Связаны контрактом.

В четверг утром Минхо приходит в офис в шесть пятьдесят — на десять минут раньше обычного. Он не спал. Это видно по тому, как он несёт чашку — прямая спина, чёткий шаг, идеальный галстук, всё то же самое, и именно это «слишком безупречно» выдаёт человека, не сомкнувшего глаз. Джисон замечает за тридцать секунд. В семь Минхо проходит мимо его стола и не говорит ничего. Не «утро», не «Хан-щи». Просто кивает. Закрывает дверь кабинета. Джисон выдыхает. Думает: значит, он переварил. Значит, всё пойдёт по сценарию: две недели отработки, обучение преемника, прощальный ужин в общем зале, цветы и фирменная подарочная коробка с зажигалкой Zippo (компания дарит уходящим зажигалки уже двадцать лет, потому что когда-то так решил отец Минхо, и никто не отменил традицию). Это будет вежливо, профессионально, до последней секунды правильно. Ровно через десять минут Минхо снова открывает дверь. — Хан-щи. Зайди. Джисон заходит. Минхо не за столом. Минхо у окна. В руках — чашка, которую Джисон ему только что подал, и рассветный свет ложится ему на профиль так, что Джисону приходится отвернуться к стене, чтобы не запомнить эту картинку. — Сегодня вечером. В восемь. У меня есть бронь в «Реми». «Реми» — три звезды Мишлен. Французский повар, шесть месяцев очереди на столик, четыреста тысяч вон с человека за дегустационное меню. Минхо ходит туда с инвесторами, когда нужно подписать что-нибудь сложное. — По какому поводу? — Прощальный ужин. — Господин президент… — Хан-щи. Семь лет. Заслужил. Это сказано так буднично, что Джисон не находит, чем возразить. Заслужил. Обычное слово, которым Минхо обычно описывает квартальные премии. А сейчас — этим словом он маркирует ужин в самом дорогом ресторане Сеула, и Джисон не понимает, что это значит, и подозревает, что Минхо тоже не понимает. — Я подвезу. — Я могу сам. — Я подвезу. Джисон кивает. Выходит. За дверью прислоняется к стене. Считает до десяти. Потом до двадцати. На тридцати возвращает себя в рабочее состояние и идёт делать звонки. Дома, в семь часов вечера, Джисон стоит перед раскрытым шкафом и понимает, что у него ничего нет. То есть одежды у него полно — за все эти годы работы при Ли Минхо у любого появляется приличный гардероб, потому что иначе нельзя, потому что на тебя смотрят все, на тебя смотрят особенно — секретарь босса, лицо приёмной, человек, который пьёт кофе из той же кофемашины, что и президент. У Джисона есть три костюма, четыре блейзера, четырнадцать рубашек, и каждый предмет он выбирал, оглядываясь на одно и то же лицо. Сейчас он смотрит на это всё и вдруг с холодной ясностью думает: я ни разу за семь лет не надевал ничего для себя. Он закрывает шкаф. Открывает нижний ящик комода. Достаёт оттуда серый свитер крупной вязки — простой, мягкий, чуть растянутый на манжетах. Подарок мамы на двадцать второй день рождения. Последний подарок, который она успела ему сделать. Свитер пахнет лавандовым саше, потому что Джисон проложил его в шкафу, чтобы моль не съела. Надевает. Сверху — тёмно-синие джинсы. Чёрные кеды. В зеркале на него смотрит молодой парень с растрёпанной чёлкой, в свитере, который явно не из «Реми», и Джисон впервые за день улыбается своему отражению. — Извини, господин президент, — говорит он зеркалу. — Сегодня я приду как Хан Джисон. В семь сорок чёрная машина останавливается у его подъезда. Не служебный седан компании — личная Минхо, низкая, чёрная, с тонированными стёклами. Минхо выходит сам, обходит машину, открывает Джисону дверь. На полсекунды замирает, увидев свитер. Не комментирует. Только губы у него едва-едва сжимаются — так, что неуловимо для всех, кроме Джисона, который семь лет считывает движения этого лица. В машине пахнет кожей и кедром. Минхо ведёт сам — сегодня без водителя. Это первый знак, что вечер не похож на стандартный. Десять минут они едут молча. Радио выключено. Джисон смотрит в окно, на огни Каннамгу, на вывески, на размытое отражение собственного лица в стекле. В отражении Минхо за рулём — чёрный костюм, белая рубашка без галстука, расстёгнутая на одной верхней пуговице. Тоже личный знак. Минхо никогда не расстёгивает рубашку при подчинённых. — Хан-щи. — Да? — Свитер. — Что свитер? — Ничего. Джисон поворачивается. Смотрит на Минхо в профиль. Минхо смотрит на дорогу. Они подъезжают к перекрёстку, и красный свет даёт Джисону три секунды разглядеть его — линию челюсти, маленькую жилку у виска, которая дёргается, когда он сдерживается. — Господин президент. — Что. — Сегодня я не «Хан-щи». Минхо медленно поворачивает голову. Светофор переключается. Машина не двигается. Сзади сигналит таксист. — А кто. — Хан Джисон. Просто. Если у вас прощальный ужин — то с Хан Джисоном. Не с секретарём. Минхо смотрит ещё одно мгновение. Потом возвращает взгляд на дорогу и трогается. — Хан Джисон. — Да? Минхо ничего не отвечает. Просто произносит ещё раз, тихо, словно пробует слово на вкус и не уверен, что распробовал. — Хан Джисон. В «Реми» их ведёт сам метрдотель — высокий мужчина с седыми висками, который кланяется Минхо с тем видом, с которым в Корее принято кланяться людям, чьё мнение может закрыть твой ресторан за один телефонный звонок. Стол в отдельном кабинете — Минхо никогда не ужинает в общем зале. Свечи. Белые орхидеи в низкой вазе. Меню без цен — Джисон знает, что цены в этом ресторане видят только хозяин счёта. Сомелье разливает вино — что-то бургундское, насыщенное, цвета граната, с длинным названием, которое Минхо лениво произносит по-французски без акцента, потому что Минхо учил французский в швейцарском пансионе, о чём не любит вспоминать. Они остаются вдвоём. Минхо поднимает бокал. — За семь лет. — За семь лет, господин президент. — Я просил. — Минхо. Это первый раз. Хан Джисон называет его по имени с уважительной частицей, не «господин президент», не «господин Ли», а просто — Минхо. Звучит чужеродно в этом ресторане, среди свечей и орхидей, как если бы кто-то надел на статую кашемировый шарф. Минхо медленно опускает бокал. Не отпив. — Скажи это ещё раз. — Минхо. — Спасибо. Они пьют. Вино действительно хорошее — Джисон даже понимает почему. Семь лет он подавал такие бутылки гостям и никогда не пробовал. Между вторым и третьим блюдом Минхо кладёт на стол сложенный лист бумаги. — Что это? — Контракт. Джисон закрывает глаза. Открывает. Смотрит на бумагу. Не разворачивает. — Минхо. Я подал заявление. — Это не на работу. Это другой контракт. — Какой? — Прочти дома. — Зачем. Минхо ловит его взгляд и удерживает дольше, чем за все семь лет вместе взятые. Свечи отражаются у него в глазах двумя маленькими дрожащими точками. — Затем, Хан Джисон, что я не умею говорить такие вещи без бумаги. Джисон кладёт ладонь на лист. Не разворачивает. — А если бы умели. — Если бы умел, — Минхо медленно выдыхает, — я бы сказал, что не хочу, чтобы ты уходил. Что я… что мне нужно… — Он запинается. На лбу появляется едва заметная морщина. — Мне нужно ещё немного времени. — Времени для чего. — Чтобы я научился говорить такие вещи без бумаги. Между ними — стол, орхидеи, свечи и сложенный лист, на который Джисон смотрит так, как смотрят на бомбу, оставленную в общественном транспорте. Он чувствует, что если развернёт сейчас, при Минхо, что-то разрушится непоправимо. Но если не развернёт — тоже. Он берёт лист. Складывает ещё раз пополам. Убирает во внутренний карман пиджака — нет, свитера. У свитера нет внутреннего кармана. Кладёт в задний карман джинсов. — Прочту. Минхо коротко кивает. И впервые за весь вечер — улыбается ему открыто. Не служебной улыбкой, не дипломатической, не той кривой ухмылкой, которой он встречает плохих журналистов. По-настоящему. У Джисона выпадает вилка из рук, и она звякает о тарелку с фарфоровым «дзынь», который слышит весь ресторан. Минхо тянется через стол. Их пальцы соприкасаются, когда он подаёт салфетку. Полсекунды. Может быть, секунда. Достаточно, чтобы Джисон, опуская руку, понял две вещи. Первая: он не уйдёт за две недели. Вторая: и за два года, возможно, тоже не уйдёт. Третья — но третью он отказывается формулировать прямо сейчас, потому что иначе ему придётся встать, выйти из ресторана и идти пешком до самой реки Хан, чтобы остыть.