого ожидания, а еще и чужую меланхолию на себя вешала. Зачем? Чтобы он просто молчал в ответ? Это пустая трата ресурсов.       Он недовольно хмыкнул и чуть плотнее зафиксировал ладонь на её плече, словно обозначая границы своего влияния. Его скепсис был холодным и рациональным - он считал это общение бесполезным излишним состраданием. - Не хватало еще, чтобы ты набралась от него этой привычки - смотреть в пустоту и упиваться горем, - добавил он, глядя на темные силуэты деревьев. - Шинобу и Канаэ пусть лечат тела, это их работа. А ты не лезь в чужие головы. У тебя своих проблем хватало. В следующий раз, если станет скучно - лучше мази свои пересчитывай. От этого пользы больше.       Кохана едва заметно кивнула, закрывая глаза. Она слышала в его словах не злость, а ту самую прямолинейную защиту, которую он проявлял по отношению к тем, кто ему был дорог. Он не умел сопереживать чужим, но он умел охранять "своих" от лишней боли. - Хорошо, Санеми-сан, - прошептала она. - Больше не буду о нем. - Вот и ладно, - буркнул он, окончательно успокаиваясь. - Про травы и швы было куда дельнее.       Они замолчали. На небе высыпали звезды, и в этой тишине, разбавленной лишь ворчанием Санеми и шелестом ночного ветра, наконец-то восстановилось то равновесие, которого им обоим так не хватало.       Сумерки окончательно поглотили сад, и прохлада стала ощутимее. Размеренный, низкий голос Санеми и его ровное дыхание действовали на Кохану усыпляюще. После многочасовых рыданий и эмоционального взрыва силы окончательно покинули её.       Её веки стали тяжелыми, а рассказы о травах и целебных мазях начали путаться, превращаясь в бессвязный шепот. Она еще несколько раз судорожно вздохнула, по привычке проверяя, не исчезло ли теплое плечо под её головой, и, наконец, обмякла. Её дыхание выровнялось, становясь глубоким и спокойным.       Санеми замер. Он почувствовал, как голова девочки стала тяжелее, а рука, сжимавшая его хаори, расслабилась. Он не шевелился, боясь потревожить этот хрупкий сон, лишь осторожно перехватил её поудобнее, придерживая за плечи.       - Спит... - едва слышно выдохнул он, и его лицо в косых лучах луны на мгновение утратило всю свою привычную жесткость.       Тихий шорох шагов по деревянному настилу заставил его мгновенно напрячься и положить руку на рукоять меча, лежавшего рядом. Однако, увидев приближающийся силуэт, он не стал обнажать клинок.       Канаэ Кочо подошла бесшумно, её хаори с узором крыльев бабочки едва колыхалось на ветру. Она остановилась в нескольких шагах, мягко улыбаясь при виде этой картины: грозный Столп Ветра, застывший в нелепой, но бережной позе, и маленькая девочка, нашедшая покой в его тени. - Она очень сильно изменилась за это время, Санеми-сан, - негромко произнесла Канаэ, присаживаясь на край веранды чуть поодаль.       Шинадзугава ничего не ответил, лишь бросил на неё хмурый, предостерегающий взгляд, требуя тишины. Но Канаэ, проигнорировав его напускную суровость, продолжила, глядя на спящую Кохану: - Она не пропустила ни одного занятия у Шинобу - добавила Канаэ. - Она учила составы ядов и лекарств до глубокой ночи, практиковалась с иглой, пока руки не начинали дрожать. Знаешь, зачем? Санеми перевел на неё тяжелый, вопросительный взгляд. - Она хотела быть готовой, - ответила Канаэ. - Она раз сказала Гию: "Если Санеми-сан вернется раненым, я должна уметь ему помочь". Всё, что её держало - это ожидание и работа.       Санеми молчал, и лишь едва заметная дрожь в его плечах выдавала то, что происходило у него внутри. Слова Канаэ, сказанные этим спокойным, размеренным тоном, полосовали его сознание не хуже когтей демона. Он снова посмотрел на спящую Кохану - её лицо во сне казалось совсем детским, но эти короткие фиолетовые пряди и мозоли от иглы на пальцах говорили об обратном. - Пока ты сражался там, против неопределенности. Она готовилась стать твоей опорой, чтобы ты больше никогда не уходил, не имея возможности вернуться к ней целым.       Санеми судорожно выдохнул, и его голова бессильно опустилась. Он медленно протянул руку и осторожно провел кончиками пальцев по её коротким волосам, словно всё еще не мог привыкнуть к их новой длине. Его грубое прикосновение было до странного трепетным.       В этот момент он заметил, как нос девочки задергался - так же, как в детстве, когда ей снилось что-то тревожное или когда она вот-вот готова была проснуться от резкого звука. Этот крошечный, живой жест пронзил его сильнее любого осознания вины. Она была здесь, живая, настоящая, и в то же время такая израненная этим ожиданием. - Я понял тебя, Кочо, - хрипло выдавил он, не отнимая руки от головы девочки. - Достаточно. Спасибо тебе... за то, что позаботилась о ней.       Это признание далось ему нелегко, но оно было искренним. Канаэ мягко улыбнулась. Прежде чем окончательно уйти и оставить их в тишине сада, она подошла ближе и на мгновение положила ладонь ему на плечо. Это было легкое, почти невесомое прикосновение, в котором читалось и сочувствие, и поддержка, и немое напоминание о том, что теперь он не один несет эту ответственность.       Санеми не вздрогнул и не отстранился, принимая этот жест от человека, которого глубоко уважал.       Канаэ бесшумно скрылась в тени коридора, а Столп Ветра остался сидеть на веранде. Он продолжал медленно поглаживать Кохану по волосам, оберегая её сон и вслушиваясь в мирное сопение, которое для него сейчас было важнее любого триумфа над демонами.