Сквозь пепел времён

Первое утро после возвращения было странным. Лололошка проснулся не от зова Искры и не от ощущения опасности, а от того, что в лицо ему бил яркий луч солнца, пробившийся сквозь тяжелые, пыльные шторы замка. Он на мгновение замер, не открывая глаз. В голове привычно зазвучали отголоски тысяч миров, но здесь, в этой комнате, они затихали, разбиваясь о толстые стены из черного камня. Он сел на кровати. Подушка рядом была пуста, но простыни еще хранили едва заметное тепло. Лололошка улыбнулся. Значит, это был не сон. Он нашел Люциуса в западном крыле, на открытой террасе, которая когда-то служила местом для их магических тренировок. Полубог стоял спиной к нему, его белые волосы были заплетены в сложную, тугую косу — привычка, которой у него не было семьсот лет назад. Перед ним в воздухе парил магический свиток, на котором самопишущее перо выводило какие-то знаки. — Ты проспал двенадцать часов, — не оборачиваясь, произнес Люциус. Его голос в утреннем свете звучал менее загробно, но всё так же властно. — Я уж было подумал, что твоя человеческая оболочка окончательно износилась от прыжков по измерениям. — Мне просто давно не было так спокойно, — ответил Лололошка, подходя ближе. Он взглянул вниз, на подножие холма. Отсюда было видно, как просыпается лес. Птицы, которых Люциус знал по именам, кружили над кронами. — Люциус, — Лололошка коснулся перил, — я хочу увидеть, что стало с остальными. С поселениями. С миром за пределами твоего леса. Полубог замер. Перо застыло в воздухе, оставив жирную кляксу на пергаменте. Он медленно повернулся к мироходцу, и в его глазах промелькнула тень — та самая, что копилась семь веков. — Ты действительно хочешь этого? — тихо спросил он. — Мир, который ты помнишь, мертв, Лололошка. Те, кого ты называл друзьями... их кости давно стали землей, на которой растут эти деревья. Ты ищешь призраков. — Я ищу память, — твердо ответил Рома. — Если я не увижу, что они оставили после себя, я никогда не смогу по-настоящему вернуться сюда. Люциус тяжело вздохнул, щелкнул пальцами, растворяя свиток в воздухе. — Хорошо. Но не надейся на теплый прием. Для них ты — сказка. А сказки не должны оживать, они пугают простых людей. * Они спускались с холма пешком. Люциус мог бы использовать телепортацию, но он видел, как жадно Лололошка впитывает каждую деталь: форму листьев, запах мха, стрекотание насекомых. Для мироходца это было возвращение чувств. Через несколько миль лес поредел, открывая вид на долину. Там, где когда-то была деревня, теперь стоял небольшой городок. Стены из белого камня, черепичные крыши, рыночная площадь. В центре города возвышался памятник. Лололошка замер, когда они подошли ближе, скрытые капюшонами. На постаменте стояла фигура из потемневшей бронзы. Человек в очках, с мечом за спиной и... тем самым шарфом. У ног статуи лежали свежие цветы. — «Великому Мироходцу, открывшему нам путь к свету», — прочитал Лололошка надпись на табличке. — Они помнят... — Они помнят символ, — ядовито заметил Люциус, хотя в его голосе слышалась скрытая гордость. — Каждое поколение дописывает эту историю. Теперь ты для них — божество, которое ушло в лучший мир, чтобы защищать их оттуда. Если ты снимешь капюшон и скажешь: «Привет, я вернулся», они сочтут тебя безумцем или еретиком. Они прошли по улицам. Лололошка видел в лицах прохожих знакомые черты — потомков тех, кому он когда-то помогал строить дома и собирать урожай. Это было «стекло» в чистом виде: видеть жизнь, которая продолжается без тебя, осознавать, что ты стал частью мифологии, застывшей бронзой на площади. Внезапно Лололошка остановился у входа в небольшую библиотеку. Над дверью висел герб — скрещенные перья и меч. — Это библиотека Бастиана? — с надеждой спросил он. Люциус отвел взгляд. — Это библиотека имени Бастиана. Сам старик ушел через пятьдесят лет после твоего исчезновения. Он до последнего верил, что ты просто задержался в походе за редким артефактом. Его последние слова были о том, что нужно оставить тебе записи по магии природы... на случай, если ты забудешь, как ухаживать за садом. Лололошка почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он зашел внутрь. Запах старой бумаги и сушеных трав был точно таким же, как в доме старого мага. На дальней полке, под стеклом, лежала книга в тяжелом переплете. «Наставления для моего ученика, который заблудился в звездах». Лололошка коснулся стекла. Он видел почерк Бастиана — размашистый, уверенный в начале и дрожащий, неровный на последних страницах. Старый маг писал эту книгу десятилетиями, надеясь, что его друг вернется. Люциус подошел сзади и положил руку на плечо мироходца. — Он не мучился, Лололошка. Он прожил долгую, достойную жизнь. Но он так и не простил тебя за то, что ты не пришел попрощаться. Как и я. Эти слова были как удар под дых. Лололошка обернулся к Люциусу. — Ты ведь ненавидишь меня за это, да? Не за то, что я ушел, а за то, что оставил тебя одного разгребать эти воспоминания. Люциус посмотрел ему прямо в глаза. Красные зрачки полубога светились в полумраке библиотеки. — Семьсот лет я хранил этот мир в порядке только потому, что знал — ты придешь и расстроишься, если увидишь хаос. Я был твоим сторожем, Лололошка. Я был хранителем твоего наследия, хотя сам хотел сжечь всё это к чертям в первый же век. Они вышли из города в тишине. Солнце клонилось к закату, окрашивая долину в золотые и багряные тона. * На обратном пути они забрели на старое кладбище — то самое, где когда-то были лишь несколько могил. Теперь это было огромное поле, уставленное надгробиями. Лололошка шел между рядами, читая имена. Многие из них он не знал, но некоторые заставляли его сердце пропускать удар. Он нашел могилу Селестии. Она была украшена изображениями звезд. Могилы других союзников... Все они были здесь. Тихие, спокойные, завершившие свой путь. — Почему ты не ушел с ними? — спросил Лололошка, присаживаясь на траву у одного из камней. — Ты ведь мог вернуться в Преисподнюю, занять трон отца, стать настоящим богом. Люциус сел рядом, подтянув колени к подбородку — поза, которая делала его похожим на того самого мальчишку-полубога из прошлого. — И оставить это место без присмотра? — он фыркнул. — К тому же, в Преисподней еще скучнее. Там все только и делают, что страдают или строят заговоры. А здесь... здесь я мог смотреть на твой пустой дом и злиться. Злость — отличное топливо для бессмертия. Он замолчал, а потом добавил совсем тихо: — К тому же, я боялся. — Боялся чего? — Что если я уйду, ты вернешься в пустой мир. Что ты увидишь руины и решишь, что здесь тебя больше ничего не держит. Что ты снова искранешься и исчезнешь навсегда. Я должен был быть здесь, чтобы ты увидел хоть одно знакомое лицо. Даже если это лицо того, кто тебя ненавидит. Лололошка потянулся и взял Люциуса за руку. На этот раз полубог не отпрянул. Его пальцы были тонкими и холодными, но они крепко сжали ладонь мироходца. — Я больше не уйду, Люциус. Я чувствую, как моя Искра меняется. Она больше не ищет другие миры. Она... заземляется. — Что это значит? — Люциус напрягся. — Это значит, что я становлюсь частью этого мира. По-настоящему. Я теряю способность путешествовать так, как раньше. С каждым часом здесь я всё больше становлюсь смертным. Или, по крайней мере, привязанным к этому месту. Люциус резко повернулся к нему, в его глазах отразился ужас. — Ты пожертвуешь своей силой? Своей сутью? Ради чего? Ради этого кладбища? Ради меня? — Ради того, чтобы время снова имело значение, — улыбнулся Лололошка. — Какая радость в бесконечных мирах, если в них нет дома? Ты ждал меня семьсот лет. Я думаю, я могу посвятить остаток своей вечности тому, чтобы ты больше никогда не ждал в одиночестве. * Они вернулись в замок, когда звезды уже ярко сияли на небе. В этот вечер они не стали запираться в залах. Они развели костер прямо во внутреннем дворе, среди обломков старых статуй. Люциус принес старые записи Бастиана, те самые, что он тайком забрал из библиотеки много лет назад, подменив их копиями. Они сидели и читали их вслух. Это было больно — слышать голос друга сквозь века, — но это была та боль, которая лечит. — «И помни, Лололошка, — читал Люциус, и его голос подрагивал, — магия — это не только вспышки и взрывы. Самая сильная магия — это когда ты сажаешь семечко и знаешь, что из него вырастет дерево, под которым кто-то другой найдет тень. Мы — лишь садовники в этом мире». Лололошка смотрел в огонь. — Мы построим всё заново, Люциус. Не замок, не империю. Мы восстановим сад. Мы вернем этому месту жизнь. — Ты ведь понимаешь, что теперь нам придется иметь дело с людьми? — Люциус поморщился. — Они придут просить советов, исцеления, будут поклоняться тебе. — Значит, мы научим их справляться самим. Как когда-то. Люциус молча смотрел на Лололошку. В этом взгляде уже не было ярости или обиды. В нем была глубокая, древняя любовь, которая пережила само время. Он протянул руку и поправил синий шарф на шее друга. — Знаешь, — произнес полубог, — за эти семьсот лет я забыл одну вещь. — Какую? — Что твой шарф ужасно не сочетается с моим интерьером. Придется перекрасить замок в синий. Лололошка рассмеялся — громко, искренне, так, как умел только он. И этот смех, отразившись от черных стен, казалось, вдохнул в них новую жизнь. В ту ночь замок Люциуса перестал быть склепом. Он снова стал домом. Впереди у них были столетия работы, новые встречи и, конечно, новые трудности. Но теперь время больше не было их врагом. Оно стало их союзником, длинной нитью, которую они собирались прясть вместе, до самого конца этого мира.