Связаны контрактом.

Во вторник Минхо возвращается в офис, и на сорок седьмом этаже происходит то, чего корпоративная среда не видела за всю свою историю: президент Ли Минхо здоровается со своим секретарём первым. — Доброе утро. Не «утро». Полное «доброе утро». С запинкой, потому что Минхо за всю жизнь не произносил это слово в собственной приёмной, и язык у него спотыкается на букве «д». Но произнёс. Перед тремя свидетелями: ассистенткой из операционного отдела, которая принесла на подпись заявку, охранником, который проверял ID-карту нового сотрудника, и стажёром Сынмином, который зашёл за справкой и теперь стоит, не моргая, как будто только что увидел северное сияние. Джисон отвечает ровно: — Доброе утро, господин президент. Минхо проходит в кабинет. Дверь закрывается. Сынмин подходит к столу Джисона, кладёт перед ним справку, которую якобы пришёл подписать, и говорит шёпотом: — Сонбэним. Что-то случилось? — Что вы имеете в виду? — Я работаю здесь две недели. Я слышал тридцать четыре голосовых от господина президента в адрес коллег. Ни в одном из них не было слова «доброе». Джисон откладывает ручку. Смотрит на Сынмина внимательно — впервые. У стажёра круглые очки, аккуратная стрижка, белая рубашка без единой складки, и взгляд, какой бывает у людей, которые мало говорят, но всё помнят. — Сынмин. — Да? — Вы кто? Сынмин на секунду растерян. Потом — едва заметная улыбка, академическая, без эмоций. — Стажёр отдела юридического сопровождения, сонбэним. — И всё? — И всё. — Хорошо... ладно. Джисон подписывает справку. Возвращает. Сынмин кланяется и уходит. У двери оборачивается. — Сонбэним. Если когда-нибудь вам понадобится тот, кто знает, кто здесь кому сын — я к вашим услугам. Уходит. Джисон смотрит ему вслед и думает: вот теперь точно понедельник был тренировкой, а вторник — настоящая жизнь. В обед Минхо вызывает его в кабинет. Не через интерком, не через секретарское приложение — выходит сам, открывает дверь, говорит вслух: — Хан-щи. Зайди, пожалуйста. «Пожалуйста». Второе слово, которого корпоративная среда не слышала на сорок седьмом этаже за семь лет. Если так пойдёт дальше, отдел операционных рассуждений напишет служебную записку «о подозрительных изменениях личности руководства». Джисон заходит. Минхо стоит у стола. На столе — два бумажных стаканчика с кофе из соседнего кафе, не из корпоративной кофемашины. Один — латте, другой — американо. — Я не знал, какой ты пьёшь. — Семь лет рядом, и не знаете. — Я подавал тебе кофе ноль раз. — Это правда. Джисон берёт американо. Минхо забирает латте — значит, угадал. Они стоят у стола, не садясь. — Я не знаю протокола. — Какого протокола? — Не знаю, как… — Минхо смотрит на свой стакан, словно ищет ответ в крышке. — Не знаю, как себя с тобой здесь вести. После Чхунчхона. Джисон делает глоток. Кофе горький, без сахара. — Так же, как до. Здесь. — Здесь — да? — Здесь — да. — А не здесь. — Посмотрим. Минхо медленно кивает. Делает глоток своего латте. На его лице — то самое выражение «я записываю инструкцию, чтобы потом не перепутать», которое у него бывает на встречах с японцами. — У моей сестры в субботу день рождения. Джисон чуть не давится кофе. — У вас есть сестра? — Сводная. По отцу. Мы редко видимся. — А... не знал. — Никто на работе не знает. Так вот. У неё в субботу день рождения, и она требует, чтобы я приехал. С кем-нибудь. Она устраивает маленький ужин в Ичхоне, в её доме. Джисон ждёт продолжения. Минхо не находит слов. Стоит, держит свой латте, смотрит на крышку. — Минхо. Это приглашение? — Это… вопрос. Согласишься ли ты, если бы это было приглашение. — А вы умеете спрашивать в лоб. — Не умею. Джисон смеётся. Тихо, в стакан, чтобы Минхо не услышал, насколько это смех облегчения, а не насмешки. Минхо услышал, конечно. — Я подумаю до пятницы. — Хорошо. — И не давите. — Не давлю. Джисон поворачивается к двери. У выхода он замечает что-то новое — на стене у двери, рядом с президентским портретом, висит маленькая чёрно-белая фотография. Та самая. Аэропорт Чеджу, бумажный стакан, профиль, не смотрит в камеру. Он останавливается. — Минхо, а это что? — Я перенёс из дома. Подумал, что лучше повесить здесь, чтобы не было втайне. — На стене кабинета? Где её каждый день увидят все, кто приходит на встречи. — Да. — Минхо... Это самое странное публичное заявление, которое я видел в своей жизни. Минхо коротко улыбается. — Я учусь. Вечером Джисон встречается с Чаном в маленький рамённый закуток у вокзала. Они едят миён рамён, обжигаются о бульон, и Джисон рассказывает про фотографию на стене. Чан ставит палочки. Долго смотрит в миску. — Этот человек не нормальный, не лечится. И ты в него влюбился. Чан качает головой. Берёт палочки обратно. Подцепляет лапшу. — Поедешь к его сестре? — Не знаю. — Поезжай. — Хён, ты уверен, что это правильно? — Поезжай. Если он тебя представляет сестре после семи лет молчания — это не «я учусь». Это «я уже выучил». Это, конечно, в его искажённой системе координат, но всё-таки. Джисон ест. Бульон обжигает горло — приятно, как всегда обжигает рамён в холодный вечер. У окна — фонарь, от него тёплый круг света на тротуаре, и в этом круге проходит женщина с собакой, потом подросток с наушниками, потом бабушка с двумя сумками. Жизнь продолжается, и в ней, видимо, есть место для того, чтобы Хан Джисон в субботу поехал в Ичхон знакомиться с сестрой человека, на которого он собирался подать заявление об увольнении две недели назад. —Ты познакомишь меня с этим Со Чанбином? Чан замирает с палочками. — Зачем тебе он? — Затем, что я решил, если уж ехать в это болото, то по крайней мере знать, кто там главные лягушки. Чан смеётся. Вытирает уголок рта салфеткой. — В пятницу. У меня в баре. Я его позову. В пятницу вечером Джисон приходит в «Stay» в десять. Чан стоит за стойкой, смешивает виски с содовой для пары туристов. На дальнем табурете сидит широкоплечий мужчина в чёрной футболке, с полотенцем, перекинутым через шею, как будто прямо из спортзала. Это, конечно, Со Чанбин. Чан кивает в его сторону. Джисон подходит, садится рядом, через один табурет. Чанбин поднимает голову. Видит. Сразу узнаёт. — Хан Джисон. — Со Чанбин. — Он мне про тебя плел уже сколько лет. — Знаю. — Я его всегда спрашивал, когда же ты появишься. Он отвечал: «не знаю». — Я появился. Чанбин кивает. У него внимательные глаза — не такие, как у Чана, не такие, как у Сынмина, но тоже всё видящие, по-своему. У Чанбина взгляд тренера — он смотрит на человека и видит, какие мышцы у того перекошены. — Хан Джисон. Можно я скажу одну вещь. — Скажи. — Если ты сделаешь ему больно — я тебя не буду ненавидеть. Он это заслужил, и не один раз. Но если ты сделаешь ему больно случайно, не подумав, не разобравшись — я приду к тебе и поговорю. — Понял. — Если ты сделаешь ему больно нарочно — я тоже приду. Но уже не поговорю. Чан, не отрываясь от стакана, который он протирает за стойкой: — Бинни. Ты сейчас угрожаешь моему лучшему другу. — Ты сейчас защищаешь моего лучшего друга, не зная, что я только что встал на его защиту. — Прекратите оба. Они оба прекращают. Чанбин протягивает Джисону руку. Джисон жмёт. — Слышал, поедешь в субботу к сестре? — Поеду. — Не пугайся, она громкая. Минхо сегодня не пьёт, потому что завтра ведёт. Он трезвый плохо разговаривает, имей в виду. — Я заметил. Чанбин смеётся. Чан, всё ещё за стойкой, смеётся тоже, и вдруг между всеми тремя возникает что-то странное — не дружба, ещё нет, но какой-то общий регистр, на котором они сходятся, и Джисон ловит себя на том, что впервые за много лет ему за барной стойкой не одиноко. Он возвращается домой пешком, медленно, сквозь Итэвон, мимо подсвеченных вывесок и лотков с уличной едой. У него в кармане телефон вибрирует. Минхо. — Хан-щи. Как насчёт субботы? — Заберите меня в час. Слышит, как Минхо на той стороне выдыхает. Долго. — Хорошо. В час. — Только не надо мне покупать костюм. Я приду в своём. — Я не собирался. — Собирались. Минхо коротко смеётся. Смех у него по телефону теплее, чем в жизни — наверное, потому что нет лица, нет необходимости держать лицо. — Не покупаю. Джисон кладёт трубку. Идёт дальше. Чёткое ощущение того, что неделя началась с одного человека и заканчивается тремя новыми друзьями и одним неназванным мужчиной. Это, в общем, неплохая статистика для сорока восьми часов после возвращения из Чхунчхона.