Mockingbird squad

Баском Пай приползает на рассвете. Лицо его — месиво из крови, слёз и пепла. Братья Ченсы, укравшие у него деньги, старались не сильно, но и не жалели за дерзости, которые он наговорил Бёрдоку. Он думает, что в этом дистрикте ещё осталось место, где его могут защитить. Грязный, как раненое животное, Баском вползает в пекарню Отто Мелларка. Стены этого заведения пропитаны запахом свежевыпеченного хлеба и чистоты: здесь накануне первого рабочего часа помыли полы. Баском оставляет на вычищенном до блеска деревянном полу капли крови и чёрные следы — Бёрдок со своей компанией на избиении не остановился. Он поджёг помещение и бросил Пая в пламени. Наверно, он не подозревал, что Баском сможет выползти из горящего заведения. Один из вышибал Мелларка прямо на пороге поднимает его за шиворот и толкает в кабинет босса. Отто сидит за письменным столом, перебирает счёты. На столе перед ним — бутылка виски и два стакана, кипа жёлтых бумаг. Рядом, у стены, сидит помощник — здоровый детина в два метра ростом, в очках, с каменным сосредоточенным лицом, на котором буквально написано, что он готов убить по первому требованию. Пай, ввалившись внутрь, падает на колени. Слёзы текут по щекам, смешиваются с кровью, с грязью. От них щиплет лицо. — Отто, Отто, умоляю, — гнусавый голос его дрожит, ломается, как прогнившая доска. — Эти кови, эти клятые пересмешники... ограбили меня! Ночью они забрали всё! И во главе их грязный шахтёр — Эвердин! Они оборзели в край. Меня избили, моих людей разогнали… Пай хватает Отто за руку, целует тыльную сторону ладони. Отто не двигается. Смотрит из-за стёкол очков — без жалости, но с явной брезгливостью. Как на таракана, которого сейчас раздавит. — Ты должен был мне деньги, — тихо говорит Отто, поглаживая бороду. Он медленно опускает руку с бороды к ящику стола и отодвигает тот. — Отто, — сокрушается Баском. — Ты ведь меня знаешь, я всегда честно плачу тебе! Не дай меня в обиду. Защити от этих ублюдков. Они решили, что могут добраться и до тебя! Мелларк переглядывается с вышибалой. Сквозь слёзы Пай не замечает этого многозначительного взгляда. — Я защищу, — Отто улыбается. Улыбка у него кривая, страшная. — Я тебя защищу, Пай. Он медленно открывает ящик стола. Достаёт пистолет — капитолийский, блестящий, с глушителем. Наводит на лоб Пая. — Отто… — Вот что я сделаю. Я отправлю тебя прямо туда, где тебя никакие шахтёры не достанут. Выстрел — глухой, влажный. Тело Пая валится на пол, дёргается несколько секунд и затихает. Кровь растекается по доскам, подбирается к ножке стола. Отто вытирает пистолет платком, кладёт обратно. — Уберите это, — говорит помощнику. Помощник кивает и выходит за дверь — за тряпкой, за мешком, за кем-то, кто поможет вынести. — Да и доски в полу замените. Отто остаётся один. Смотрит на пятно крови на полу, потом на потолок. — Эвердина привлечём к ответу, — произносит он вслух. — Этот шахтёр слишком много на себя берёт. Он не пойдёт в паб Баскома Пая — там теперь логово пересмешников. Он пойдёт туда, где Эвердин проводит большую часть своей жизни. Туда, где он уязвим. В шахту. *** Надшахтное здание напоминает серый барак из гофрированного железа. Запах здесь такой же. Стены помещения пропитались потом, углём и дешёвым табаком. В семь утра первая смена переодевается после получения наряда. Скрипучие деревянные скамьи, поржавевшие шкафчики с неисправными замками, грязные полотенца на крючках. Шахтёры перекидываются словами, застёгивая комбинезоны и натягивая каски. Мужчины любят потерпаться. Особенно когда поблизости нет миротворцев или жён. Слухи здесь текут быстрее времени. — Слыхали? Вчера полдистрикта на уши подняли. Искали какие-то ящики. А вчера даже к начальству заглянули. Вынюхивали что-то. — И как? Нашли что? — Да где там? Саймон их отшил. Только нос утёрли. Бёрдок переодевается в углу молча. Он завязывает шнурки на ботинках, не поднимая головы, делая вид, что занят делом. Дверь распахивается с грохотом. На пороге появляется кто-то, и шахтёры мгновенно затихают, уставившись в проход. Бёрдок сквозь ряды коллег не может разглядеть нагрянувших гостей, но понимает, что это — чужие, потому что даже перед начальством шахтёры молчать не станут. Слегка приподнявшись, он замечает трёх человек. Отто Мелларк стоит, как хозяин. Он в новом пиджаке — тёмно-синем, практически чёрном, с иголочки, как будто вот-вот сшит на фабриках Восьмого и отправлен прямиком к нему. За ним стоят два крепких парня, одетых менее презентабельно, однако прилично: в брюках на подтяжках, с галстуками и пистолетами в кобуре. В руках Отто ничего нет, однако под полами расстёгнутого пиджака видно тёмную ленту кобуры. — Где Бёрдок Эвердин? — спрашивает Отто громким и режущим голосом. Кажется, что шахтёры уже не дышат. Один распахнул рот, другой застыл с ботинком в руке, третий никак не застегнёт лямки. Все молчат. — Я спросил, — взгляд Отто быстро обходит всю раздевалку, — где Бёрдок Эвердин? Он кривит губы и достаёт пистолет из-под пиджака, затем направляет его в потолок. Выстрел. Эхо грохота бьёт по ушам. С потолка сыпется краска, и шахтёры пригибаются, пропуская ругательства сквозь зубы. — Где ваш грёбаный пересмешник? Бёрдок отворачивается от своего шкафчика. Затянув шнурки, он плавно, не спеша поправляет воротник комбинезона и делает шаг вперёд, из-за спин коллег. — Он перед вами, — произносит он, глядя в глаза Мелларку. Посмотрев на шахтёров, Бёрдок кивает — коротко, едва заметно, и те, подхватив каски и фонари, один за другим выходят из барака и хлопают дверью. Через минуту Бёрдок оказывается с Отто и его людьми наедине. — Что вам нужно? — Бёрдок не выдаёт страха, держа руки скрещенными на груди. — Раньше вы, шайка кови, сидели тише воды, ниже травы, — Отто присаживается на низкую скамью и закуривает сигарету. — Мне о вас говорили, но я думал: ну и что с того? Пусть поют, пьют… но недавно вы меня поимели. Так что теперь я вас внимательно слушаю. — Не понимаю, о чём вы, — у Бёрдока даже бровь не дёргается, хотя он прекрасно знает, о чём говорит Мелларк. — В Котле во время последних Игр подозрительно дружно ставили на Малыша Билли, — Отто выпускает густой клуб дыма. — Он продержался пятнадцать дней и в итоге всё равно подох. А ставка была весомая — три тысячи панар. — Да, Малыш Билли нравился людям, — пожимает плечами Бёрдок. — Они считали, что он избранный, вот и ставили. — Довольно болтовни! — Отто срывается и вскакивает с места. — Вы подстроили ставки без моего ведома. Вы, грязные шахтёры, ворующие пенсии у бедных старых вдов. Вот ваш потолок! — Он снова берётся за пистолет и направляет в сторону Бёрдока. — А я, мать вашу, Отто Мелларк. Я заправляю ставками в этом дистрикте. И за ваши фокусы на Жатве я расстреляю вас всех прямо у стойки в пабе этого индюка Пая. А твою кровь шахтёры будут отмывать с этих шкафчиков. Тишина. Раздаётся лишь скрип железной крыши, оседающей от порыва ветра. Где-то далеко постукивают вагонетки. Бёрдок не шевелится. Он медленно вынимает руку из кармана. Меж указательного и среднего мелькает монета. Старая, потёртая, сделанная после Тёмных дней. С профилем давно мёртвого президента Равинстилла. Он бросает монету Отто, и Мелларк ловит её. — Взгляни на это, — говорит Бёрдок. — Я забрал это у братьев Ченсов. Они неплохие парни, но дураки, вечно лезут в драку без повода. Они грабят ваших людей, а ты не можешь с ними справиться. Тебе нужна помощь. Отто с непониманием смотрит на монету, крутит в пальцах. — Твои торговцы для них — лёгкая добыча. А миротворцы вечно заняты бунтами и забастовками, которые устраивают шахтёры. У меня же есть на них рычаги давления. Я отнял у них украденные деньги Пая и готов передать тебе, потому что хочу работать с тобой. Пауза. Отто сжимает монету в кулаке и забирает в карман. — Я восхищаюсь тем, что ты построил легальный бизнес. Получил пекарню и уважение. Отто усмехается. Первый раз за весь разговор. — Ты наглец, Эвердин. — Знаю, — Бёрдок почти улыбается. — У нашей организации есть связи в Капитолии. Хеймитч каждый год ездит туда на Игры. Через него мы можем договориться о поставках твоего виски в столицу. Это шанс выйти на большой легальный рынок. Отто прячет пистолет в кобуру. Медленно, не торопясь. Поправляет пиджак. — Никто не работает со мной, Эвердин. — Он смотрит прямо в глаза. — Люди работают на меня. Принесёшь деньги, отремонтируешь паб — и тогда мы поговорим снова. Разворачивается и выходит, не прощаясь. Люди за ним — тенью. Бёрдок остаётся один в пустом бараке. Слышно, как хлопает дверь, как удаляются шаги. Только тогда он выдыхает, трёт переносицу и пытается унять дрожь в коленях. Сделано. Дверь открыта. Теперь нужно просто не провалиться. Лифт с шахтёрами уже уехал без него. Бёрдок отправляется в паб, где уже кипит с самого утра работа. Перед входом он застаёт Блэра. На деревянной лестнице он заколачивает к доскам вывеску с названием “Клетка”. — Новое название, — ухмыляется Блэр. — Хеймитч выбрал? — Бёрдок достаёт сигарету из кармана и поджигает спичку. — Угадал, — Блэр доволен своей работой, как никогда. Джейден и Кларк укрепляют стойку, братья Ченсы досками скрепляют поддоны, из которых делают маленькую сцену, а Ленор Дав моет полы. Остальные выполняют мелкую работу: таскают ящики, сбивают старую штукатурку, которая сыплется с потолка. — Через неделю будет можно открывать, — Хеймитч приближается к Бёрдоку с бутылкой самогона, и от него за милю несёт алкоголем. Эвердин едва не подкашивается от запаха. Он аккуратно забирает из рук Эбернети бутылку и делает щедрый глоток, затем ставит на стойку. — За начало нашего предприятия. Паб открывается спустя неделю. У дверей в большой клетке сидит живая сойка — серенькая невзрачная птица, повторяющая звуки, которые её окружают. Алкоголь Баскома отправлен Мелларку, поэтому основной ассортимент нового заведения берётся из лавки Хэтти Мини. Ликёры, настойки, самогон. В тот же вечер заявляются миротворцы. Трое, в серых мундирах, с автоматами за плечами. Они заходят как хозяева, и Бёрдок встречает их у порога. Он улыбается, и протягивает бутылку — не самую дорогую, но хорошую, и конверт — плотный, толстый, увесистый. — Для вас, господа, — говорит он. — За то, что вы поддерживаете в нашем дистрикте порядок. Миротворцы переглядываются. Один из них, сержант с усталым желтоватым лицом, берёт конверт, суёт в карман, не глядя. Кивает. — До часу гуляйте, — говорит. — Потом не наша забота. — До часу, — соглашается Бёрдок. После полуночи миротворцы уходят. Патруль смещается в центр, где расположены муниципалитет и казармы. «Клетка» остаётся в серой зоне — не запрещённой, не разрешённой. И тогда Бёрдок берёт гитару и выходит на сцену. Садится на табурет посреди сцены, щипает струны. Зал затихает — шахтёры, торговки, несколько кови, которые помнят ещё те песни, что пели до восстания, отставляют стаканы и ждут продолжения. Их лица порозовели от хмеля. Они хотят продолжать веселье. Но Ленор Дав, исполняющая задорные народные песни, уходит со сцены. Она помогает за барной стойкой. Он играет и начинает петь: Я танцевала за ужин, мои поцелуи растекались мёдом, Ты крал и играл, и я тебя поддерживала. Мы пели за ужин, мы пропивали деньги, А однажды ты ушёл, сказав, что во мне нет ничего хорошего. Люди молчат. Никто не подпевает ему, хотя слова баллады всем здесь известны. Каждый прислушивается к словам, которые ещё лет двадцать назад миротворцы запретили петь. Даже братья Ченсы, рассредоточенные по углам, отодвигают бутылки пива от ртов и впериваются взглядом в него. Бёрдок поёт тихо. Его низкий голос патокой течёт по залу. Что ж, ладно, я плохая, но и ты не подарок. Ладно, я плохая, но это далеко не новость. Ты говоришь, что не полюбишь меня, я не полюблю тебя тоже. Но позволь напомнить, кто я для тебя. Это баллада о Люси Грей — старая баллада о девушке, которая попала на Голодные Игры по вине человека, которого она любила. Она не верила, что победит в Играх. Звон колокола, знаменующий их начало, был для неё символом гибели. Но она победила. Она вернулась домой. Эту песню она исполняла вместе со своей группой “Стаей”, и люди из дистрикта подпевали. Даже миротворцы плакали под неё. Ведь именно я была рядом, когда тебе было тяжело, Именно я знала, какой ты храбрый, И именно я слышала, что ты говоришь во сне, — Всё это, и даже больше, я унесу с собой в могилу. А потом она исчезла: из дистрикта, из жизни близких. Как будто превратилась в сойку и упорхнула далеко-далеко. И Капитолий запретил исполнять её балладу. Рано или поздно я окажусь на два метра под землёй. Рано или поздно ты останешься один. Интересно, в ком ты найдёшь поддержку завтра? Когда прозвенит колокол, ты будешь сам по себе. У входа стоит миротворец. Он не ушёл с остальными, остался, закурил, прислонившись к дверному косяку. В кармане у него бутылка ликёра — подарок Бёрдока. Он смотрит на звёзды, которые видны в безоблачном чёрном небе, слушает песню, но не заходит. Если он зайдёт, придётся сделать вид, что ничего не слышал, но Бёрдок всё равно прервётся. А так, он просто курит. К пабу приближается женщина. Стук низких каблуков её туфель миротворец слышит только тогда, когда она подходит к нему. Она замирает в двух шагах. Простоволосая — тёмные кудри до плеч собраны сзади шпилькой. Под тёмным пальто в разрезе видно ярко-красное платье, как кровь на снегу. Лицо смуглое, взгляд чёрных, как ночное небо, глаз острый, а в уголках губ притаилась едва заметная усмешка. Она смотрит на него, и он застывает от этого одновременно чарующего и полного опасности взора. Она протягивает тонкую руку с тремя золотыми браслетами, забирает сигарету прямо из его приоткрытых губ и медленно делает затяжку. — Спасибо, солдатик, — говорит она, улыбаясь. В голосе сладость мёда и горечь виски. Она проходит внутрь, медленно разорвав зрительный контакт. Внезапно затихший зал взрывается. Кто-то свистит, кто-то стучит кружками по столам. Она подходит к стойке, будто не замечая никого, и Ленор безмолвно подаёт ей стеклянный стакан с прозрачным алкоголем. Она поднимает стакан и подносит к губам. Бёрдок, допев песню до конца, подходит к ней. — Здравствуй, тётя, — произносит он, чуть улыбнувшись. Она кивает. — Играй, Бёрдок, я пришла послушать твой голос. Начинаются танцы. Братья Ченсы пляшут с девушками, шахтёры хлопают в ладоши, Кларк Кармайн достаёт гармошку, и к гитаре Бёрдока добавляется новая мелодия. «Клетка» оживает и не засыпает до самого утра. Утром в паб приходит Отто Мелларк. В его руках корзинка, накрытая белым полотенцем, а за спиной два громилы с пистолетами за поясом. Он подходит к Бёрдоку, который теперь встречается с ним в окружении своей “семьи”. Отто протягивает руку, наклоняется слегка и целует Эвердина в щёку три раза, будто родного брата. Корзинка оказывается на столе. Там — три румяных булки хлеба, ещё тёплого, с хрустящей корочкой. От такого зрелища у всех слюнки текут. Но никто не трогает. Все стараются изобразить равнодушие. Хлеб разный по цвету: белый и чёрный, а третий с семечками. — Как вы знаете, в моей пекарне много хлеба, — Отто садится за маленький круглый столик и достаёт из корзинки бутылку с напитком янтарного цвета. — Мы печём белый, чёрный — все сорта. Попробуйте мой хлеб. Бёрдок присаживается напротив, и вся банда тут же придвигается к нему за спиной. Ленор Дав приносит стаканы. Один для Бёрдока, другой — для самого Отто. Бёрдок принимает наполненный стакан и делает глоток. Отто наблюдает, нахмурив брови. — И как тебе? — Неплохо, — Бёрдок морщится и отставляет стакан. — Неплохо? — ворчит Отто. — Неплохо? Да это лютая дрянь. Она для работяг — те разбирают её на ура. Придёшь в мою пекарню, и я дам тот, что действительно для боссов. За спиной Эвердина доносится напряжённое дыхание Хеймитча. — У тебя талант, Отто, — говорит Бёрдок с улыбкой, и напряжение позади него резко сменяется облегчением. — Это бизнес, — поправляет Мелларк. — А теперь — про ваши дела. Вы освобождаете паб до завтра, и я вас великодушно прощаю, но помимо прочего вы отдаёте мне и лавку старухи Хэтти Мини. — Нас здесь больше, Отто, — напоминает Блэр. — Молчи, пока старшие говорят, — Отто даже не поднимает на него глаза. — Вы меня поимели, так? По-твоему, я должен так просто согласиться на ваши условия, которые абсолютно не выгодны для меня? Я предупредил миротворцев, что если тут начнётся пальба, они мигом повяжут вас. — “Клетка” принадлежит нам, Отто, я отобрал её у Пая в качестве извинения за оскорбление одного из наших людей, — Бёрдок закуривает сигарету и выдыхает в его сторону клуб густого дыма. — Ну, тогда я всех здесь вас расстреляю! — Мелларк встаёт и выхватывает пистолет. За Бёрдоком слышится движение, но он останавливает своих людей поднятой рукой. — Я уже перекупил здешних миротворцев, и я был щедр, поэтому они не придут на звуки стрельбы, но, как я уже говорил, я против войны, я за диалог, — Бёрдок не встаёт, смотрит на Отто сквозь дым спокойно. — Есть кое-что важнее нашей местной войны, Отто. Наше будущее. — На что ты намекаешь? — Как я уже говорил, у нас есть связи в Капитолии, которые позволят тебе выйти на столичный рынок с этим пойлом. Бёрдок кивает Ленор закрыть двери, и она, миновав двух амбалов, закрывает дверь на засов. — Отложим расстрел до лучших времён, — Отто садится на стул обратно и убирает в кобуру пистолет. Хеймитч отпивает из кружки пиво и начинает рассказывать. Он не любит говорить о Капитолии, но если это надо для дела, то может описать во всех красках. — Эффи Тринкет, — говорит он. — Она работает в сопровождении нашего дистрикта. В Капитолии считают её набитой дурой, которая увлекается только шмотками, но она не дура. Она знакома с нужными людьми. Она легко с ними сходится. Ей известны их привычки и слабости. Она знает, как продать образ любого трибута. И через неё можно выйти на тех, кто занимается поставками алкоголя в столицу. — Она твоя женщина? — Она наш связной. Это другое. Отто не настаивает. — Но кроме неё есть фигура повыше, — продолжает Хеймитч. — Плутарх Хэвенсби. Во время Пятидесятых Игр он работал оператором. Теперь он занимает более высокую должность. Его семья первая по состоянию среди семей Капитолия, конечно, кроме семьи президента. Он не раз выражал сочувствие к трибутам. И при желании может открыть любую дверь, запротоколить любую нелегальную поставку. Конечно, не за бесплатно. Но его интересуют не деньги, а возможность подорвать авторитет президента Сноу. — Ты с ним говорил? — Говорил. Он помнит нашу ставку на моих Играх. Он ждёт предложений. Отто кивает, барабанит пальцами по столу. Начинает говорить о логистике, о коробках, о поддельных накладных. Но договор прерывают. Дверь с чёрного хода распахивается. Влетает Меррили Доннер. Взъерошенная, запыхавшаяся, глаза бешеные. Она смотрит на Отто, потом на Бёрдока. — Андерси сказал... — она ловит воздух ртом, — поезд. Из Второго дистрикта. Главный инспектор едет. Мистер Крейн. Тишина. Хеймитч бледнеет. Блэр сжимает кружку так, что та трещит. Отто замирает с сигаретой в руке. — Зачем? — спрашивает Бёрдок. В его голосе ни тени паники. — Не знаю, — Меррили трясёт головой. — Крис говорит, что приказ пришёл напрямую из Капитолия. — Кто-то мог донести на нашу деятельность? — Отто переводит взгляд на Бёрдока. — Неважно, — Бёрдок уже встаёт. — Важно, что он едет. И нам нужно знать зачем. Начинается паника. Братья Ченсы вскакивают, хватаются за ножи. Кларк уходит в тень — исчезает, будто его и не было. Хеймитч тянется к кружке. — Стоп, — Бёрдок даже не повышает голос. Странным образом все замирают. — Никакой паники. Мы не знаем, зачем он едет. Может, просто проверка. Может, не по нашу душу. — А если по нашу? — спрашивает Ленор. Бёрдок смотрит на неё. — Тогда будем встречать гостя как полагается. С хлебом, с виски и с пулей в запасе. Он берёт гитару. Пальцы ложатся на струны, но не играют. Просто держат. — Спокойно. Ведите себя так, словно ничего не случилось. Разойдитесь по своим домам. — Он обводит взглядом комнату. — Отто, тебе лучше уйти. Твоя пекарня — легальный бизнес. Не свети. Отто кивает, застёгивает пиджак и вывыходит через чёрный ход. Меррили уходит белая, как мел. Через пять минут в «Клетке» остаются только свои. И тишина. Бёрдок сидит на сцене, перебирает струны. Пальцы выводят мелодию «Люси Грей» — тихо, почти не слышно. — Что будем делать? — спрашивает Блэр. — Ждать, — отвечает Бёрдок.