Связаны контрактом.

В понедельник утром Джисон возвращается в Сеул один. Минхо остался в Чхунчхоне ещё на день — у него там какой-то старый сосед, которому надо было занести лекарства, и Минхо сказал об этом за завтраком так буднично, словно «занести лекарства старому соседу» — это нормальная пятничная активность для президента корпорации. Джисон даже не удивился. Он начинает понимать, что у Минхо целая параллельная жизнь, в которой он тушит овощи, помнит лекарства соседей и ездит в маленьких джипах по грунтовым дорогам, и эта жизнь ему, Джисону, до пятнадцатого мая сего года не была известна. Он садится в утренний поезд. У него с собой пустая стеклянная баночка из-под незабудок и одна записка от Минхо, которую тот сунул ему в карман куртки на крыльце, провожая. На записке — ровный почерк: «Я попробую. М.» Это, технически, первое любовное письмо, которое Джисон в своей жизни получает. Он перечитывает его шесть раз за час двадцать пути. В понедельник на работу Джисон не идёт. Он берёт ещё один день за свой счёт — Минхо сказал по телефону «бери сколько нужно» — и идёт в маленькое кафе в Хапчжоне, в которое не заходил, наверное, года три. Это место называется «Mole», в нём низкие столы, винтажные плакаты на стенах и крепкий американо в керамических чашках без блюдец. За одним из столов у окна сидит человек, которого Джисон не видел четыре года. Хван Хёнджин. Джисон узнаёт его прежде, чем регистрирует, что узнал. Хёнджин не из тех людей, которых можно перепутать — длинные тёмные волосы, собранные сегодня в небрежный хвост, тонкие пальцы с пятном чернил на указательном, белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, и в этих рукавах — карандаш, заложенный за манжет. Перед ним на столе — раскрытый блокнот, чашка, пирожное, и он рисует кого-то — кого-то, сидящего за дальним столиком, — быстро, лёгкими штрихами, не глядя на бумагу. Джисон стоит у входа, не двигаясь. Хёнджин поднимает голову — видит его. Замирает с карандашом. Потом — широкая, открытая улыбка, от которой у него на щеках появляются ямочки, и он машет так, словно они расстались вчера, а не четыре года назад в парижском аэропорту. — Хан Джи! Не может быть. Джисон подходит. Они обнимаются — крепко, неловко, потому что Хёнджин всё ещё держит карандаш, и тот упирается Джисону в спину. Хёнджин пахнет краской и каким-то цветочным шампунем, который Джисон смутно помнит ещё с университета. — Когда ты вернулся? — Месяц назад. Хан, ты вообще не изменился. Всё та же грустная физиономия гения. — Я не грустный. — Не лги художнику. Они садятся за его столик. Хёнджин подзывает девушку-баристу, заказывает Джисону американо, не спрашивая, потому что помнит. — Чего ты не на работе? Сегодня же понедельник. — Я не на работе. — Заболел? — Что-то вроде. Хёнджин смотрит на него внимательно. Художники умеют видеть лица — не как фотографы, а другим способом, через структуру, через мышцы, через то, что под кожей. Хёнджин видит Джисона дольше обычного, а потом мягко говорит: — Кто? — Что? — Кто разбил тебе сердце? Джисон смеётся. — Никто. Точнее — наоборот. Кто-то его, может быть, начал склеивать. — Уже интереснее. Рассказывай. Они сидят в «Mole» три часа. Джисон не рассказывает всего — он не умеет рассказывать всего никогда, никому, даже Чану. Но рассказывает достаточно. О работе, о президенте, о том, что подал заявление, о том, что заявление не подписали. О ресторане, о письме в кармане, о субботнем приёме, о Чхунчхоне, о крыльце с незабудками. Он не называет имени. Хёнджин понимающе не спрашивает имени. Хёнджин рисует — машинально, в блокноте, не показывая Джисону, и Джисон видит только мелькание карандаша и движения тонких пальцев. — Хан. Можно я скажу одну вещь? — Можно. — Я знаю тебя со второго курса. И вот что я скажу: я никогда не видел, чтобы ты говорил о ком-то так, как ты сейчас говоришь о нём. Даже когда ты рассказывал о Хён Сыне. Даже когда о Дону. Даже о Дану — хотя Дан был, на мой взгляд, почти идеален. — Дан тебя бросил. — Не уводи разговор. Что ты собираешься делать? Джисон опускает голову. Обхватывает чашку обеими руками — она остыла, но он держит, потому что нужно за что-то держаться. — Я не знаю. — Хорошо. Тогда я дам совет, который ты не просил. — Дай. — Не торопись прощать. Не торопись и злиться. Просто живи рядом. Если он умеет учиться — научится. Если нет — не научится за десять лет. Но дай ему первый месяц без приговора. Джисон поднимает глаза. — Хёнджин, когда ты успел стать таким умным? — В Париже. Там одиноко. Джисон протягивает руку через стол, кладёт её ладонью на блокнот, на тот рисунок, который Хёнджин рисовал, и который Джисон до сих пор не видел. Хёнджин не убирает руку. Не закрывает блокнот. — Дай посмотреть. Хёнджин разворачивает к нему. На странице — Джисон, в полупрофиль, с чашкой у губ, глаза опущены. Несколько штрихов, и удивительно похоже. Внизу маленькая подпись — стилизованная «Х» в круге. — Можно взять. — Возьми. Это твоё. Хёнджин аккуратно вырывает страницу, складывает вдвое, протягивает. Джисон убирает в сумку. Они выходят из кафе около четырёх. На улице — солнце пробилось сквозь утреннюю серость, асфальт высох, и Хапчжон по будням выглядит не таким унылым, как казался Джисону всё это время. Хёнджин закидывает рюкзак на одно плечо. — У меня в пятницу выставка. Маленькая, в галерее моего знакомого в Самчходоне. Приходи. — Один? Хёнджин улыбается лукаво. — С кем хочешь. С другом, который держит бар. С коллегой, который тебе мил. С тем самым президентом, если осмелишься. Я отношусь без предрассудков. — Спасибо за совет. Хёнджин качает головой. — Это меньшее, что я могу. Ты в университете три раза вытаскивал меня из самых тёмных углов, я этого не забыл. Они расстаются у метро. Джисон смотрит, как Хёнджин уходит — длинные волосы, лёгкая походка, рюкзак на одном плече, и думает: оказывается, у меня есть друзья. Не один Чан. Не только Чонин в Канаде. Ещё и этот вот, нашедшийся внезапно в кафе после четырёх лет молчания. Это смешно — за неделю он перестал быть «секретарём Хан-щи» и стал просто Хан Джисоном, у которого есть круг. В этот же понедельник, в шесть вечера, в Чхунчхоне, Минхо сидит на пассажирском сиденье собственного джипа. За рулём — старый сосед, тот самый, для которого лекарства. Сосед — старик лет семидесяти, в кепке и старой кожаной куртке, ведёт машину по грунтовой дороге к озеру с такой осторожностью, словно везёт музейный экспонат. — Минхо. У меня вопрос. — Спрашивайте, ачжосси. — У тебя кто-то появился? Минхо смотрит в окно. На лес. На раннее весеннее солнце сквозь ветки. На то, как машина переваливается через кочку, и солнце прыгает между листьями. — Не появился, ачжосси. Был. Очень давно. Открывает чат. Контакт: «Хан Джисон». Печатает четыре слова — и долго смотрит на них, прежде чем нажать «отправить». «Завтра вернусь. Скучаю». Видит, как улетает. Видит, как загорается «прочитано». Видит, как другая сторона начинает печатать. Перестаёт. Снова начинает. Снова перестаёт. Через минуту приходит ответ. «Я тоже». Минхо опускает телефон в карман. Закрывает глаза. Сосед косится на него, ничего не говорит, но к концу пути усмехается под усами и качает головой так, как качают головой все старики, которые когда-то тоже были молодыми и тоже ехали по грунтовой дороге с человеком, к которому хотели вернуться.