Связаны контрактом.

Они не уезжают из Чхунчхона до вечера. Минхо разводит огонь в маленькой печи внутри дома — печь старая, чугунная, с дверцей, которая скрипит, и Минхо орудует у неё с такой ловкостью, какой Джисон в нём никогда не подозревал. Президент Lee Corporation, который не моет за собой чашку, потому что у него есть Хан-щи, разводит огонь так, словно делал это всю жизнь. — Где вы научились. — Здесь. Когда я был маленький, мама учила. Она говорила мужчина должен уметь четыре вещи: разжечь огонь, починить кран, заварить чай и молчать, когда ему говорят что-то важное. — Сколько из четырёх вы умеете. Минхо коротко улыбается, не оборачиваясь. — Три. — Какие три? — Угадай. Джисон знает ответ. Не говорит. Дом маленький — кухня, гостиная, две спальни, ванная. Пыльно. Видно, что Минхо здесь бывает редко и каждый раз приезжает один. На полке над печью — три книги: томик Пак Кённи, сборник стихов Юн Дончжу и старый учебник французского, на корешке которого детским почерком, с нажимом, написано «Минхо». Джисон осторожно берёт учебник, открывает на первой странице и видит штампик пансиона в Лозанне. — Вы говорите, как швейцарец. — Это потому что меня туда отправили в одиннадцать. Отец считал, что в Швейцарии из меня сделают мужчину. Не сделали. Сделали человека, которого все принимают за швейцарца, что, конечно, разные вещи. Джисон возвращает книгу на полку. Минхо ставит чайник. Чай — обычный, ячменный, в пакетиках, какой продают в любом круглосуточном. Он наливает две чашки, ставит на низкий деревянный стол посреди гостиной. Они садятся друг напротив друга на полу, на тонкие подушки. За окном начинает темнеть — рано, потому что Канвондо. — Джисон. — Да. — Завтра я еду в Сеул и слушаю всё, что ты мне скажешь. И принимаю всё. И если ты захочешь подписать настоящее заявление об увольнении — я подпишу. — И квартира. — Квартира остаётся за тобой. Это не в обмен ни на что. Это потому что я был неправ, что не предупредил, и неправ, что вообще такое сделал, и единственная компенсация, которую я могу предложить, — это не отнимать обратно. — А медстраховка Чонина. — Тоже остаётся. Но если ты настаиваешь, я перепишу её на твоё имя и отдам тебе бумаги. Распоряжайся как хочешь. — А мама. Минхо опускает голову. Долго смотрит в свою чашку. Когда поднимает взгляд, у него глаза уставшие, не президентские, а просто человеческие. — Если хочешь — я больше не присылаю незабудки. Если хочешь — присылаю, но не тайно, а с подписью. Если хочешь — присылаешь ты, я плачу за это деньги тебе на счёт, ты сам выбираешь и заказываешь. Любая форма. Я не настаиваю ни на одной. Джисон молчит. Это правильные ответы. Это все правильные ответы, которых он добивался эту неделю. И именно поэтому ему так тяжело: потому что ему было удобнее, когда Минхо был неправ во всём. Из неправого можно уйти. Из человека, который сел напротив на тонкую подушку и согласился со всеми твоими условиями, — не уходят. — Минхо. — Да. — Зачем вы тогда вообще писали тот контракт? Минхо тихо смеётся. Без веселья. — Потому что я не умею разговаривать. Я умею вести переговоры. Я думал, что если оформлю всё на бумаге, ты прочтёшь и поймёшь. Я не подумал, что бумага — это самое страшное, что можно дать человеку, которого хочешь о чём-то попросить. — А о чём вы хотели попросить. — Чтобы остался. — И всё. — И ещё. Минхо молчит. Чашка остывает у него в руках. — Что ещё? — Не сегодня. — Сегодня. Минхо поднимает голову. Их взгляды сцепляются. У Джисона, оказывается, есть свой режим президента — он не подозревал об этом, но сейчас обнаруживает: можно смотреть на Минхо так же, как Минхо смотрит на совет директоров, когда нужно дожать решение. И, оказывается, это работает в обе стороны. — Ладно. Минхо ставит чашку. Складывает ладони на коленях. Смотрит не на Джисона, а на стол. На дерево, на узор колец, на маленькую щербинку у края — следы какой-то старой привычки. — Я хотел попросить, чтобы ты иногда возвращался не на работу. К себе. К нам. То есть не «к нам», прости, я опять плохо формулирую. К тому, что между нами есть и что я не знаю, как назвать. Я не прошу свидания. Я не прошу… не знаю, как это называется. Я не делал такого никогда. Я просил женщин выйти за меня замуж, я не просил их остаться на чай. Чай я не предлагаю на романтических основаниях. — Ужас, как вы говорите, Минхо. — Я говорю плохо. Я предупреждал. Джисон смотрит на него и впервые видит — отчётливо, без иллюзий, без всей семилетней дымки, через которую он смотрел раньше, — что человек напротив него не президент сорок седьмого этажа, и не «ледяной принц», и не «перспективная партия», и не наследник распавшейся семьи, и не благодетель с подставной компанией. Это просто мужчина чуть старше его, который вырос без матери, в швейцарском пансионе, в семье, где не плакали о тех, кто бросил, и который однажды нанял на работу красивого парня в плохо сидящем костюме, у которого только что умерла мама, — и не нашёл другого способа объясниться, кроме как втайне платить за чужую жизнь, потому что собственную свою объяснять не научился. Это не делает Минхо менее виновным. Это просто делает его понятным. — Ладно, — говорит Джисон. — Тогда я уточню. Что значит «личные обязательства» в вашем контракте. Минхо кашляет. Сильно. Потом ещё раз. Чай попал не в то горло — от смущения, очевидно. Джисон протягивает ему салфетку. Минхо берёт. Их пальцы соприкасаются. На полсекунды дольше, чем нужно. — Это значит то, что ты подумал. — А что я подумал. — Джисон. — Нет уж. Скажи. — Это значит… отношения. Эксклюзивные. Не с кем-то ещё. — А почему мелким шрифтом. — Потому что я трус, я уже признал. Джисон откидывается на подушку. Смотрит в потолок. На потолке — старая лампа с абажуром в форме цветка, и в этом абажуре кто-то прорезал маленькую дырочку — давным-давно, видно по жёлтому краю. Может быть, маленький Минхо. Может быть, его мама, чтобы он мог смотреть на дырочку и думать о звёздах. — Минхо. — Да. — Я не подпишу контракт. Никакой. Ни на работу, ни на… не знаю как это называется. — Я понимаю. — Но. Минхо поднимает голову. У него на лице ничего не написано — он умеет это, когда хочет. Только в глазах — крошечная, едва заметная, не уверенная пока ещё надежда. — Но я могу попробовать без бумаги. Если ты тоже попробуешь без бумаги. И если ты будешь пробовать словами. И если ты не будешь больше платить за моих людей у меня за спиной. И если ты сейчас, прямо здесь, мне это всё пообещаешь не как президент Ли Минхо, а как Минхо, который не доплакал в восемь лет. Минхо молчит. Долго. Потом тянется через стол. Не за ладонью. За мизинцем. Зацепляет свой мизинец за мизинец Джисона. Простое, нелепое, неконтрактное. — Обещаю. Джисон закрывает глаза. Чувствует, как чужой мизинец слегка дрожит у его собственного. Сглатывает. — Хорошо. За окном темнеет окончательно. Чай совсем остыл. В печи трещит огонь. Где-то в доме скрипит половица — старый дом всегда скрипит, когда снаружи становится холоднее, чем внутри. Минхо встаёт, идёт к печи, подбрасывает ещё одно полено. — Спать будешь в маминой комнате, — говорит он, не оборачиваясь. — Я тут на диване. — Хорошо. Минхо стелет ему чистое бельё в маленькой комнате, у окна с видом на озеро, и, выходя, на секунду замирает в дверях. — Джисон. — Да. — Спасибо. — За что. — Что ты не уехал из города. Закрывает дверь. Джисон лежит в темноте, в маминой постели человека, который семь лет был ему боссом, и впервые за всю эту неделю засыпает быстро. Без снов. Без дум. Просто проваливается, как в детстве — после долгого дня, в чистую кровать, под чужим одеялом, в чужом доме, который, может быть, потом окажется не совсем чужим.