Связаны контрактом.

В понедельник Джисон приходит на работу в восемь. На час позже обычного. Это первый раз, когда он опаздывает к Минхо. Он встаёт, как обычно, в пять сорок, делает кофе, стоит у окна, потом одевается, потом снова стоит у окна, и в шесть двадцать вдруг садится на кровать, не доспав ни секунды, не доев ни ложки, и думает: я не хочу. Думает: я не должен. Думает: ничего страшного не случится, если сегодня кофе ему сделает кто-нибудь другой. Что-то страшное, конечно, всё-таки случится — он знает Минхо. Но впервые за семь лет ему интересно, что именно. И впервые ему по-настоящему всё равно. В восемь он входит в приёмную и обнаруживает там практикантку с тридцать второго этажа — девочка с прямой чёлкой по имени Со Хёна, которую Джисон сам же когда-то и принимал на работу. Она стоит у кофемашины и смотрит на неё с выражением человека, который пытается обезвредить мину. — Сонбэним, я… господин президент сказал… он сказал, что вы сегодня позже… — Уйди, Хёна. Я разберусь. — Но он сказал… — Я сказал, иди. Девочка убегает. Джисон ставит чашку, кладёт салфетку треугольником, угол влево. Заходит в кабинет. Минхо за столом. Не поднимает глаз. Перед ним — раскрытый ноутбук, документы, и кофе, налитый кем-то другим, с салфеткой, сложенной квадратом. Минхо не пьёт его. — Доброе утро, господин президент. — Восемь часов две минуты. — Знаю. Минхо поднимает голову. У него под глазами — тени, которые Джисон не помнит видевшим раньше. Минхо не из тех людей, которые ходят с тенями. Минхо из тех, у кого в шкафу всегда есть свежая рубашка и в холодильнике — глазные капли. Сегодня капли не помогли. — Кофе пей сам. — Хан-щи. — Я ставлю на ваш стол как и положено по контракту. Пьёте — ваше дело. Джисон ставит чашку. Поворачивается. У двери оборачивается. — Ах да. Я сегодня после работы задержусь в архиве. Нужно передать дела. Вы ведь хотите, чтобы преемник вошёл в курс. Дверь закрывается. Минхо за столом сидит ещё долго. Архив компании занимает половину тридцать восьмого этажа — длинный зал с металлическими стеллажами, пронумерованными по годам и проектам. Джисон входит туда вечером, когда офис уже почти пуст, и зажигает только лампу над своим рабочим столом, чтобы не привлекать охрану. План у него простой. Он передаёт дела — а значит, должен составить опись всего, к чему имел доступ за семь лет. Это формальность, которую обычно за тебя делает отдел кадров, но у Джисона особый случай — личный помощник президента имеет доступ к материалам, которых нет ни у кого, кроме Минхо. И в последние дни он подумал: пусть преемник, кто бы это ни был, начнёт чистый. Пусть Джисон сам, последним актом, проверит каждую папку и пометит, что должно остаться при президенте, а что можно списать. Папки идут по годам. Он начинает с самой старой полки. Первый год — простой. Контракты с поставщиками, отчёты по командировкам, корпоративные подарки. Джисон узнаёт собственный почерк и удивляется, какой он был аккуратный поначалу. Второй год — почерк стал быстрее. К третьему году он почти уже Минхо: чёткие и короткие пометки. На пятой полке он натыкается на папку без подписи. Чёрная, плотная, без маркировки на корешке. Он вытаскивает её. Открывает. Внутри — фотография. Его собственная. Чёрно-белая, печать чёткая, дорогая бумага. Он стоит у окна аэропорта Чеджу, в руке — бумажный стакан, лицо в три четверти, не смотрит в камеру. Рядом мелкая подпись от руки: «Х. Д., июнь 2019». Тот самый снимок. Который, по словам Ёджин, стоит в домашнем кабинете Минхо. Этого хватает, чтобы Джисон сел. Не на стул — на пол, прямо у стеллажа, потому что ноги его не держат. Он переворачивает страницу. Дальше — бумаги. Не корпоративные. Отчёты. Заголовок: «Объект: Хан Джисон». Имя человека, который их составлял, замазано чёрным маркером, но дата стоит — четвёртый месяц после его найма. То есть Минхо начал собирать о нём досье после первого собеседования. Адрес квартиры, которую Джисон снимал тогда в Сангвандоне. Адрес квартиры, в которую он переехал через год. Адрес матери — её комнатка в Кванчжу. Школа младшего брата. Имя классного руководителя младшего брата. Список друзей по университету: Бан Чан, Хван Хёнджин, и ещё шесть человек, с которыми он давно не общается. Дата смерти матери — пятнадцатое мая. Описание похорон. Сумма, потраченная на похороны. Кредит, который Джисон взял, чтобы их оплатить. Кредит. Джисон помнит этот кредит. Он погасил его за три года, отказывая себе во всём. И вдруг — за полгода до окончательного погашения — банк прислал уведомление: задолженность списана в связи с поступлением единовременного платежа от стороннего лица. Джисон тогда позвонил в банк, ему сказали: ошибка не наша, у вас благодетель. Кто? — этого мы не разглашаем. Он смотрит на страницу с реквизитами кредита. Внизу — пометка от руки, тем же мелким почерком, которым подписан снимок: «Закрыто. Сентябрь 2018». Это не благодетель. Это Ли Минхо. Дальше Джисон не читает по порядку. Перелистывает наугад, как лихорадящий человек, который ищет не лекарство, а подтверждение, что болезнь действительно есть. Стипендия Чонина в канадском колледже — «фонд поддержки талантливой молодёжи». Подставная компания. Lee Holdings International. Регистрация — тот же квартал, в котором младший брат Джисона получил уведомление о приёме. Медицинский счёт за операцию матери. Закрыт. Сумма перечислена с того же счёта. Свадебный подарок коллеге Джисона, на которую он ходил один и приходил подавленный, потому что не мог себе позволить нормальный конверт — Минхо тогда сам, в офисе, мимоходом, протянул ему конверт со словами «от компании в честь сотрудника», и Джисон взял, не вдумываясь. Цветы на могилу матери. Каждый год, пятнадцатого мая. Заказ через ту же подставную компанию. Букет — белые лилии и синие незабудки. Незабудки потому что на похоронах Чонин, девятилетний, рыдая, спросил у Джисона: «А мама нас не забудет?», и Джисон сказал: «Не забудет». И сейчас, в архиве, на пятой полке, в чёрной папке без подписи, Джисон находит запись: «Прим.: незабудки добавить непременно. Х. Д. сказал брату». Он не помнит, чтобы говорил это при Минхо. Он не говорил это при Минхо. Это значит, что Минхо… что Минхо был на похоронах. Где-то. В стороне. Видел. Слышал. Не подошёл. Джисон закрывает папку. Кладёт её на колени. Опирается затылком о металлический стеллаж. Лампа над столом мигает, потому что в этом крыле плохая проводка, и в её мерцающем свете Джисон сидит на полу архива и не плачет — это слишком просто и сценарно. Ему просто становится очень тихо внутри. Так тихо, как бывает после сильного удара по голове, когда ещё не понимаешь, что произошло, и в первые секунды кажется, что всё нормально, и только потом начинается боль. Семь лет он думал, что выживает сам. Он сидит так, наверное, минут сорок. Потом встаёт. Спина затекла. Берёт папку. Идёт к двери архива. У двери останавливается. Возвращается. Достаёт из ящика стола чистый лист и пишет на нём от руки одно предложение — печатным шрифтом, чтобы исключить узнаваемость: «Я знаю». Кладёт лист в папку, на самый верх, поверх своей фотографии. Закрывает. Берёт под мышку. Выходит из архива. Идёт к лифтам. На сорок седьмом этаже горит свет. Он знал, что будет гореть. Минхо никогда не уходит до девяти. Сегодня — десять минут одиннадцатого. Он там. Лифт поднимает Джисона быстрее, чем он успевает передумать. Он пересекает приёмную. Свою собственную приёмную, в которой всё ещё лежит на столе его ежедневник, его ручка с инициалами, его чашка с надписью «Best Secretary» — подарок от коллег на пятилетие работы, шутка, которую он принял, потому что не умеет отказываться от подарков. Сейчас он смотрит на эту чашку и думает: я не лучший. Я просто очень хорошо обученный. Он подходит к двери кабинета. Не стучит. Открывает. Минхо за столом. Один. Перед ним — стакан виски, не корпоративного, а из личной бутылки, которую он держит в нижнем ящике для очень редких случаев. Одна из таких ночей. Он поднимает голову. Видит Джисона. Видит папку под мышкой. И за полсекунды его лицо проходит весь путь — от удивления к узнаванию, от узнавания к чему-то, чего Джисон никогда раньше у него не видел. К страху. — Хан-щи. Джисон кладёт папку на стол. Перед Минхо. Между ними. — Объясните. Минхо смотрит на папку. Долго. Потом опускает голову. — Что объяснить. — Всё. Минхо берёт стакан. Делает глоток. Виски, наверное, очень крепкий — у него дёргается уголок губ. — Я думал, ты найдёшь её намного раньше. — Что. — Папку. Я надеялся, что ты её найдёшь. Я её не прятал, Хан-щи. — Зачем. — Чтобы ты узнал. — Зачем не сказать. Минхо ставит стакан. Смотрит ему в глаза. Впервые за вечер — прямо, без увиливаний, без этой защитной маски, которой он пользуется со всем миром, кроме, может быть, Чанбина. — Потому что я думал, что если ты узнаешь, ты уйдёшь. — А если узнаю и останусь? — Тогда останешься, потому что я тебя купил. Это хуже. Джисон смотрит на него и понимает простую вещь, которую все эти годы никак не мог сложить из разрозненных деталей: Минхо не герой и не злодей, и не злой гений из дорам, и не «ледяной принц», как его называют в светских колонках. Минхо — это просто очень одинокий человек, который однажды на собеседовании увидел парня в плохо сидящем костюме, у которого только что умерла мать, и решил, что больше никогда никому не позволит такого человека потерять. И весь этот семилетний фарс с подставными компаниями, незабудками и фотографией в домашнем кабинете — это была единственная форма любви, которую Минхо в своей жизни видел и научился: молча обеспечивать. Защищать без объяснений. Платить не своими словами, а чужими счетами. От этого у Джисона в груди что-то сжимается так, что становится больно дышать — но это не нежность. Это ярость. — Вы не имели права. — Я знаю. — Вы. Не. Имели. Права. — Я знаю, Хан-щи. — Минхо отодвигает стакан. — Я каждый день знал. Каждый раз, когда оплачивал что-то ещё. Каждый раз, когда приходила квитанция о переводе. Я знал, что это неправильно. И всё равно делал. Потому что если бы я не делал, я бы сошёл с ума. — От чего. — От того, что не могу подойти. Тишина. Джисон стоит над столом. Папка открыта на странице с незабудками. Минхо сидит прямо, как на собеседовании, и впервые в жизни — ждёт, когда другой человек вынесет ему приговор. — Я ухожу. — Хан-щи… — Не сегодня. Мне нужно подумать. Джисон забирает папку. Плотно прижимает к груди — так, чтобы Минхо видел, что он её увозит с собой, что это улика, которая теперь у него. У двери оборачивается. — И ещё. Мою маму вы больше не покупаете. — Хан-щи. — В этом году незабудок не надо. Я сам. Закрывает дверь.