Связаны контрактом.

Неделю Джисон не разговаривает с Минхо. То есть формально — разговаривает. Утром: «Доброе утро». Подаёт чашку. Получает «Утро» в ответ. На совещаниях ведёт протокол, отвечает на прямые вопросы по существу. К концу дня кивает на «иди отдыхай», на которое раньше отвечал «спасибо, господин президент», а теперь — молчит. Это всё, что осталось от профессионального контакта. Папка лежит у Джисона дома, в ящике стола, под коробкой запасных батареек, рядом с молескином, в который он семь лет записывал галстуки и салфетки. Иногда вечером он достаёт её, перелистывает несколько страниц и снова кладёт обратно. Не для того, чтобы перечитать — он уже знает каждую строчку. Просто чтобы убедиться: было. Не приснилось. В офисе все чувствуют, что что-то не так. Шёпот по углам он ловит обрывками: «они поссорились», «секретарь увольняется», «господин президент не в духе». Стажёр Ким Сынмин — тихий, наблюдательный парень с круглыми очками, который пришёл в отдел юридического сопровождения две недели назад, — на третий день этой недели подходит к столу Джисона с какой-то справкой и, передавая её, говорит ровным голосом, не глядя в глаза: — Сонбэним. Если что — я здесь. — В каком смысле «если что»? — Если что. Уходит. Джисон смотрит ему вслед. Думает: странный он. В четверг утром Минхо в кабинете не один — у него совещание с финансовым директором, человеком по имени Ким Хёнсу, отцом стажёра Сынмина, что, конечно, никакое не совпадение, как Джисон узнает позже. Сейчас Джисон не знает. Он просто заносит папку с документами на подпись и слышит, как они спорят. — Совет настаивает. — Совет может настаивать сколько угодно. — Чхве Ёджин — единственный вариант. Это не я говорю, это говорит расклад голосов. — Я сказал, что разберусь. — Ты говоришь это уже два года. Джисон останавливается у двери. Невольно. Он слышал имя Чхве Ёджин раньше — на той самой пятничной встрече, в кофейне, когда она сама его произнесла. Теперь он слышит его в другой обстановке, и в горле у него становится сухо. — Хан-щи. Минхо его заметил. — Простите. Я документы… — Положи. Иди. Джисон кладёт папку. Выходит. Закрывает дверь. И только когда дверь закрывается, понимает, что Минхо в этот раз не поднял на него глаз вообще. Это, оказывается, ещё хуже, чем если бы поднял. В пятницу пресс-служба компании Choi Group публикует короткий пресс-релиз. Три абзаца, сухой деловой язык: «семьи Чхве и Ли с радостью объявляют о помолвке». Ниже — фотография. Чхве Ёджин в светло-сером платье, Ли Минхо в тёмно-синем костюме, оба смотрят в камеру не улыбаясь, потому что в их кругах улыбаться на помолвочных снимках считается дурным вкусом. Дата — следующая суббота. Прием в отеле «Шилла». Джисон узнаёт об этом из газеты. Из той самой газеты, которую он сам же каждое утро приносит на стол Минхо, — Korea Economic Daily, верхняя четверть полосы. Он читает заголовок, читает второй раз, потом откладывает газету и идёт в туалет на двадцать втором этаже — тот самый, в котором он плакал в день похорон матери. Там он стоит у раковины, упирается ладонями в холодный мрамор, смотрит на себя в зеркало и старается дышать. Он не плачет. Это, оказывается, тоже умение — не плакать, когда очень хочется. Семь лет тренировки. Возвращается на сорок седьмой этаж. Кладёт газету Минхо на стол — он уже видел, разумеется, у него сорок источников информации до Джисона. Минхо поднимает глаза. — Хан-щи… — Поздравляю, господин президент. Джисон не дожидается ответа. Поворачивается. Выходит. В лифте они оказываются вдвоём в шесть вечера. Джисон не планировал. Он спустился раньше, потому что хотел успеть на электричку до Хапчжона, чтобы не ехать с пробками. Двери лифта почти закрылись, когда чья-то рука вставилась между ними. Двери разъехались. Минхо вошёл. — Тридцать восьмой. — Уже первый. — Я знаю, на каком этаже мы. Тридцать восьмой. Джисон молча нажимает кнопку. Лифт идёт вверх. Он не понимает, зачем Минхо едет на тридцать восьмой — там архив. Архив в это время заперт. На двадцатом Минхо нажимает «стоп». Кабина зависает. Гудит лифтовая шахта. Лампы на потолке мигают, потому что аварийная остановка. — Помнишь, как ты меня назвал в ресторане? — Я ничего вас не назвал. — Минхо. — Он поворачивается к Джисону всем корпусом. — Хан Джисон. Не уходи в субботу. — Куда мне уходить в субботу. — Я знаю, что ты собирался. Джисон опускает голову. Он действительно собирался. Подал заявление на отпуск, формально — на все накопленные дни, фактически — на то, чтобы исчезнуть из города в день, когда его… бывший босс будет официально праздновать помолвку с другой. Минхо подписал отпуск, не глядя. Очевидно — глядя. — Это ваше дело, что вы знаете. — Это не помолвка. — У всех таблоидов другая информация. — Хан Джисон. Это не помолвка. — У отеля «Шилла» — тоже другая информация. — Послушай меня. — Минхо ловит его за запястье. Впервые. Ладонь у него сухая, тёплая, пальцы цепкие, как у человека, который не привык брать чужие руки и теперь не знает, как держать. — Я не помолвлен. Я не женюсь. Прием в субботу — это бизнес-сделка, на ней не будет ни Ёджин, ни меня. Будут только наши представители и подписи. Это — последний долг моего отца перед её отцом. И я заплачу его. И всё. После этого я свободен. — Свободен для чего. Минхо молчит. Лифт гудит. У Джисона запястье горит там, где его держат пальцы Минхо, — горит неприятно, потому что он этого не хотел, а теперь хочет, и за это себя ненавидит. — Свободен для чего, Минхо. Минхо отпускает запястье. Отступает на полшага — насколько позволяет лифт. Жмёт кнопку «продолжить». Лифт двигается. — Не уходи в субботу. — Это всё, что вы можете сказать. — Сейчас — да. Двери открываются на тридцать восьмом. Минхо выходит. Не оборачиваясь. Двери закрываются. Лифт спускается вниз. Джисон опирается спиной на стену, прижимает левое запястье правой ладонью — как будто пытается стереть отпечаток. Не стирается. Вечером Джисон сидит у Чана в баре — без приглашения, без звонка, просто пришёл и сел у стойки, потому что больше идти некуда. Хюнгбин-бармен молча наливает. Чан в этот вечер выходной, но через двадцать минут спускается в подвал — потому что Хюнгбин ему написал в чат: «Джисон сидит у нас уже час, не пьёт, смотрит в стакан». Чан садится рядом. — Что. — Помолвка. — Я читал. Джисон поворачивает голову. Чан добродушно улыбается, но в глазах у него — то самое выражение, которое Джисон помнит со студенческих лет: выражение «я всё знаю, и спрашивать меня бесполезно, но если ты спросишь — я скажу». — Чан-хён. Откуда. — Один мой знакомый ходит в зал, где работает один очень разговорчивый тренер, и этот тренер — лучший друг твоего президента. Имена, прости, не назову. — Со Чанбин. Чан не моргает. — Я не говорил. — Я знаю это имя. Минхо звонит ему каждый раз, когда у него катастрофа. Чан смеётся. — Тогда можем смело сообщить друг другу, что уже сегодня этот тренер сказал моему знакомому: «У моего идиота-друга катастрофа уже неделю». Совпадения, Хан Джисон, не бывают такого масштаба. Джисон опускает голову на стойку. Чан гладит его по затылку — коротко, по-братски. — Что собираешься делать. — Не знаю. — Хочешь, в субботу будем смотреть фильмы и пить? — Хочу. — Договорились. Они молчат какое-то время. В баре тихий вечер пятницы, Хюнгбин подаёт молодой паре джин-тоники, в углу кто-то играет на гитаре что-то бессмысленно нежное. Джисон поднимает голову. — Чан-хён. — Что. — Я нашёл досье. Чан замирает с бутылкой в руке. — Какое досье. — На меня. Минхо собирал семь лет. Кредит за маму закрыл он. Стипендия Чонина — он. Незабудки на могилу — он. Чан медленно ставит бутылку. Вытирает руки полотенцем. Садится на табурет напротив. У него лицо человека, который собирается сказать что-то, чего не говорил никогда раньше. — Джисон. — Что. — Если бы я узнал, что человек, которого я люблю семь лет, тайно семь лет оплачивает мою жизнь, потому что не умеет сказать, что любит, — я бы плакал. И ты не стесняйся. Это не глупо. Джисон смотрит на него. Потом кладёт лоб на сложенные на стойке руки и плачет тихо, без звука, так, что только Чан и Хюнгбин из всего бара замечают. Чан просто кладёт ему ладонь между лопаток и держит, пока Джисон не выровняет дыхание. Минут через десять Джисон поднимает голову. Глаза красные, но сухие. — Я не уйду в субботу. — Куда ты не уйдёшь. — Из города. Я останусь. Хочу видеть, что он будет делать. — Это плохая идея. — Я знаю. Чан кивает. Наливает ему виски. Не соджу. Виски. — Тогда хорошая идея — пить со мной у меня дома, а не торчать у отеля «Шилла». — Договорились. За окном бара продолжается обычный пятничный Итэвон. В Каннамгу, на сорок седьмом этаже, Минхо ещё не ушёл из кабинета — он не уйдёт и в час ночи, и в два, потому что после разговора в лифте он сел и не может встать. На столе у него — газета с фотографией. Кофе остыл. Виски в стакане — нетронут. Он держит телефон в руке. Открывает мессенджер. Останавливается на контакте «Хан Джисон». Не пишет. Не отправляет. Кладёт телефон обратно. Так у них впервые ломается невысказанное. И Минхо, и Джисон — каждый в своей точке города — впервые понимают одно и то же: что молчание тоже истекает, и что у каждого молчания есть срок годности.