Однако, пожалуйста, спасите меня

      Звук столкновения двух потоков Дыхания Ветра был настолько оглушительным, что на мгновение в каньоне воцарилась абсолютная, вакуумная тишина. Вспышка первого солнечного луча, отразившегося от лезвия нагинаты, наложилась на яростный блеск глаз Санеми, создавая слепящее белое марево.       Кохана чувствовала, как вибрация от столкновения проходит сквозь её кости, отдаваясь во рту металлическим привкусом крови. Её Шестая ката «Вздох засыпающего леса» встретилась с монолитной мощью Столпа, и на долю секунды ей показалось, что она действительно смогла остановить этот шторм. Но реальность обрушилась мгновенно. Санеми не просто заблокировал её выпад - он поглотил его.       Как только свет вспышки начал угасать, Кохана увидела, что его кулак всё ещё движется. Медленно, неумолимо, раздвигая созданные ею воздушные потоки, словно они были не более чем утренним туманом. Лицо Санеми, искаженное предельным напряжением, было пугающе близко. Он больше не кричал. Вся его ярость, вся боль за погибших товарищей и страх за её жизнь спрессовались в это одно единственное движение. - Мало... - выдохнул он, и этот звук был страшнее любого крика.       Он резко сменил вектор силы. Вместо того чтобы продолжать давление лоб в лоб, Санеми нанёс короткий, дробящий удар по касательной, выбивая нагинату из её онемевших пальцев. Оружие с сухим звоном отлетело к скалам, оставив Кохану один на один с разъяренным Столпом.       Дистанция исчезла. Санеми шагнул в её личное пространство, и воздух вокруг него снова стал колючим, режущим. Он решил закончить это здесь и сейчас, не давая ей ни шанса на очередной прыжок или уклонение. Он перешёл на ближний бой, где его опыт и физическая мощь были абсолютны.       Санеми резко сократил расстояние, нанося серию коротких, тяжелых ударов. Это не было похоже на тренировку - это была методичная расправа. Удар в плечо отозвался сухим хрустом, следом - резкий захват за ворот формы. Он встряхнул её так, что у Коханы клацнули зубы, а в голове эхом отозвался звон, и буквально впечатал её спиной в холодный гранит скалы.       Окровавленная Кохана старалась сконцентрироваться, но силы стремительно покидали её. Мир вокруг плыл, превращаясь в месиво из серых теней и багровых пятен. Она чувствовала, как по подбородку течет горячая, вязкая кровь, а в груди, там, где пришлись удары Санеми, разгорался настоящий пожар.              Санеми не останавливался. Он бил один за другим, вкладывая в каждое движение всю свою правоту, всю свою ярость и тот невыносимый, душащий страх, который он не мог признать. Он хотел уничтожить её желание, выжечь саму жажду борьбы, которая вела её вперед. Он бил не в тело - он бил в её мечту, пытаясь раздавить её дух раньше, чем это сделает жестокая реальность. - Ну же! - прохрипел он, нанося очередной удар по ребрам, от которого Кохана согнулась, захлебываясь кашлем. - Где твоя сила?! Посмотри на себя! Ты - ничто против этой жестокости!       Он снова впечатал её в камень, нависая сверху, как карающее божество. Его лицо было совсем рядом - искаженное, пугающее, с глазами, в которых плескалось чистое безумие. Санеми хотел, чтобы она сдалась. Чтобы она закричала от боли и признала, что он прав. Он хотел сломать её сейчас, чтобы она никогда больше не взяла в руки нагинату, чтобы она осталась живой, пусть и сломленной, в безопасности за стенами поместья.       Схватив её за воротник, мужчина с силой отшвырнул её в сторону. Кохана пролетела несколько метров и рухнула на землю; острые камни мгновенно впились в израненную спину, разрывая ткань формы и кожу. Упав навзничь, девочка зашлась в судорожном кашле, выплевывая на серый гранит густую, темную кровь. Воздух с хрипом вырывался из её груди, а каждый вдох отзывался резкой вспышкой боли в сломанных ребрах.       Санеми стоял в паре шагов, глядя на неё сверху вниз сквозь марево поднявшейся пыли. Его кулаки всё еще были сжаты до белизны, а дыхание было тяжелым, рваным. Он ждал. Ждал, когда этот огонь в её глазах наконец погаснет, раздавленный его мощью. - Ну! - взревел он, и этот крик эхом отразился от стен каньона. - Это и есть твой предел?! Лежать в грязи и захлебываться собственной кровью?! Посмотри на себя, Кохана! Ты не истребитель, ты - жертва!       Кохана пыталась опереться на дрожащие руки, но ладони скользили по окровавленным камням. Мир перед глазами плыл, превращаясь в багровый туман, но сквозь этот шум и боль она всё еще видела его силуэт.       Санеми, тяжело дыша, сделал шаг вперёд. Пыль и каменная крошка, поднятые их боем, медленно оседали на его израненные плечи, но в глазах всё ещё горело то самое ледяное безумие Столпа, решившего вынести окончательный приговор. Он смотрел на изломанную фигурку у своих ног, на её судорожные попытки вдохнуть, и в его душе не было жалости - только сухая, каменистая уверенность в своей правоте.       Он поднял кулак, вкладывая в этот замах всё своё отчаяние, всю горечь утрат и всю ту "жестокую любовь", которой он пытался отгородить её от смерти. Санеми хотел нанести один, сокрушительный удар. Удар, который не убьёт её, но окончательно раздавит эту нелепую мечту быть истребителем. Он хотел, чтобы от этой боли она навсегда забыла запах крови и блеск клинка. Чтобы она осталась просто Коханой - той, кого можно спрятать за его спиной.       Его рука уже начала движение вниз, рассекая плотный, турбулентный воздух каньона. Кохана, лежа на спине, видела этот замах, но у неё не было сил даже закрыть глаза. Она просто смотрела на него сквозь пелену слёз и крови. И в эту самую секунду мир взорвался.       Резкие, ослепительно-золотые лучи солнца, наконец-то перевалившего за край высокой скалы, хлынули в ущелье, словно прорвавшаяся плотина света. Этот поток был настолько мощным и внезапным, что Санеми на мгновение ослеп.       Он резко остановил кулак в считанных сантиметрах от лица Коханы. Тяжёлое дыхание Столпа вырывалось из груди хриплыми толчками, но когда зрение вернулось к нему, ярость внутри захлебнулась. Санеми взглянул на неё - и его сердце пропустило удар.       Перед ним лежало изломанное, окровавленное существо. Тонкие струйки крови стекали из её ушей, пачкая ворот формы, а всё лицо было залито багровыми разводами вперемешку с грязью и пылью. Её волосы, когда-то аккуратно прибранные, теперь превратились в спутанный, грязный колтун, забитый каменной крошкой. Она выглядела так, словно только что выбралась из-под обломков рухнувшего здания.       Кохана, заметив, что он замер, медленно, с нечеловеческим усилием подняла дрожащую ладонь. Её пальцы, испачканные в пыли и собственной крови, едва касались его кожи, но для Санеми это прикосновение было подобно удару молнии. Она осторожно накрыла его огромный, тяжелый кулак, которым он только что собирался нанести последний удар.       Это движение было лишено всякой злости. В нём было столько хрупкой, надрывной нежности, что Санеми вздрогнул, словно от ожога. Её ладонь была ледяной и била мелкой дрожью, но она не отпускала его, словно пытаясь этим жестом согреть его застывшую в ярости душу.       Санеми смотрел на её маленькие пальцы на своих разбитых костяшках, и всё его напускное безумие, вся его броня из шрамов и гнева начали осыпаться, как сухая штукатурка. Он почувствовал, как внутри всё сжимается от невыносимой физической боли - не той, что он причинял ей, а той, что жгла его изнутри от осознания того, кого он едва не уничтожил. Мир вокруг перестал существовать - остались только эти дрожащие пальцы и тихий, надломленный хрип, который едва пробился сквозь свист ветра. - Санеми-сан... пожалуйста... остановитесь... - выдохнула она.       Санеми замер, и в этой звенящей тишине ущелья было слышно только то, как хрипит его собственное опалённое дыханием горло. Кулак, застывший в миллиметре от её разбитого лица, начал мелко, судорожно подрагивать. Эта дрожь передавалась всему его телу, и вместе с ней из его сознания вымывалась вся та ярость, которую он так тщательно взращивал в себе годами.       Кохана, несмотря на то что её сознание балансировало на грани обморока, продолжала держать его за этот смертоносный кулак. Она не пыталась оттолкнуть его руку или спрятаться. Напротив, она прижимала свои холодные пальцы к его коже, словно это была единственная нить, связывающая её с реальностью.       Его взгляд, до этого безумный и дикий, вдруг сфокусировался на её глазах. И в это мгновение на него обрушилась лавина.       Перед ним больше не было ребенка, дерзко бросившего вызов Столпу. Сквозь марево золотистой пыли и солнечных лучей на него смотрело то самое хрупкое существо, которое он когда-то вырвал из лап самой смерти. В его памяти вспыхнул Дом Глицинии - тот затхлый, пропахший плесенью и чужим страхом дом, где он впервые увидел её. Кохана тогда была лишь тенью ребенка: изможденная, со следами старых и свежих побоев, наносимых ей за каждую оплошность. Он вспомнил, как его собственное сердце, уже тогда начавшее каменеть, дрогнуло от одного вида её тонких, дрожащих рук.       Он клялся, что в его присутствии она больше никогда не узнает, что такое боль от руки человека. Но что он видел сейчас?       Санеми медленно, словно во сне, перевёл взгляд на свои руки. Его костяшки были сбиты, и на них алела кровь. Её кровь. Он увидел струйки, бегущие из её ушей, увидел, как тяжело вздымается её грудь, скованная спазмом от сломанных рёбер. Осознание ударило его сильнее, чем любой демон. Он стал тем самым мучителем. Он стал тем, от кого обещал её защитить.       Взгляд Санеми окончательно затуманился. Перед ним, перекрывая избитое и окровавленное лицо девочки, всплыла яркая, почти болезненная картина из прошлого.       Он вспомнил их первый совместный выход на рынок. Кохана тогда была совсем крошечной, худой, прозрачной тенью того ребенка, которым она должна была быть. Она шла чуть позади него, но не держалась за его одежду, словно боялась лишний раз коснуться этого грозного человека. Её старое кимоно было не просто непригодным - оно было нищенским: изношенным до дыр, грязным и таким коротким, что едва прикрывало её худые колени. Глядя на эти обноски, Санеми чувствовал, как внутри закипает глухая ярость на тех, кто довел её до такого состояния.       Они шли именно к лавкам с лучшими тканями, чтобы купить ей новое, достойное кимоно. Санеми хотел, чтобы оно раз и навсегда стерло с неё клеймо подвальной сироты и показало миру: она под его защитой. Но по пути Санеми просто задумался. На мгновение он ушел в свои мысли, погрузившись в тяжелые раздумья о долге Столпа. Он шел вперед по инерции, на секунду позабыв, что за его спиной семенит хрупкое существо.       Этого мгновения хватило. Кохана замерла, завороженная японскими зонтиками - вагаса, выставленными прямо у дороги. Она остановилась, затаив дыхание от восторга, а Санеми, погруженный в себя, ушел вперед. Плотная, шумная толпа мгновенно хлынула в образовавшееся пространство, разделив их, как холодная река.       Когда Санеми очнулся и обнаружил пустоту за спиной, его прошиб первобытный, дикий ужас. Он метался среди людей, расталкивая прохожих, пока не услышал её крик - вопль абсолютного, неконтролируемого страха. На её лице не было слёз, но в остекленевших глазах плескался такой парализующий ужас, который был страшнее любой истерики. Кохана рванулась к нему и вцепилась в его огромную, мозолистую ладонь так неистово, что её костяшки побелели. Она сжимала его руку стальной хваткой, боясь, что мир снова исчезнет. Тогда он впервые осознал: он стал для неё всем.       Картина в его сознании сменилась. Теперь перед ним было его собственное поместье. Санеми вспомнил тот период, когда он только привел Кохану к себе. Он намеренно предоставил ей полную, абсолютную волю во всём. Он никогда не принуждал её к домашним делам, не заставлял готовить или убирать, если она того не хотела. Он буквально выжигал из неё эту рабскую, въевшуюся в кости привычку спрашивать разрешение на каждый шаг, на каждое движение и каждый вздох. Ему было невыносимо видеть в её глазах этот вечный вопрос: "Можно ли мне это сделать?". Санеми хотел, чтобы она наконец почувствовала себя живым человеком, имеющим право на собственное желание, а не послушной вещью, ожидающей приказа.       Но мир за порогом поместья оказался куда более жестоким, чем его стены. Санеми до боли в челюсти вспомнил тот день, когда к ним заглянул Узуй Тенген. Столп Звука, со своим неизменным бахвальством и страстью ко всему блестящему, не нашел ничего лучше, как пройтись по внешности Коханы. Его язвительные, брошенные вскользь слова о том, что она выглядит слабой, жалкой и совершенно не изящной, ударили в самую цель - в те глубокие раны, которые она принесла с собой из Дома Глицинии.       Санеми видел, как Кохана буквально на глазах начала съеживаться, как в её глазах снова промелькнул тот самый затравленный холод. Она не выдержала - сорвалась с места и в настоящей истерике убежала к себе, захлопнув дверь. Весь вечер из её комнаты доносились отголоски той боли, которую он так надеялся уничтожить. Узуй, сам того не осознавая, заставил её снова почувствовать себя тем никчемным ребенком, над которым можно безнаказанно издеваться.       На следующий день Санеми, мучимый собственной неспособностью выразить поддержку словами и не зная, как унять её горе, решил пойти с ней в город. Он привел её к лавке с украшениями, надеясь, что это поможет ей забыть вчерашний кошмар. Он долго, почти яростно выбирал, хмурясь на испуганного продавца, пока не нашел самую дорогую и красивую деревянную заколку с тончайшей резьбой. Он надеялся, что этот подарок станет для неё доказательством её ценности, что он перекроет яд слов Узуя.       На следующий день Санеми, мучимый собственной неспособностью выразить поддержку словами, решил загладить вину и пойти с ней в город. Он привел её к лавке с украшениями, надеясь, что подарок поможет ей забыть вчерашний кошмар. Они долго и хмуро выбирали, пока не нашли самую красивую деревянную заколку с изящным вишневым цветком. Он надеялся, что эта маленькая деталь станет для неё доказательством её ценности, символом того, что она может цвести под его защитой.       Но всё пошло прахом. Едва они вернулись, Санеми получил приказ: его ждало новое задание. Он начал собираться, и Кохана, увидев это, словно надломилась. Для ребёнка, который так рано лишился материнской любви и заботы, его постоянные уходы были подобны новой ране, которую наносили по живому. Она не выдержала чувства брошенности и в порыве отчаяния с силой отшвырнула его подарок - ту самую заколку с вишневым цветком - прочь. Она кричала, выплескивая всю свою обиду и страх, не желая принимать вещь вместо его присутствия.       Он не мог остаться, не мог обнять её или хотя бы объяснить, почему он должен идти. Он просто развернулся и ушел, оставив её одну. Маленькую девочку, которая только начала верить, что она кому-то нужна, но снова оказалась брошенной один на один со своими демонами. Весь путь на миссию его преследовал образ деревянного цветка, валяющегося в пыли, и её крик, полный одиночества.       Затем на него обрушилось воспоминание о разлуке. Санеми вспомнил, как страх за её жизнь начал душить его самого. Он видел, как сильно она к нему привязана, и боялся, что если он погибнет, она этого не переживет. И он принял решение "спасти" её единственным способом, который знал - оттолкнуть как можно дальше.             Он вспомнил, как пытался обмануть самого себя, отдав её на воспитание сестрам Кочо. Он надеялся, что они вразумят её, что Канаэ своей мягкостью сотрет эту болезненную привязанность к нему. Но в глубине души Санеми до дрожи боялся именно этого - что однажды Кохана посмотрит на него как на чужого человека. Что её взгляд станет холодным и равнодушным. Два месяца разлуки превратились для них обоих в пытку. Её слезы при встрече жгли его кожу сильнее, чем любая рана от клинка.       И вот теперь, стоя над ней в лучах безжалостного рассвета, Санеми понял страшную правду: он так сильно боялся, что её убьют демоны, что едва не убил её сам. Его страх превратился в монстра, который был страшнее любого двенадцати лун. Он сам стал тем самым мучителем из её кошмаров, от которых клялся её защитить.       Тишина в каньоне стала невыносимой, давящей. Слышно было лишь, как мелкие камешки осыпаются со скал и как судорожно, с присвистом, втягивает воздух Кохана. Санеми смотрел на её пальцы, всё еще сжимающие его костяшки, и видел, как его собственная кровь смешивается с её - багровой, густой, стекающей на серый гранит.       Внезапно пальцы Коханы чуть дрогнули, сжимая его кулак, в последний раз падая от слабости. Она медленно повернула голову в сторону горизонта, где небо уже окрасилось в нежно-розовые и оранжевые тона. - Рассвет... - выдохнула она.       Этот звук был похож на шелест сухой травы. Хриплый, надломленный голос девочки резанул по ушам Санеми больнее, чем любой клинок. В этом единственном слове не было триумфа от выжитой ночи, в нём слышалась лишь запредельная усталость человека, который отдал всё, до последней капли.       Её взгляд, расфокусированный и мутный от боли, замер на первых лучах солнца. Кохана чуть заметно улыбнулась разбитыми в кровь губами - слабой, почти призрачной улыбкой. Для неё этот рассвет означал, что она выстояла. Что она прошла через этот ад, устроенный самым близким человеком, и осталась верна своей цели. - Посмотрите... Санеми-сан... - её голос сорвался на булькающий кашель, и новая порция крови окрасила её подбородок. - Мы... дождались...       Санеми уткнулся в одну точку. Его глаза были широко раскрыты, застыв в немом, остекленевшем ужасе. Он смотрел на её окровавленные губы, на эту кроткую, всепрощающую улыбку, и мир вокруг него начал медленно рассыпаться. Золотистый свет рассвета, который он всегда считал спасением, теперь казался ему безжалостным прожектором, выставляющим напоказ его чудовищный грех.       Он не шевелился, боясь, что малейшее движение окончательно разрушит то хрупкое тепло, которое еще теплилось в её теле. Его зрачки сузились до крошечных точек. В голове стоял невыносимый звон, заглушающий свист ветра. Он видел каждую каплю крови на её подбородке, каждую пылинку в её волосах, и это знание выжигало его изнутри. - Санеми-сан...? - девочка с тяжелым усилием устремила на него свой затуманенный взгляд.       Этот вопрос, лишенный всякого упрека, прозвучал тише самого слабого вздоха, но в ушах Санеми он отозвался грохотом обвала. Кохана пыталась поймать его взгляд, найти в нём ту самую искру, которая когда-то подарила ей надежду, но видела лишь пустую, мертвую бездну. Её рука, всё еще лежащая на его разбитом кулаке, дрогнула - она не пыталась оттолкнуть его, она пыталась удостовериться, что он всё еще здесь, что он не исчез в этом ослепительном сиянии утра.             Вдруг из широко раскрытых глаз Санеми, застывших в немом ужасе, хлынули слезы. Это были мелкие, частые слезы абсолютного, черного отчаяния, которые он не пытался скрыть или смахнуть. Они катились по его шрамам, горячие и горькие, и падали прямо на её окровавленное лицо, оставляя чистые дорожки на пыльной коже.       Его лицо, до этого напоминавшее застывшую маску безумия, внезапно исказилось от невыносимой душевной муки. Горло сдавило спазмом, и когда он наконец заговорил, его голос был едва узнаваем - это был надломленный, осипший хрип человека, который только что осознал, что собственноручно уничтожил самое дорогое. - Что же я наделал... - прошептал он, и его голос сорвался на болезненный всхлип. - Что же я наделал, моя девочка?..       Он медленно, словно его руки весили тонну, опустил свою вторую ладонь на её щеку. Его пальцы, всё еще испачканные в её крови, мелко дрожали, едва касаясь разбитой кожи. Санеми больше не был Столпом Ветра - этой ледяной и яростной стихией, не знающей пощады. Перед ней на коленях сидел изломанный, раздавленный собственной виной человек.       Он смотрел на её изувеченное тело, и его взгляд лихорадочно метался от одного ранения к другому. Он видел тонкие струйки крови, всё еще бегущие из её ушей, видел страшные багровые синяки на её ребрах и плечах от своих собственных ударов. Каждая ссадина, каждый кровоподтек на её нежной коже отзывался в его сознании тяжелым, погребальным ударом колокола. Он осознавал: это сделал он. Своими руками. - Прости... пожалуйста, умоляю! - Санеми судорожно вздохнул, захлебываясь собственными слезами, которые теперь текли сплошным потоком, смывая чужую кровь с его израненных костяшек. - Я не хотел... Боже мой, что же я наделал!       Его лицо окончательно исказилось от невыносимой боли. Он резко убрал тот самый кулак, которым секунду назад замахивался для удара, и вместо этого рванулся вперед. Санеми неистово и одновременно невероятно осторожно, боясь, что она рассыплется в его руках, обнял Кохану.       Он притянул её к себе, накрывая своим огромным телом, словно пытаясь спрятать её от этого безжалостного рассвета и от самого себя. Одна его рука судорожно вцепилась в её израненную спину, а вторая, дрожащая, прижимала её голову к его плечу, защищая от колючего ветра каньона. Санеми уткнулся лицом в её грязные, окровавленные волосы, и его широкие плечи начали сотрясаться в рыданиях, которые больше невозможно было сдерживать. Он баюкал её на своих руках среди острых камней, скуля от жгучего отчаяния и шепча её имя вперемешку с мольбами о прощении.       Кохана, чувствуя, как его слезы пропитывают ткань её формы, нашла в себе последние крохи сознания. Она почти не чувствовала своего тела, утопая в океане боли, но тепло его объятий было тем единственным, ради чего она еще продолжала дышать. Она медленно, с трудом сфокусировала взгляд на его лице, которое теперь было так близко. - Санеми-сан... - её голос был тише шелеста падающей листвы, перемежаясь с хриплым дыханием. - Я справилась... так, как вы хотели?       Этот вопрос, заданный с такой искренней, детской надеждой, пронзил Санеми навылет. В нём не было горечи, не было осознания того, что он едва не лишил её жизни. Она всё еще думала только о том, оправдала ли она его ожидания, смогла ли доказать, что достойна стоять рядом с ним.       Санеми замер, и его рыдания на мгновение прервались, сменившись коротким, судорожным вдохом. Он сильнее прижал её к себе, боясь, что от этих слов его сердце просто разорвется на части.       - Да... - выдохнул он, захлебываясь слезами и прижимаясь губами к её макушке, покрытой пылью и запекшейся кровью. - Конечно... конечно, ты справилась. Ты превзошла всё, что я мог от тебя ждать...       Его голос сорвался на надрывный хрип, когда он перевел взгляд на её окровавленное лицо. Он видел, как она тяжело пытается дышать, как вздрагивают её веки. - Но какой ценой, Кохана?.. Господи, какой ценой... - он снова уткнулся лбом в её плечо, и его тело забилось в конвульсиях от нового приступа рыданий. - Умоляю, прости меня, девочка... Я убийца. Я ничем не лучше тех тварей, от которых хотел тебя защитить. Я сам разрушил то, что обещал беречь.       Он чувствовал, как его собственные шрамы на груди и руках горят от стыда, словно их заново полоснули клинком. Санеми судорожно перебирал её грязные волосы, пытаясь найти хоть одно живое, не тронутое болью место. Он осознавал, что этот рассвет навсегда разделил его жизнь на до и после. Он хотел быть для неё скалой, а стал обвалом, который едва не похоронил её под собой. - Не закрывай глаза, слышишь?! - вдруг в панике вскрикнул он, чувствуя, как она всё больше обмякает. - Только не сейчас! Пожалуйста, Кохана, живи... Живи, чтобы я мог всю оставшуюся жизнь искупать это перед тобой. Я не стою твоей улыбки, не стою твоей преданности... я ничто.       Кохана из последних сил сжала его палец, словно пытаясь остановить этот поток его самобичевания. - Вы не правы... Санеми-сан... - это было единственное, что она смогла из себя выдавить.       В её угасающем сознании его слова отдавались гулким эхом. Она слышала, как он что-то кричал, чувствовала, как его горячие слезы обжигают её щеку, но мир вокруг неумолимо затягивало густой серой мглой. Свет рассвета, золотые скалы, искаженное болью лицо учителя всё это начало тускнеть, отдаляться, пока окончательно не погасло в глубокой, тихой темноте. Кохана обмякла, её голова бессильно упала на его плечо, а рука соскользнула с его ладони.       Сознание возвращалось к ней медленно, болезненными вспышками, словно разбитое зеркало, которое кто-то пытался склеить по кусочкам. Сначала пришел запах - резкий, стерильный аромат лекарственных трав, спирта и тяжелый, приторный дух мазей Кочо, от которого запершило в пересохшем горле. Затем - звуки: мерный, усыпляющий стук капель дождя по черепичной крыше и чье-то тихое, прерывистое дыхание совсем рядом, настолько тяжелое, что оно казалось почти осязаемым.       Когда Кохана наконец смогла разомкнуть свинцовые веки, мир вокруг показался ей ослепительно белым, лишенным теней и объемов. Она не сразу осознала, что находится в лазарете Поместья Бабочки. Каждый вдох давался с нечеловеческим трудом, словно легкие были забиты раскаленным песком. Сломанные ребра те самые, по которым Санеми наносил свои дробящие, методичные удары, при малейшем расширении грудной клетки отзывались острой, режущей болью, будто внутри ворочались осколки стекла. Тугие, жесткие бинты, которыми Шинобу обмотала её торс, казались раскаленными железными обручами, сковывающими измученное тело. Помимо этого, голову разрывало от сильнейшего сотрясения, а левое плечо, выбитое коротким ударом, ныло тупой, изматывающей болью.       Кохана медленно, стараясь не спровоцировать новый приступ боли в груди, повернула голову на бок. Прямо возле её кровати, на низком деревянном стуле, сидел Санеми.       Но он не кричал и не смотрел на неё своим диким взглядом. Он спал.       Это было редкое, почти пугающее зрелище. Санеми, который всегда был воплощением бдительности и яростной энергии, сейчас казался полностью сломленным. Он спал в неудобной, ломаной позе, уронив голову на грудь. Его лицо, обычно искаженное гримасой гнева, в беспамятстве сна разгладилось, обнажая глубокую, застарелую усталость и ту самую невыносимую печаль, которую он так тщательно прятал за шрамами. Под его закрытыми глазами залегли иссиня-черные тени, а щеки ввалились, словно он не ел все те три дня, что она была в забытьи.       Его руки неподвижно лежали на коленях. На правой руке был туго забинтован лишь один палец - единственное внешнее напоминание о той слепой ярости, с которой он крушил всё в каньоне. Остальные пальцы, широкие и мозолистые, мелко подрагивали даже во сне, будто он всё еще продолжал сражаться в своих кошмарах.       Кохана смотрела на него, и в её сердце не было ни капли злобы. Она видела не того монстра, который вбивал её в скалу, а этого измученного мужчину, который едва не лишился рассудка от страха за неё. Превозмогая жгучую боль в ребрах и непослушную тяжесть в мышцах, она медленно, сантиметр за сантиметром, выпростала правую руку из-под одеяла.       Каждое движение отдавалось вспышкой багрового света в глазах, но она не остановилась. Её пальцы, бледные и тонкие, дрожали от напряжения. Она потянулась к его ладони, лежащей на колене. Ей хотелось просто коснуться его, убедиться, что он здесь, что он жив и что его мучительная вина не сожгла его дотла.             Когда её указательный палец едва заметно, почти невесомо коснулся его заскорузлой кожи рядом с забинтованным пальцем, Санеми вздрогнул.       Его глаза распахнулись мгновенно. В первую секунду в них плескался всё тот же остекленевший ужас из каньона, он резко вдохнул, готовый вскочить, но тут же замер, увидев её руку на своей. Его взгляд медленно поднялся выше, к её лицу, и когда он встретился с её ясным, полным нежности и прощения взглядом, из него словно выкачали весь воздух. - Санеми...-сан... - едва слышно прошелестела она, не убирая пальца.       Санеми не пошевелился. Он смотрел на её маленькую руку на своей, и его лицо начало медленно, мучительно искажаться. Его губы дрогнули, а в уголках глаз моментально скопилась влага. - Очнулась... - голос его был мертвым, сорванным хрипом. - Ты... ты действительно очнулась.       Он не решался накрыть её руку своей, боясь, что его пальцы, которыми он причинил ей столько боли, снова сделают что-то непоправимое. Он просто сидел и смотрел на её палец, касающийся его кожи, как на величайшее чудо, которого он был абсолютно недостоин. - Почему?.. - выдохнул он, и первая слеза упала прямо на её простыню. - Почему ты тянешься ко мне после того, как я... как я тебя так изуродовал, Кохана? Я смотрел на тебя эти три дня и ненавидел каждую клетку своего тела. Каждое твоё хриплое дыхание из-за сломанных ребер, это мой приговор. Закричи на меня... оттолкни... Умоляю, только не будь такой доброй со мной, я этого не заслужил.       Кохана смотрела на него, и в её глазах, подернутых пеленой боли, не было и тени того страха, который он ожидал увидеть. Она видела, как он дрожит, как слезы смывают с его лица остатки маски сурового Столпа, и это зрелище ранило её сильнее, чем сломанные ребра.       Она хотела что-то сказать, но горло пересохло, а каждое слово требовало усилий, на которые у неё почти не осталось сил. Она сделала короткий, осторожный вдох, стараясь не тревожить тугие повязки на груди, от которых в теле снова болезненно кольнуло, и заговорила тихо, но отчетливо: - Санеми-сан... я вас никогда не боялась. Даже там.       Санеми замер, его дыхание перехватило. Он поднял на неё глаза, в которых застыло полное неверие. Ему казалось, что она бредит, что это действие лекарств Кочо или горячка, но взгляд девочки был пугающе осознанным и чистым. - Мне было очень больно тогда, - продолжала она, и её голос чуть дрогнул, когда в памяти всплыл хруст костей и вкус крови во рту. - Но почему-то... я не была на вас зла. И сейчас я тоже на вас не зла. Совсем.       Эти слова упали в тишину палаты, как тяжелые камни в воду. Санеми почувствовал, как внутри него что-то окончательно разорвалось. Это отсутствие ненависти было для него невыносимее любого проклятия. Он смотрел на её разбитые губы, на бинты, скрывающие последствия его безумной ярости, и не понимал, как в этом маленьком, изломанном существе может жить такая сокрушительная сила прощения. - Не говори глупостей... - прохрипел он, закрывая глаза рукой, чтобы не видеть её лица. - Ты должна ненавидеть меня. Я же почти убил тебя, Кохана! Я бил тебя так, будто передо мной был не человек, а высшая луна... Я видел твою кровь на своих руках и не останавливался! Как ты можешь... как ты можешь не быть зла после всего этого?       Он судорожно, почти неосознанно сжал её палец своей ладонью, но тут же испуганно ослабил хватку, боясь причинить новую вспышку боли в её изувеченном теле. Его голос сорвался на рыдания: - Если ты не будешь на меня зла, то кто тогда накажет меня за то, что я сотворил? - Санеми захлебывался словами, и каждый его слог был пропитан жгучей самоненавистью. - Кочо сказала, что тебе потребуются месяцы, чтобы просто снова начать ходить без боли... Три месяца! Три месяца ты будешь прикована к постели, глотая горькие лекарства, не в силах даже самостоятельно подняться! И всё это из-за меня. И ты после этого продолжаешь тянуться к этим рукам? Это несправедливо, Кохана. Это чертовски несправедливо по отношению к тебе!       Он уткнулся лбом в край её кровати, всё еще не выпуская её пальцев, словно это была единственная нить, удерживающая его от падения в бездну безумия. Его широкие плечи, привыкшие нести на себе груз ответственности за всё человечество, теперь позорно заходили ходуном, а забинтованный палец белел в тусклом, сером свете лазарета. Кохана видела только его согнутую, изломанную спину и чувствовала, как его горячие, соленые слезы непрерывным потоком стекают по её ладони, обжигая кожу сильнее, чем недавние раны.       Она понимала, что её слова не уняли его муку, а лишь сменили яростный пожар на иссушающее, холодное раскаяние. Но это была единственная правда, которую она могла ему дать. Она действительно не умела его ненавидеть - даже когда он превращал её жизнь в кровавое месиво под золотыми лучами рассвета, её душа отказывалась видеть в нём врага.       Кохана заставила себя сделать еще один вдох. Боль в сломанных ребрах тут же напомнила о себе резким уколом, заставив её лицо на миг исказиться, но она не позволила себе застонать. Ей нужно было договорить. Ей нужно было дать ему то наказание, которое он так отчаянно искал, но которое навсегда привяжет его к ней. - Раз вы так хотите наказания Санеми-сан, - её голос был тихим, прерывистым, она делала паузы после каждых нескольких слов, чтобы набрать в легкие хоть немного воздуха. — У меня... есть одна просьба.       Санеми замер. Он перестал дышать, лишь его пальцы судорожно сжались вокруг её ладони. Он медленно поднял голову, и его воспаленные, красные от слез глаза встретились с её взглядом. Он ждал чего угодно: что она попросит его уйти навсегда, что она потребует никогда больше не прикасаться к ней, что она захочет вернуться к сестрам Кочо. Он был готов выполнить любое её требование, лишь бы это хоть на каплю облегчило её страдания. - Говори... - прохрипел он, глотая слезы. - Всё, что хочешь. Я сделаю всё. Клянусь тебе. Кохана чуть заметно улыбнулась - так, как умела только она: одними уголками разбитых губ, призрачно и нежно. - Пусть моим наказанием для вас... станет то, что вы не уйдете, - прошептала она, и в её глазах блеснула странная, непоколебимая решимость. - Вы будете рядом. Каждый день этих трех месяцев... и все годы после. Вы не оттолкнете меня больше... не попытаетесь "спасти", отсылая к другим. Вы останетесь со мной и будете смотреть, как я выздоравливаю. Будете видеть каждый мой шаг, который будет даваться мне с трудом из-за ваших ударов.       Санеми вздрогнул, словно его ударили наотмашь. Он понял, к чему она клонит. Это было самое изощренное наказание для такого человека, как он. Она предлагала ему не забвение и не изгнание. Она предлагала ему ежедневно видеть плоды своей жестокости и искупать их своим присутствием, своей заботой, своей любовью, в которой он себе всегда отказывал. - Вы будете видеть мои шрамы и знать, что они - ваши, - продолжала она, и её голос окреп, несмотря на хрип в груди. - Вы будете помогать мне вставать, когда я не смогу сама. Вы будете делить со мной каждую минуту этой боли. Это... моё условие. Если вы хотите искупить вину, не смейте оставлять меня одну.       Санеми смотрел на неё, потрясенный до глубины души. В этой маленькой, избитой им девочке было больше мудрости и силы. Она не просила мести, не требовала его крови - она просила его самого: изломанного, виноватого, потерянного. Она просила его присутствия там, где любой другой человек потребовал бы изгнания. - Я буду рядом... - голос Санеми надломился, превратившись в едва слышный, дрожащий шепот. - Кохана, я буду рядом всегда. Клянусь тебе... я больше никогда не оставлю тебя одну в этой темноте.       Он медленно, с такой невероятной осторожностью, будто его руки всё еще были покрыты шипами ярости, потянулся к ней. Вся его былая резкость, вся та грубая, колючая манера поведения, которую он носил как броню против всего мира, сейчас рассыпалась в прах. Перед ней был не грозный Столп Ветра, а человек, который наконец-то позволил своей душе открыться через невыносимую, жгучую боль.       Кохана в этот момент была просто двенадцатилетней девочкой. Ребенком, который прошел через ад, сотворенный руками того, кого она считала своим миром. И всё, чего она хотела сейчас - это не извинений или логических объяснений. Ей была нужна ласка. Ей нужно было почувствовать, что эти руки, принесшие столько страданий, всё еще способны дарить тепло и защищать её от кошмаров.       Санеми почувствовал это интуитивно. Он видел, как она смотрит на него - не как на учителя, а как на единственную опору. Он медленно протянул свою широкую, иссеченную шрамами ладонь и, затаив дыхание, коснулся её щеки. Его пальцы, всё еще мелко вздрагивающие, едва ощутимо погладили её кожу, обходя стороной багровые синяки и ссадины. - Прости меня, маленькая... - выдохнул он, и новая волна слез обожгла его глаза, падая на простыни. - Прости, что я был таким чудовищем.       Видя, как она прикрыла глаза и едва заметно ластится к его руке, Санеми придвинулся ближе, почти вплотную к кровати, задевая коленом её край. Его забинтованный палец белел на фоне её бледной, почти прозрачной кожи. Он осторожно запустил пальцы в её спутанные волосы, мягко поглаживая её по голове, как когда-то, в другой жизни, поглаживал своих младших братьев и сестер. Это было движение, полное такой нежности и надрывного раскаяния, что оно казалось почти молитвой.       Кохана тихо, едва слышно всхлипнула - не от боли, а от того, что плотина внутри неё наконец прорвалась. Она почувствовала, как его ладонь, такая большая и горячая, согревает её. Ей хотелось прижаться к нему всем телом, спрятаться в его тени, чтобы больше ни одна беда не могла её коснуться. - Санеми-сан... - прошептала она, и её пальцы слабо, из последних сил, сжали его темный рукав.        - Ты больше не должна доказывать мне свою силу, Кохана. - Санеми склонился еще ниже, и его лоб коснулся её лба. Это было высшее проявление доверия, на которое он был способен. - Больше никогда. Тебе всего двенадцать... ты не должна была проходить через это. Теперь просто... просто позволь мне заботиться о тебе.       Он продолжал баюкать её голову своей широкой ладонью, осторожно поглаживая виски и запекшуюся кровь у корней волос. Каждое его движение было пропитано таким отчаянием и лаской, будто он пытался физически стереть ту страшную вину, что выжигала его изнутри. Санеми отчетливо понимал: впереди у них долгие три месяца в этом лазарете. Будут ночи, когда она будет просыпаться в холодном поту, вскрикивая от кошмаров, где он снова заносит над ней кулак. Будут ночи, когда она будет просыпаться в холодном поту, вскрикивая от кошмаров, где он снова заносит над ней кулак там, на вершине той проклятой горы. Но теперь он знал - он не сбежит. Больше никакой дистанции, никакой напускной жестокости.       Санеми смотрел на её измученное детское лицо, на эти тени под глазами и разбитые губы, и клялся себе: отныне этот ребенок будет знать только его преданность. Он превратит свою разрушительную ярость в бесконечное, бездонное терпение.       Кохана, убаюканная его тихим шепотом и теплом руки, наконец начала проваливаться в глубокий сон. Её пальцы, вцепившиеся в его рукав, постепенно расслабились, а дыхание стало ровнее, хоть и оставалось болезненно хриплым из-за травмы грудной клетки. Когда она окончательно обмякла на подушках, Санеми еще долго не убирал руки, боясь разрушить этот хрупкий, выстраданный покой.       Тихий шелест раздвижной двери заставил его вздрогнуть, но он не обернулся. Он знал этот шаг - легкий, почти невесомый, пахнущий весенними цветами. В палату вошла Канаэ.       Она остановилась у входа, молча глядя на эту картину: свирепый Столп Ветра, застывший перед кроватью двенадцатилетней девочки, со следами слез на лице и забинтованным пальцем. Канаэ видела многое - она привыкла к боли, к смертям, к искалеченным телам охотников, но такая полная, сокрушительная надломленность Санеми пугала даже её. Казалось, если сейчас в комнате громко хлопнет дверь, этот человек просто рассыплется в пыль. - Она уснула? - голос Канаэ был мягким, как шелк, но в нём слышалась глубокая, затаенная печаль.       Санеми медленно, нехотя убрал руку с головы Коханы. Его пальцы задержались на её волосах еще на секунду, прежде чем он наконец поднялся со стула. Его кости хрустнули, тело затекло от многочасовой неподвижности в одной позе, но он едва ли это заметил. Он встал спиной к Канаэ, глядя в окно на серые струи дождя, которые полосовали стекло, словно когти. Санеми не решался встретиться с ней взглядом - он не хотел, чтобы кто-то видел масштаб его краха, его полное позорное поражение перед собственной яростью. - Уснула, - глухо отозвался он. Голос звучал так, будто он наглотался битого стекла и каждое слово резало ему горло изнутри. - Шинобу... она позаботилась о её сне. Дала ей самое сильное снотворное, какое было. Он судорожно выдохнул, и его плечи, широкие и шрамированные, на миг поникли. - Она меня не пускала к ней пару дней, Канаэ. Шинобу... она смотрела на меня так, будто я хуже последнего демона. И она была права. Она гнала меня от этой двери, кричала, что моё присутствие убьет её быстрее. Я стоял там, в коридоре, и слушал, как Кохана бредит, как она зовет меня во сне... а я не мог даже подойти, потому что мои руки пахли её кровью.       Санеми вцепился пальцами в подоконник так сильно, что дерево жалобно затрещало. Забинтованный палец пульсировал тупой болью, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось у него в груди. - Я такое чудовище, Канаэ... - его голос сорвался на надрывный шепот. - Ты бы видела, что я творил там, на горе. Я ведь не просто тренировал её. Я методично, удар за ударом, вбивал двенадцатилетнего ребенка в камни. Я слышал, как трещат её кости, видел, как она захлебывается кашлем, и всё равно не останавливался. Я думал... я, идиот, думал, что если я сломаю её сейчас, если она возненавидит меня и уйдет, то она останется жива. А в итоге я сам едва не отправил её в могилу.       Он наконец повернулся к Канаэ, и она вздрогнула. Его глаза были красными, воспаленными, в них не осталось ни капли былой ярости Столпа Ветра - только бесконечный, выжигающий стыд. - Она проснулась сегодня... - Санеми сглотнул ком в горле. - И она не закричала. Она не попыталась спрятаться под одеяло. Она потянулась к моей руке. Кохана сказала, что не зла на меня. Канаэ, как это возможно? У неё внутри всё раздроблено моими кулаками, ей больно дышать, она три месяца не сможет нормально ходить... а она говорит, что не зла. Это наказание, да? Это моё личное пекло - её прощение.       Канаэ молча сделала шаг вперед. Санеми, он лишь закрыл глаза, и из-под его век снова покатились слезы, теряясь в глубоких шрамах на лице.       - Она попросила... она приказала мне остаться, - хрипел он, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выталкивал из себя раскаленные угли. - Она хочет, чтобы я видел, как она будет страдать всё это время. Она хочет, чтобы я не смел отводить глаз от того, что натворил. И я буду смотреть, Канаэ. Я буду смотреть на каждый бинт, на каждый синяк, на каждую гримасу боли, когда она будет пытаться просто перевернуться на бок из-за этих сломанных рёбер.        Забинтованный палец на правой руке казался ему сейчас клеймом, вечным напоминанием о той секунде, когда он потерял контроль. - Я буду кормить её, я буду носить её на руках, пока она не окрепнет настолько, чтобы сделать хотя бы шаг. Я стану для неё всем, Канаэ. Слугой, опорой, живым щитом... Потому что если я сейчас уйду, если я струшу и сбегу от её прощения я действительно стану тем монстром, которым себя считаю. Я выжгу в себе всё, абсолютно всё, что заставило меня тогда на горе не остановиться. Ту слепую ярость, ту ненависть... я всё уничтожу, лишь бы больше никогда не увидеть её такой.       Он замолчал, и в тишине палаты было слышно только тяжелое, хриплое дыхание спящей девочки и шум дождя. Санеми обернулся к Канаэ, и в его взгляде была такая пугающая, фанатичная решимость, что Столп Цветов невольно затаила дыхание. - Клянусь тебе, Канаэ, клянусь всем, что у меня осталось... я больше никогда, ни при каких обстоятельствах не причиню ей боли. Пусть лучше небо упадет на землю, пусть меня разорвут демоны, но я не подниму на неё даже голоса. Она - единственное, что я не имею права потерять.       Санеми снова перевел взгляд на Кохану. Его лицо, иссеченное старыми и новыми шрамами, на миг смягчилось, и в этом выражении проступило столько подавленной, почти мучительной нежности, сколько он не позволял себе проявлять долгими годами. Он понимал, что путь искупления будет долгим - целых три месяца неподвижности для двенадцатилетнего ребенка, три месяца горьких лекарств, ночных слез и мучительного восстановления. Каждый раз, когда она будет морщиться от боли в сломанных ребрах, он будет умирать изнутри. Но Санеми был готов пройти этот путь вместе с ней до самого конца, принимая каждое её страдание как свою личную кару, которую он заслужил в полной мере там, на горе. - Санеми, я буду рядом с тобой, - тихо сказала Канаэ, делая шаг ближе и мягко касаясь его плеча, чтобы хоть немного разделить ту тяжесть, что придавила его к земле.       Она перевела взгляд на Кохану. Маленькая фигурка под белым одеялом казалась совсем крошечной, почти прозрачной в сумерках лазарета. Лицо двенадцатилетней девочки, усыпанное синяками, выглядело спокойным, но Канаэ знала, что за этим сном скрывается израненное тело, которому потребуется чудо, чтобы снова стать прежним. - И я буду рядом с девочкой, - продолжила Канаэ, и в её голосе зазвучала стальная уверенность Столпа Цветов. - Мы с Шинобу и моими помощницами сделаем всё, что в наших силах. Я лично прослежу за каждым этапом её лечения. Мы поставим её на ноги, Санеми. Она снова будет смеяться, она снова будет ходить... просто дай нам время. Санеми ничего не ответил, его взгляд был прикован к лицу спящей. - Шинобу всё еще злится, - добавила Канаэ с легкой, печальной полуулыбкой. - Ты не один в этом, Санеми. Мы все поможем ей исцелиться.       Санеми медленно кивнул, не отрывая глаз от Коханы. Слова Канаэ принесли ему слабое облегчение, но он знал: лекарства Шинобу вылечат кости, а его присутствие и его бесконечная забота должны будут вылечить ту невидимую рану, которую он нанес её душе. - Спасибо, - хрипло выдавил он, и это было, пожалуй, самое искреннее слово, которое он когда-либо произносил. - Но ухаживать за ней буду я. Всё, что разрешит Кочо... я буду делать сам. Я должен.       Канаэ посмотрела на него - огромного, изломанного, который теперь боялся даже громко вздохнуть рядом с ребенком, - и поняла, что этот лазарет станет местом самого сложного сражения в жизни Столпа Ветра. Сражения за прощение самого себя. - Хорошо, Санеми, - прошептала она. - Мы будем за дверью. Если она проснется или если ей станет хуже - просто позови.       Она еще раз взглянула на Кохану, поправила край простыни и бесшумно вышла, оставив их двоих в тишине, нарушаемой только мерным стуком дождя по крыше. Санеми снова опустился на стул, прислонился лбом к железному поручню кровати и приготовился к своей первой долгой вахте. Он знал, что сегодня не уснет. Он будет слушать каждый её вдох, считая секунды до того момента, когда она снова откроет глаза и назовет его по имени.