Связаны контрактом.

Прием в «Шилле» проходит в субботу, и Минхо там действительно нет. Это первое, что Джисон узнаёт в субботу утром, потому что Чан, который пришёл к нему домой с двумя бутылками и пакетом из круглосуточного, открывает экран телефона и читает вслух светскую хронику: — Так. Чхве Ёджин в кремовом платье. Платье, цитирую, утончённой архитектуры, что бы это ни значило. Со стороны жениха — представитель в лице господина Со Чанбина. Со Чанбин в чёрном костюме выглядит так, словно его сюда пригнали под дулом. Чанбин подписал документы, поклонился, ушёл за десять минут до закрытия. Минхо в Сеуле нет. — Где он. — А вот это интересно. В Чхунчхоне. — В Чхунчхоне? — Так пишет Allure. Господин Ли Минхо отсутствовал на собственном помолвочном приёме, по нашим данным, президент находится в загородном доме семьи в провинции Канвондо. Без комментариев. Чан откладывает телефон. Смотрит на Джисона. Тот сидит на полу, в шерстяных носках, в свитере крупной вязки том самом, мамином и держит в руке бутылку. — Что у него в Чхунчхоне. — Не знаю. — Чан-хён, что у него в Чхунчхоне. Чан долго смотрит на него. Вздыхает. — У него в Чхунчхоне дом. Тот, в котором его мама жила после развода. По словам Чанбина — Минхо туда ездит дважды в год. В её день рождения и ещё один раз, в годовщину её смерти. Сегодня — ни то, ни другое. Сегодня он, видимо, поехал просто чтобы быть подальше отсюда. — От помолвки. — Джисон. От тебя. Джисон опускает бутылку на пол. Смотрит на дату на телефоне. Пятнадцатое мая. Сегодня его собственная дата — годовщина смерти мамы. Он не забыл. Он просто всю неделю старался не думать. Всю эту неделю он жил в режиме «не помнить», потому что иначе ему было бы непереносимо. И теперь, услышав от Чана, что Минхо уехал на свой собственный край боли — Джисон чувствует, как у него внутри что-то очень тонкое начинает звенеть. — Чан-хён. — Что. — Поезд в Чхунчхон во сколько. — Джисон. — Во сколько. Чан вздыхает. Открывает телефон. — Каждый час с Сеульского вокзала. Следующий через сорок минут. Поезд идёт час двадцать. Джисон сидит у окна, смотрит на пейзажи Канвондо — горы, по которым только-только сошёл снег, желтоватая трава, ленивые реки. У него с собой почти ничего: рюкзак с документами, телефон, в кармане — простой бумажный пакетик с сушёными незабудками, которые он купил на Сеульском вокзале в маленьком цветочном киоске. Не свежие — сезон цветения уже закончился, в мае живых незабудок не достать. Сухие, в стеклянной баночке, как мамин лавандовый саше. Он не звонит Минхо. Не пишет. У него нет точного адреса дома в Чхунчхоне, но у него есть Чанбина — Чан переслал ему контакт перед тем, как Джисон сел в поезд, со словами: «Минхо узнает потом, что я тебе дал, и заорёт на меня. Я переживу». Джисон отправляет Чанбину одно сообщение: «Это Хан Джисон. Адрес дома Минхо в Чхунчхоне. Пожалуйста». И через две минуты получает ответ: один пин на карте, без слов. В Чхунчхоне он берёт такси. Дом стоит за городом, на берегу озера Чхуран. Маленький, одноэтажный, деревянный — совсем не похожий на корпоративные виллы, которые Джисон представлял. Заборчик низкий, у крыльца — потемневшие от дождей ступени, у входа стоит пара резиновых сапог, явно не свежих. Машина Минхо — чёрный седан — припаркована на грунтовой дороге. Джисон расплачивается с таксистом. Тот уезжает. Джисон остаётся стоять у калитки. Он не уверен, что готов. Но он здесь, и обратно поезда не будет ещё час, он входит. Минхо сидит на крыльце. Не на ступенях — на досках самого крыльца, спиной прислонившись к двери, ноги вытянуты. На нём чёрный свитер — простой, домашний, без логотипов; джинсы, кеды, и в этой одежде он выглядит так, как Джисон его никогда раньше не видел. Не президентом. В руках у Минхо — старая фотография. Маленькая, чёрно-белая, в рамке. Он держит её на коленях. Минхо поднимает голову. Видит Джисона. Не удивляется, только моргает медленно — так моргают, когда видят сон, и в этом сне всё неверно, и поэтому, может быть, не сон, может, правда. — Хан-щи. — Просто Джисон, Минхо. Сегодня Джисон. Минхо опускает голову. Смотрит на фотографию в руках. Джисон поднимается по ступеням. Садится рядом — не вплотную, в полуметре. Ставит рюкзак рядом. Достаёт банку с сухими незабудками. Ставит между ними. Минхо смотрит на банку. Долго. Потом короткий смех, не смех даже, выдох. — Почему здесь? А не к маме? — Приехал к тебе. — Ко мне? Джисон не отвечает сразу. Смотрит на озеро. Чхуран в мае ещё холодный, серый, с лёгким туманом над водой. Вдалеке кто-то рыбачит в маленькой лодке. Ветер пахнет хвоей и тиной. — Минхо. А вы здесь почему? Это ваш дом? Минхо долго молчит. Поправляет на коленях фотографию. Потом, не глядя на Джисона, говорит: — Хан-щи. Я хочу одну вещь сказать. Я её хотел сказать на ужине в Реми. Хотел сказать в письме. Не смог. Сегодня скажу. Если вы мне позволите. — Позволяю. Минхо протягивает ему фотографию. — Это она. На снимке — женщина лет тридцати, с короткой стрижкой, сидит на этих же досках крыльца, на руках у неё — мальчик лет шести, в полосатой футболке. Мальчик смеётся. Женщина смотрит не в камеру, а на него. — Красивая. — Хан-щи. Посмотрите внимательнее. Джисон смотрит. Внимательно. У женщины на снимке — короткая стрижка, мягкая улыбка, тонкие плечи, полосатая блузка свободного кроя. Всё, что увидеть можно. Лицо — впервые. Джисон до этого её не видел. — Я смотрю. — Нет. Не на неё. На фон. Джисон сдвигает взгляд. За женщиной с мальчиком, на фоне крыльца — край деревянной скамейки, на которой сидит ещё кто-то. Не в кадре полностью — только плечо, рука, и кусок белой хлопковой кофты. И на этой руке, у запястья — браслет из переплетённых синих ниток. Тонкий, домашний, явно сплетённый вручную. Джисон смотрит на этот браслет. Браслет он узнаёт. У него в шкафу, в маленькой жестяной коробке из-под печенья, лежит точно такой же. Мама носила его всю жизнь — не снимала. Джисон, когда разбирал её вещи после похорон, нашёл этот браслет на тумбочке у её кровати — единственное украшение, которое она с собой не забрала в больницу. Он его убрал в коробку и до сих пор не открывал. — Минхо. — Что. — Кто это. — Это ваша мама, Хан-щи. На фотографии моей мамы со мной. Джисон не двигается. У него внутри — тонкий, очень острый звон, и звон этот не злой, не страшный, а какой-то другой. Звон узнавания. Звон того момента, в который у человека за две секунды пересобирается вся его прошлая жизнь. — Я не понимаю. — Хан-щи. Наши мамы были подругами. Лучшими. Минхо рассказывает. Не быстро. Подбирая слова — у него получается это плохо, потому что он всю жизнь говорил юридическим языком, а сейчас ему нужно простой человеческий, и он спотыкается. Они познакомились девушками. В одном районе Кванчжу. Были близкие подруги — самые близкие. Мама Минхо звала маму Джисона «онни», хотя они были одного возраста — потому что мама Джисона была спокойнее, мудрее, у неё всегда был ответ. Они вышли замуж примерно в одно время. Мама Минхо родила сначала, мама Джисона — позже. Когда маленькому Минхо был месяц — мама Джисона приходила к ним домой каждую неделю. Помогала. Учила пеленать. Заваривала для подруги особый отвар, чтобы было молоко. — Это всё мне рассказывала мама. Я был маленький, я не помню. Но она говорила. Перед тем, как уйти. Она говорила — «у тебя есть тётя, она самая важная женщина в моей жизни после твоей мамы, и если со мной что-то случится, она тебе будет, как мать». Я тогда не понимал, что она готовится. Минхо молчит секунду. Облизывает губы — у него от ветра потрескались, видимо, это сегодня первое непрезидентское движение, которое Джисон у него видит. — Когда мама ушла, тётя — то есть ваша мама, Хан-щи — приходила к нам несколько раз. Тайком. Отец её не пускал, она ждала, когда его не будет дома. Я этого тоже почти не помню. — Минхо замолкает на секунду. Пытается восстановить. — Сказала ей: «У меня в животе тоже сын. Может, когда-нибудь познакомитесь». Джисон закрывает глаза. В животе. То есть мама уже была беременна им. То есть он, Джисон, ещё не родившийся, ещё в маминой ей утробе, через мамин голос обещал маленькому Минхо стать его другом. — Минхо. — Я не закончил, Хан-щи. — Закончите. Извините. — Через две недели после этого мой отец её застал. Они кричали друг на друга. Я слышал из своей комнаты. Отец сказал, что если она ещё раз появится — он сделает ей плохо. У него были на это возможности, понимаете. Он был, кем он был. Ваша мама, Хан-щи, была беременна. Она не могла рисковать. Она ушла и больше никогда не приходила. Минхо смотрит на озеро. — Мне было восемь. Она пыталась через знакомых передавать мне маленькие вещи — однажды передала книжку с её надписью «Минхо, читай». Через пару лет передала открытку на день рождения. Потом меня отправили в Лозанну. Потом я вернулся. Потом я стал тем, кем стал. — Минхо. — Хан-щи. Я не знал, что вы её сын. Когда я искал секретаря. У меня не было плана найти именно вас. Мне принесли стопку из тридцати анкет. В десятой по счёту — была ваша. Я прочитал, отметил себе, как и десять других. На собеседование я пригласил восьмерых. Вы пришли третьим. — И. — И я зашёл в кабинет, увидел ваше лицо и… знаете, я вообще не очень эмоциональный. Я с детства не плачу, не смеюсь сильно, ничего. У меня в кабинете тогда что-то сжалось здесь, — Минхо коротко прикладывает ладонь к груди, — и я не понимал, что. Я провёл собеседование на автопилоте. Нанял вас сразу — потому что не мог отпустить, я даже сформулировать не мог почему. Через три месяца, разбирая старые мамины вещи в этом доме, я нашёл альбом. И в этом альбоме — фотография, эта самая. Я перевернул её. На обратной стороне маминым почерком: Я и Сонми с маленьким Минхо. Сонми. Я тогда не помнил вашу маму по имени — мне в детстве её всегда называли «тётя». Но я взял вашу анкету из кадрового. И там в графе «мать» было это имя. Хан Сонми. Джисон сидит молча. У него в груди — то самое, что Минхо описал. Что-то сжимается, и не отпускает, и не больно — но и не нормально. — Моя мама никогда мне про вашу маму не рассказывала. — Хан-щи. — Когда приеду в Сеул, открою её альбом и проверю. Я хочу проверить, что это правда. — Я понимаю. Проверьте. Джисон долго смотрит на фотографию у Минхо на коленях. На край белой хлопковой кофты. На синий браслет на запястье в кадре. — Минхо. — Что. — Почему она мне не рассказывала. — Я не знаю. Я думаю — потому что ваш отец её застал. Угрожал ей. Она была беременна. Вы появились в мире через месяц-два после этого скандала. Возможно, она поклялась себе, что больше никогда не вспомнит. Чтобы вас защитить. Чтобы между вами и моим отцом не было ни одной, даже самой тонкой ниточки. — Она боялась. — Я думаю, да. Джисон опускает голову. У него на щеку — не плач, не слёзы, что-то другое, что-то просто физическое — стекает капля. Он не вытирает. Минхо молча достаёт из кармана платок, протягивает. Не накладывает на щёку — даёт в руку. Чтобы Джисон сам, если захочет. Джисон не использует. Зажимает в кулаке. Они сидят молча минут двадцать. Озеро. Ветер. Где-то лодка. Потом Джисон говорит: — Я все равно вам не прощу. Семь лет вы платили вместо меня. И с моей мамой вы это делали без моего согласия. Теперь я знаю почему. И от этого не легче. Скорее тяжелее. Потому что у вас был и долг тоже. Вы не просто за мной семь лет ходили — вы за её сыном ходили... — Я понимаю, Хан-щи. — Но. Джисон выдыхает. Смотрит на банку с незабудками между ними. Берёт её, открывает крышку, высыпает несколько сухих цветочков на ладонь. — Но я приехал. Он встаёт. Спускается с крыльца. Идёт к маленькой клумбе у крыльца — совсем неухоженной, сорной — и ссыпает цветочки на землю. Не торжественно, не обрядово. Сухие синие лепестки оседают на жёлтой прошлогодней траве. Возвращается. Садится рядом. Ближе. Расстояние теперь — двадцать сантиметров. — Это вашей маме. И моей. Минхо ничего не говорит. Только смотрит на клумбу. Очень долго. Потом — медленно, почти беззвучно, но Джисон, который семь лет считал каждое движение этого лица, ловит — у Минхо по щеке катится слеза. Одна. Стекает до подбородка, висит секунду, падает на колено, на рукав фотографии в чёрно-белой рамке. Минхо вытирает её ладонью так быстро, словно надеется, что Джисон не успел увидеть. Джисон видел. Он не комментирует. Не лезет утешать. Просто сидит, прижимая локтем рюкзак к боку, и смотрит на то же озеро, на тот же туман, на ту же лодку с одиноким рыбаком. Они сидят так минут двадцать. Потом Минхо говорит: — Спасибо, что приехал, Джисон. Джисон закрывает глаза. И понимает, что прощения у него для Минхо действительно нет — но и обратного билета на поезд он сегодня не возьмёт. И что сегодня, возможно, был день не двух мам по отдельности — а одной общей памяти, которую ни одна из них при жизни не разрешила им увидеть. И что они сейчас здесь, на крыльце дома, в котором умерла одна из них, перед клумбой, на которую только что легли незабудки за обеих, сидят рядом не случайно. И что никогда не сидели случайно — с того самого собеседования семь лет назад. Это не оправдывает Минхо. Но это объясняет. И этого, оказывается, на сегодня — достаточно.