Лос-Сантос: город без правил 2

Лос-Сантос: город без правил 2 Глава 4: День блата Союз начинался не с речи. Не с клятвы. Не с красивой фотографии для Weazel News. Он начинался с поставки анальгетиков на Армянскую мафию. И это было правильно. В Лос-Сантосе все настоящее всегда проверяется не словами. Логистикой. Дорогой. Пылью. Реакцией на первую опасность. Титул Армянской мафии с утра выглядел как место, где город сам решил собраться в один нервный кулак. Во дворе стояли машины. Много. Черные. Темно-серые. Желтые. Фиолетовые. Пара машин Японской мафии держалась чуть в стороне, как и их люди. Не потому что отстранялись. Потому что у них даже союз начинался с дисциплины. Ballas. Vagos. Японская мафия. Армянская мафия. Все были там. Состав стягивался волнами. Пешком. На седанах. На внедорожниках. На старых машинах, которые держались на молитве, ржавчине и характере водителя. Во дворе пахло бензином, табаком и очень дорогим напряжением. Люди строились. Кто-то криво. Кто-то слишком ровно, будто уже видел себя в клипе Weazel. Кто-то оглядывался на соседние цвета с тем самым лицом, которое бывает у уличных бойцов в первый день общего дела. Мы рядом. Но пока не до конца свои. Давид приехал с Ballas одним из последних. Не потому что опаздывал. Потому что лидер всегда должен въезжать тогда, когда уже есть на что смотреть. Он вышел из машины и сразу окинул двор взглядом. Посты. Углы. Крыши. Камеры. Места, где можно держать хвост. Места, где удобно умирать. Привычка не меняется. Даже если союз только что родился. И даже если ты пытаешься хотя бы иногда жить как студент. У дальней стены уже строились Vagos. Желтые. Громкие. Наглые даже в строю. Но сегодня Шота их держал жестче обычного. Это чувствовалось. Они не расползались. Не орали лишнего. Не пытались изображать из себя центр вселенной. С другой стороны стояли люди Армянской мафии. Розово-черные куртки. Розово-черные детали на рукавах, воротниках и банданах. Собранные лица. Меньше лишних движений. Больше внутренней готовности. Их стиль вообще был другим. Не уличный вал. Не цветной шум. Спокойная, дорогая, неприятная точность. Японская мафия держалась отдельным ровным блоком. Тишина. Порядок. Короткие взгляды. Никаких показательных движений. Если бы кто-то не знал, как именно выглядят по-настоящему опасные люди, он бы решил, что это самый спокойный сектор двора. И только Ballas были где-то между всеми. Фиолетовые стояли как район, который умеет и в улицу, и в структуру. Умеет быть шумным. Но когда нужно — умеет и замолкнуть по команде. Это нравилось Давиду. Потому что пять лет назад такого строя у Ballas не было бы. А теперь был. Во дворе уже стояли лидеры и заместители. Перед строем. Перед всей этой сборной солянкой из будущей большой проблемы для города. Шота Ватсон стоял с руками в карманах, но не расслабленно. Просто так, будто карманы были продолжением контроля. Ксавье стоял чуть левее Давида. Спокойный. Сухой. С тем самым лицом, которое говорит составу: если кто-то сейчас испортит момент тупостью, я найду его даже в аду. От Армянской мафии впереди был Ереван Мкртчан. Вживую он производил даже более неприятное впечатление, чем по описаниям. Не потому что был громким. И не потому что хотел казаться страшным. Просто это был тот тип мужчин, рядом с которыми люди сами начинают говорить тише. У него не было ни одной лишней детали. Ни в одежде. Ни в движениях. Ни в лице. Японская мафия стояла справа. И впереди у них была Ами. Не человек от Ами. Не заместитель. Не голос по рации. Сама Ами. Это Давид отметил сразу. Он уже начинал понимать, что в новой конфигурации города ее личное присутствие у важных вещей значит не меньше, чем лишние двадцать стволов. Она стояла спокойно. Белая рубашка под темной курткой. Собранные волосы. Холодный взгляд, который умел быть мягким только в очень редких случаях. На людях таких случаев почти не бывало. Давид подошел к линии лидеров. Оглядел строй еще раз. Людей было много. Сто тридцать. Может, сто тридцать пять. Может, даже чуть больше, если считать водителей и тех, кто пока оставался у въезда. Но уже на глаз было ясно: если этот союз реально поедет куда-то одним кулаком, городу придется заново учиться понимать слово “масса”. — Красиво, — тихо сказал Ксавье. — Опасно, — поправил его Давид. — Одно другому не мешает. Шота усмехнулся: — Фиолетовые опять решили, что они самые мрачные. — Нет, — ответил Давид. — Просто мы умеем считать, сколько здесь лет по уголовке на один двор. Ереван даже не улыбнулся. Но уголок рта у него едва заметно дернулся. Значит, услышал. Это уже было неплохо. Ами смотрела на строй чуть дольше. Потом сказала: — Для первого общего контента это уже похоже не на союз. — А на что? — спросил Шота. — На сигнал. Во дворе на секунду стало чуть тише. Потому что она опять попала точно. Союзка из ста тридцати людей под титулом Армянской мафии была не просто сбором. Это был месседж. Для FIB. Для LSPD. Для LSSD. Для Marabunta. Для Мексиканской мафии. Для Русской мафии. Для The Families. Для всех, кто вчера еще думал, что новые связи не успели стать настоящими. Пока людей строили окончательно, доводили ряды и разводили машины по порядку колонны, Давид достал телефон. Просто чтобы убить несколько минут. Просто чтобы проверить, не написал ли опять Темпест какую-нибудь дрянь без подписи. Просто чтобы посмотреть новости. Это было ошибкой. Потому что Weazel News с утра выдали сразу три новости подряд, от которых у него внутри стало даже не холодно. Зло. Первая новость: “Лидер Weazel News Данил Торретов успешно отстоял свой второй лидерский срок и переходит на третий. Поздравляем и желаем продуктивного продолжения.” Давид прочитал. Хмыкнул. — Визлы живучи, — сказал Ксавье, заглянув через плечо. — Визлы не тулятся, — ответил Давид. — Им проще. — Это тоже работа. — Это другой сорт паразитизма. Вторая новость: “Лидер FIB Интенсио Темпест успешно отстоял свой первый лидерский срок и переходит на второй. Пожелаем ему продолжать достигать успехов, проявлять выдающуюся активность и выполнять работу на высоком уровне.” Давид перестал листать. Показал экран Ксавье. Потом Шоте. Потом Еревану. Потом Ами. И все поняли быстро. Без длинных объяснений. Потому что некоторые новости на улице переводятся слишком просто. — У них будет день блата, — сказал Шота. — Да, — кивнул Ксавье. — А это значит, — спокойно добавила Ами, — что FIB сегодня будут еще активнее. Ереван взял телефон из руки Давида. Посмотрел сам. Отдал обратно. — Если Темпест закрепился на второй срок, — сказал он, — он сегодня захочет показать людям, что система под ним растет, а не просто стоит. — Три ранга сразу, — сухо сказал Ксавье. — День блата. Новые голодные лица. Много желания выслужиться. — И много тупости, — добавил Давид. — Иногда тупость опаснее опыта, — сказал Ереван. — Особенно, когда тупость легализована удостоверением, — тихо ответила Ами. Третья новость: “Лидер LSSD Константин Баротский успешно отстоял третий лидерский срок, с чем мы его поздравляем, а также желаем успехов в дальнейшем будущем. Заявки на пост Шерифа города Лос-Сантос вновь открыты: на сайте lssd.gov заполняйте анкету.” — Заморозка, — сразу сказал Винс, подходя ближе. Он появился вовремя. Как всегда, когда речь заходила о моменте, где деньги, движение и риск пересекаются в одной точке. — Да, — ответил Давид. — LSSD сейчас фактически заморожены. — То есть шерифы будут не в лучшей форме, — сказал Шота. — Зато FIB будут в лучшей, — ответил Ксавье. — И это хуже, — сказал Давид. — Намного, — подтвердил Ереван. Он посмотрел на строй. Потом на въезд. Потом на телефон у Давида. — Weazel не тулятся. — Поэтому на них похуй, — сказал Шота. — Именно, — кивнул Давид. — Визлы свой день блата отгуляют красиво, но без пользы для улицы. А вот FIB сегодня будут лезть везде. — Тогда поставка пойдет только чище, — сказала Ами. Давид перевел взгляд на нее. — Уже придумала? — Нет. — А что тогда? — Я не придумываю. Я просто не люблю умирать в день чужого праздника. Ксавье коротко усмехнулся. — В этом у нас много общего. Рико уже орал что-то по строю. Моррис выводил два слишком кривых ряда чуть назад. Нико с планшетом отмечал количество машин. Грей разговаривал с человеком Армянской мафии у карты маршрута. Тэо проверял аптечки и остатки по багажникам. Дарио и Леон разводили фланговые машины по колонне. Во дворе все уже превращалось из красивого сбора в рабочую схему. А значит, союз начинал дышать. Не как идея. Как механизм. Поставку анальгетиков решили вести не одной жирной линией, а несколькими кусками. Армянская мафия давала основной прием груза. Японская мафия вела тихую внешнюю разведку. Ballas должны были закрыть движение по ближним улицам и перехватить тех, кто сунется слишком нагло. Vagos брали на себя ложный шум на дальнем секторе, чтобы увести внимание от главного маршрута. Ереван это предложил без лишних слов. И всем сразу стало понятно, почему именно он держит свою сторону. Он не думал красиво. Он думал выгодно. — Если FIB полезут, — сказал он у капота машины, где разложили карту, — они пойдут туда, где слышно. — Значит, мы делаем так, чтобы им было слышно не там, где важно, — сказал Давид. — Да. Шота ткнул пальцем в дальнюю улицу. — Мои люди здесь заведут шум. Не бой. Движ. — Сколько? — спросил Ксавье. — Десять машин. — Много. — Для Vagos нормально. — Для FIB тоже будет нормально, — заметил Давид. — Они на это клюнут. Ами молча смотрела на карту. Потом взяла маркер и поставила две короткие точки на боковых выездах. — Здесь и здесь я ставлю глаза, — сказала она. — Если кто-то захочет обойти схему не через шум, а через мозги, мы увидим раньше. Шота посмотрел на метки. — А если они не пойдут по дорогам? — Тогда пойдут по вертушке или по дронам. — У FIB дроны? — У всех есть то, что они считают оправданным в текущем сезоне, — ответила Ами. — Очень японский ответ. — Очень рабочий. Под конец построения Давид снова оглянулся на двор. Сто тридцать человек. Больше. Машины. Ряды. Флаги цветов без флагов. Новый союз, который еще вчера выглядел бы как плохая шутка, а сегодня уже готовил поставку так, будто делал это вместе не первый месяц. Ему на секунду даже стало спокойно. Не потому что опасность исчезла. Потому что форма опасности наконец стала понятной. А понятный риск Давид любил больше хаоса. Колонна вышла жестко по времени. Без опоздавших. Без лишней музыки. Без кривых разворотов. Первыми пошли машины Vagos. Их роль была быть слышными. Грязный газ. Шумные повороты. Желтая наглость на дальнем квартале. Следом, но уже отдельно, шла часть Ballas. Плотно. Без дерганий. Японская мафия не маячила впереди. Они растворялись в маршруте так, будто машины сами знали, где им быть. Армянская мафия держала основной груз. Розово-черные внедорожники. Две машины прикрытия. Внутри — люди, которые вряд ли когда-нибудь будут хвастаться этой поставкой в разговорах. Но если бы что-то пошло не так, именно они стали бы причиной, почему половина остальных вообще успеет уехать. Первые двадцать минут шло слишком чисто. Это напрягало. Потому что в Лос-Сантосе чистота почти всегда означает только одно: кто-то еще не вышел на сцену. — Дальний сектор шумит, — сообщил по рации один из людей Vagos. — Как и планировали. Патрули уже повернули. — Какие? — спросил Шота. — LSPD два юнита. Один FIB без сирены. Едут смотреть, кто там орет. — Красиво, — сказал Винс. — Не заранее радуйся, — отрезал Моррис. Через несколько минут подала голос японская разведка. — Чисто. — Восток чисто. — Южный выезд без движения. — Один гражданский хвост ушел сам. Ами сидела в передней машине своего сектора и слушала все молча. Только иногда коротко уточняла. Только по делу. Только там, где вопрос реально менял картину. Это Давиду нравилось. Он вообще начинал замечать в ней слишком много того, что нравилось. И это было неудобно. Особенно для человека, который еще вчера решал, как совместить титул, университет и войну с обновленным кодексом. В середине маршрута в рацию вошел голос Нико: — Видим хвост. — Какой? — спросил Давид. — Не госка. Белый седан. Уже вторую улицу повторяет наши повороты. — Гражданский? — Или слишком тупой, или слишком смелый. Ереван сразу ответил: — Не трогать. — Почему? — спросил Рико. — Потому что если это случайный хвост, мы создадим себе проблему. Если это наблюдение — они сами не понимают, что именно сопровождают. Пусть доедут до ложного крюка. Давид усмехнулся. — Хорошо работаешь. — Я поэтому и не заместитель, — спокойно ответил Ереван. Ложный крюк сработал. Белый седан пошел за теми, кто уводил внимание к старому складу. Через три квартала Ballas отрезали его с двух сторон. Оказалось, двое студентов с телефоном, камерой и лишним любопытством хотели снять “красивый кортеж” для своих соцсетей. Их не тронули. Просто забрали карты памяти. Объяснили, что сегодня они ничего не видели. И отпустили. Моррис после этого еще минуту матерился в рацию про “гражданскую фауну”, но настроение у всех стало легче. Значит, пока схема жила. К точке приема груза они подошли без прямой засветки. Поставку забрали быстро. Анальгетики ушли в две машины Армянской мафии и одну резервную Японской мафии. Ballas закрывали улицу и внешние углы. Vagos держали шум далеко и не пускали мелочь ближе. Ни LSSD. Ни активных FIB. Ни случайных шакалов. Никакого полноценного боя. Только один неприятный момент на отходе, когда на боковом выезде все же показались две машины FIB. Они не успели сесть правильно. Шли на звук. На подозрение. На удачу. Но наткнулись не туда. Японская мафия увидела их раньше. Ами лично дала команду не открывать лишний огонь. Просто перекрыть обзор. Просто развернуть. Просто сделать так, чтобы FIB на секунду решили, что в этом районе сейчас одновременно происходит слишком много мелкого дерьма, чтобы тратить силы на один конкретный след. Это сработало. Они не влезли. Не потому что испугались. Потому что картинка стала мутной. А для нормального удара любой системе все равно нужна понятная картинка. Когда последний груз ушел в безопасный сектор Армянской мафии, люди начали выдыхать. Не громко. Не радостно. Профессионально. Поставка прошла. Союз не развалился по дороге. Никто не подстрелил союзника по привычке. Никто не потянул одеяло так тупо, чтобы все развалить на первом деле. Для Лос-Сантоса это уже было почти чудом. Во дворе одного из промежуточных складов Ереван сказал коротко: — Сработались. Шота кивнул. — Для первого раза нормально. Ксавье усмехнулся: — Не сглазь. Ами посмотрела на Давида. — Ты теперь поедешь в университет? — Конечно. — После поставки? — После поставки. — После новостей про Темпеста? — После них тоже. Она секунду молчала. Потом сказала: — У тебя очень плохая привычка. — Какая? — Жить сразу в двух войнах. — И пока получается. — Пока. Ксавье услышал это. Но сделал вид, что не услышал. Иногда лучшие друзья полезны именно тем, что умеют не лезть в очевидное слишком рано. Университет встретил Давида уже другим днем. Людей стало больше. Голосов тоже. Один преподаватель задержал группу дольше. На перемене двое спорили о новой реформе губернатора. Кто-то уже обсуждал посты Weazel News про “повышение эффективности госструктур”. Кто-то, наоборот, жаловался, что теперь любой штраф похож на попытку штата залезть тебе в горло. Студенческая жизнь была смешной в своей уверенности, будто политика — это что-то, что происходит отдельно. Не в их аудитории. Не в их телефонах. Не в их машине на парковке. Сегодняшние университетские драмы начались с банальной групповой работы. Давида поставили в одну команду с двумя парнями и одной девушкой. Парни были ровно такого типа, который любит звучать умнее, чем есть. Один говорил долго и ни о чем. Второй соглашался с первым слишком активно, будто за это дают стипендию. Девушка — Лея — молчала почти так же качественно, как Ами. И именно это сразу понравилось Давиду больше всех их слов. Тема у группы была про институты контроля и границы государственной власти. Ирония раздражала. Парень по имени Эдвард начал вещать: — Основной вопрос в том, насколько государство имеет право усиливать инструменты надзора в условиях роста преступности... — Пока, — перебил Давид. — Что “пока”? — Пока ты не говоришь это так, будто сам не живешь в этом штате. Эдвард нахмурился. — А что не так? — Ты рассуждаешь как статья из Weazel. — А ты как кто? Давид посмотрел на листы перед собой. Потом на группу. — Как человек, которому не нравится, когда усиление контроля всегда случайно совпадает с тем, что власти становится удобнее. Лея впервые посмотрела на него по-настоящему. Не с интересом к слухам. С интересом к мысли. Эдвард выпрямился. — Но если преступность растет... — Она всегда растет там, где это удобно считать. — Это звучит очень цинично. — Это звучит очень по-Лос-Сантосски. Второй парень, Джош, нервно кашлянул: — Мы вообще-то должны сделать академическую работу, а не... — Тогда давай сделаем ее честно, — сказала Лея. Все повернулись к ней. — Что ты имеешь в виду? — спросил Эдвард. — То, что если мы делаем работу про контроль, мы не можем писать ее так, будто контроль существует только для защиты. Он существует еще и для власти. И чем больше у власти инструментов, тем важнее вопрос, кто именно их держит. Давид молча кивнул. Лея заметила это. И чуть заметно усмехнулась. Эдвард понял, что остался в меньшинстве, и сразу стал более научным. Так часто бывает с людьми, когда их впервые ставят в позицию, где надо не звучать уверенно, а реально думать. Групповая работа в итоге получилась. Но не из-за дружбы. Из-за трения. Это Давид тоже уважал. После пары Лея задержалась у двери и спросила: — Ты ведь не просто “необычный студент”, да? — Это очень академическая формулировка. — Я старалась быть вежливой. — Тогда отвечу вежливо: да, не просто. — И я должна знать подробнее? — Нет. — Хорошо. Она уже собиралась уйти. Потом обернулась: — Но ты прав. — Насчет чего? — Насчет того, что контроль всегда становится особенно красивым, когда его хотят продать людям как заботу. — Ты тоже не совсем обычная студентка? — Нет. Я просто умею читать новости между строк. Он проводил ее взглядом. Университет начинал понемногу обрастать людьми, которые были не совсем мебелью. Это было полезно. И опасно. Потому что любая новая связь в новой жизни — это еще одна мишень для старой. Когда учеба на сегодня закончилась окончательно, Давид вышел из корпуса позже обычного. Голова была тяжелой. Но не пустой. Это тоже было новым ощущением. Он не сразу поехал на титул. Сначала просто свернул к пирсу. Не по делу. Не по плану. Иногда после слишком плотного дня городу надо дать себе место, где можно хотя бы пять минут не принимать решений. Пирс встретил его ветром. Соленым воздухом. Солнцем, которое уже тянулось к вечеру. И странной сценой, которую Лос-Сантос умеет выдавать без предупреждения. На одной из открытых площадок у воды стояли шерифы. Несколько машин LSSD припаркованы рядом. Из багажника одной играла музыка. И шерифы танцевали. Не идеально. Не торжественно. По-дурацки. С пивными движениями людей, которые решили хотя бы на час перестать быть частью государства и стать просто живыми идиотами у воды. Кто-то смеялся. Кто-то снимал на телефон. Кто-то в шляпе пытался делать что-то похожее на ковбойский степ и выглядел так, будто у него война с собственными суставами. Давид остановился чуть в стороне. Смотрел. И сам не до конца понимал, почему не уезжает. Наверное, потому что это был редкий момент, когда город показывал не зубы. Не кодексы. Не погони. Не FIB. Просто странную, смешную человеческую усталость. Видимо, конец лидерского срока Баротского для них и правда был поводом устроить себе кусок дурацкой свободы перед новой официальной суетой. Один шериф заметил машину Давида. Замер. Потом снова посмотрел. Но музыка не выключилась. Никто не побежал к нему с криком про документы. Никто не схватился за кобуру. Они просто поняли, что какой-то человек стоит и смотрит. И в этом тоже было что-то странное. Будто город на секунду случайно забыл, что должен всех делить. Телефон в кармане вибрировал. Сообщение от Ами. `[Ами]: Ты исчез.` Он ответил почти сразу. `[Давид]: На пирсе.` Пауза. Потом: `[Ами]: Это звучит слишком мирно для тебя.` `[Давид]: Тут шерифы танцуют под музыку.` Сообщение не пришло сразу. Потом: `[Ами]: Я еду.` Он усмехнулся. Конечно. Через пятнадцать минут ее машина уже стояла рядом. Она вышла. Посмотрела на площадку. На шерифов. На музыку. На закат. И на секунду ее обычное спокойное лицо треснуло почти настоящим удивлением. — Ты не соврал, — сказала она. — Я иногда умею. — Шерифы правда танцуют. — Да. — Я думала, ты преувеличиваешь, чтобы вытащить меня с титула. — Это слишком сложный романтический ход даже для меня. Она посмотрела на него боковым взглядом. — То есть ход все-таки романтический? — Я этого не говорил. — Но подумал. — Опасно, когда ты настолько хорошо меня читаешь. — Привыкай. Они стояли рядом у машины и смотрели на шерифов. Соленый ветер трогал края одежды. Солнце уходило вниз. Музыка у воды была глупой и живой. И этот вечер в другой жизни мог бы быть обычным. Но у них обычного не было давно. — Как университет? — спросила Ами. — Шумно. — Настолько? — Умнее, чем титул. Но иногда раздражает сильнее. — Значит, почти как переговоры с Ереваном. — Нет. Там было больше искренности. Она тихо рассмеялась. — А у тебя? — Что “у меня”? — День. Ами чуть пожала плечом. — Японская мафия не развалилась. Союзка прошла. FIB сегодня были голодными, но не сытыми. Это уже хороший день. — И все? Она посмотрела на него. — Нет. — А еще? — Еще я весь день думала, в какой момент ты опять решишь жить сразу в трех жизнях и сломаешь себе что-нибудь кроме сна. — Очень нежно. — Я стараюсь. Он прислонился к машине плечом. — Ами. — Что? — Ты весь день рядом. — Да. — В титуле. — Да. — На поставке. — Да. — Сейчас здесь. — Да. — Почему? Она не ответила сразу. Смотрела на воду. На свет. На шерифов, которые дурачились под конец чужого срока так, будто завтра снова начнут быть системой. Потом сказала: — Потому что мне не все равно, где ты. Это было просто. Без украшений. Без игры. И от этого ударило сильнее любого красивого признания. Давид молчал. Не потому что не знал, что сказать. Потому что слишком хорошо понимал, что сейчас есть только два варианта: либо снова спрятаться в шутку, либо перестать делать вид, что он ничего не замечает. Ами повернула голову к нему. — Ты сейчас опять убежишь в сарказм? — Я рассматриваю этот вариант. — И? — Он мне надоел. На этот раз замолчала уже она. Не от неожиданности. Скорее от того, что Давид слишком редко говорил прямо в тех местах, где от него ждали не силы, а честности. — Тогда скажи нормально, — тихо сказала Ами. Он посмотрел на нее. На лицо, которое он слишком долго привык считать одновременно опасным и далеким. На человека, который не орал, не давил, не устраивал сцен, а просто раз за разом оставался рядом там, где рядом обычно оставались только проблемы. — Ты мне тоже не все равно, — сказал Давид. Ами смотрела не моргая. — Это уже ближе к правде. — Это и есть правда. — Ты долго до нее шел. — Я сидел пять лет. — Это не оправдание. — Это маршрут. Она усмехнулась. Почти грустно. Почти тепло. — И что мы теперь делаем с этой правдой, Давид? Он выдохнул. Посмотрел на воду. Потом снова на нее. — Наверное, перестаем делать вид, что это просто союзка. Ами подошла на полшага ближе. Не резко. Не так, чтобы момент стал киношным. Просто ближе. — И? — И начинаем встречаться. Слова прозвучали удивительно спокойно. Будто он не признание говорил, а наконец назвал вещь своим именем после слишком долгой внутренней путаницы. Ами опустила взгляд на секунду. Потом снова подняла. В глазах у нее была не победа. Не облегчение. Не подростковая радость. Что-то взрослее. Точнее. Сильнее. — Ты это не из-за заката сказал? — спросила она. — Нет. — Не из-за шерифов? — Они вообще странный фон для таких решений. — Не из-за того, что сегодня все слишком живое? — Нет. — А из-за чего? — Из-за того, что я устал делать вид, будто не замечаю тебя. Она молчала секунду. Потом еще одну. Потом сказала: — Наконец-то. И это было очень по-Ами. Без пафоса. Без драматической дрожи в голосе. Просто честно. Просто вовремя. Он почти улыбнулся. Она заметила. — Не привыкай, — сказала она. — Я не стану мягче только потому, что мы теперь встречаемся. — Я бы испугался, если бы стала. — Правильно. — Тогда все нормально. Она коснулась его руки. Не резко. Не на публику. Просто так, как касаются человека, с которым больше не надо делать вид, будто между вами только дела, улица и общая карта врагов. На площадке шерифы все еще танцевали. Один попытался сделать что-то слишком амбициозное и чуть не упал. Его подхватили под смех остальных. Музыка продолжала играть. Ветер тянул с воды. Город вокруг них оставался тем же самым. Опасным. Грязным. Жадным до крови и чужих ошибок. Новый союз уже начал работать. FIB уже праздновали усиление. LSSD уже заканчивали свой срок с музыкой у пирса. Университет уже тянул Давида в другую жизнь. А титул Ballas ждал его обратно. Но прямо сейчас все это на минуту отошло чуть дальше. Не исчезло. Просто перестало быть единственным, что у них есть. — Поехали? — спросила Ами. — Куда? — На титул. — Романтика закончилась быстро. — Мы в Лос-Сантосе. — Аргумент. — И Давид. — Что? — Завтра ты опять начнешь делать вид, что можешь вытянуть все сам. — Возможно. — Не возможно. — Ладно. Да. — Я тебе этого не дам. — Это тоже теперь часть отношений? — Самая важная. — Тогда у нас очень странное начало. — У нас очень подходящее начало. Они сели по машинам и поехали обратно. На титул. В город. В новые войны. В новый союз. В новую жизнь, которая все еще пахла бензином, кодексом, солью, кровью и чужими сроками. Только теперь в этой жизни у Давида было еще кое-что, кроме титула и проблем. И это, возможно, было опаснее всего. Потому что именно такие вещи в Лос-Сантосе люди теряют больнее всего. Но все равно идут в них. Потому что даже город без правил иногда не может отменить самую простую человеческую слабость: если кто-то становится для тебя домом, ты все равно начинаешь к нему возвращаться.