Связаны контрактом.

Сестру Минхо зовут Ли Соён. Это выясняется в час двадцать в субботу, когда машина выезжает из Сеула на восток. — Соён, — говорит Минхо, не отрывая взгляда от дороги. — Двадцать восемь. Замужем. Двое детей — мальчик пяти лет и девочка двух лет. Муж — стоматолог. Соён громкая. Она спросит у тебя всё, что я не спрашивал семь лет. — Например? — Например, какой у тебя любимый цвет. — А у меня есть любимый цвет? — Я не знаю. — Серый. — Скучный. — А у вас? Минхо думает. Машина идёт по эстакаде, под которой блестит серая лента реки Хан. — Не знаю. Никогда не выбирал. — Тогда сегодня выбирайте. Минхо коротко смотрит в его сторону. Потом — снова на дорогу. — Хорошо. Сегодня выберу. Дом Соён в Ичхоне стоит на склоне холма — белый, с большой террасой, окружённый соснами. Двор завален детскими велосипедами и пластиковыми вёдрами. У калитки топчется маленький мальчик с пластиковым мечом. Увидев Минхо, он бросает меч и кричит на весь двор: — Самчон приехал! Самчон — «дядя» в корейском обращении ребёнка к родственнику-мужчине. У Джисона при этом слове — крошечный спазм в горле, потому что он за семь лет видел Минхо в десятках обличий, но «дядя» туда никогда не входило. Мальчик подбегает, вцепляется Минхо в ногу. Минхо неловко поднимает его на руки — без той ласки, с какой опытные дяди берут племянников, скорее с осторожностью, словно тот хрупкий — но всё-таки берёт. — Ачжин. Это Хан Джисон. Поздоровайся. Ачжин смотрит на Джисона. У него круглые, чёрные, оценивающие глаза. Минхо в детстве, наверное, выглядел так же. — У него красивая чёлка. — Спасибо, — серьёзно отвечает Джисон. Минхо роняет племянника на землю — буквально, на ноги, ребёнок не пострадал, но обижается. Из дома выскакивает женщина — в фартуке, с полотенцем на плече, и с такой же скоростью движений, с какой её сын только что бросал меч. — Минхо! Ты что, ребёнка уронил?! — Он сам прыгнул. — Не сам! Ачжин не сам! Ачжин, скажи маме, ты сам прыгнул? Ачжин думает, потом дипломатично уходит за пластиковым мечом, никому ничего не сказав. Соён переключается на Джисона. У неё лицо, в котором за миллисекунду пробегает: «новый человек», «не журналист», «значит, это он, тот самый»; и эта последовательность отражается так, что Джисон видит её всю как фильм. В отличие от своего брата, Соён вообще не умеет держать лицо. — Хан-щи! — Просто Джисон, можно. — Джисон! Я Соён, очень рада, заходи, у нас тут хаос, не пугайся, я всегда хотела с тобой познакомиться, представляешь, я уже четыре года ему говорю «приведи Хан Джисона», а он отвечает «нет», а сегодня вдруг «да», я даже салат пересолила от волнения, это вы виноваты! Она хватает Джисона за рукав и тащит в дом. Минхо за спиной издаёт короткое страдальческое «Соён». Соён через плечо отвечает: «Минхо, иди мой ребёнка, он в песке». За ужином — пять человек: Соён, её муж по имени Чжихён, дети, Минхо и Джисон. Стол накрыт в тёплой столовой — пулькоги, кимчи, паджон, домашняя соба, клубника, разрезанная пополам и выложенная на белом блюде. Соён за столом руководит так же, как руководила во дворе: всем подкладывает, всем подливает, всех перекрикивает. Где-то между паджоном и собой она поворачивается к Джисону: — Джисон. Какой у тебя любимый цвет? Джисон бросает короткий взгляд на Минхо. Минхо смотрит в тарелку с лёгкой улыбкой. — Серый. — Скучный, — говорит Соён. — Ээ... — А число? Чжихён поднимает голову от тарелки впервые за вечер — он, оказывается, тихий, наблюдательный человек, у которого половина диалога происходит в глазах. Он смотрит на жену, потом на Минхо, потом на Джисона, и едва заметно качает головой, как бы говоря «о». Соён наливает Джисону ещё риса, задавая разные вопросы. После ужина дети разбегаются по дому, Чжихён уходит укладывать младшую, Минхо моет посуду — что вызывает у Соён короткий приступ хохота, будто Минхо за всю жизнь не вымыл ни одной тарелки в её присутствии. Джисон сидит с Соён на террасе. Звёзды. Внизу, у склона, шевелятся сосны, пахнет смолой. — Ты понимаешь, что мой брат не нормальный? — М? — Не в плохом смысле. — Я понимаю, да... Соён гладит ладонью перила. — Я не прошу тебя его жалеть. Жалость хуже презрения. Я прошу тебя одну вещь. — Какую? — Когда у него опять будет вид человека, который собирается покупать тебе квартиру вместо того, чтобы сказать «я скучаю», — толкни его в плечо. Сильно. Скажи: «Минхо, говори словами». Он начнёт. Не сразу. Но начнёт. — Да? — Я ему девочкой в пятнадцать так делала, когда он мне дарил айпады вместо слов «прости, я не приехал на день рождения». Срабатывало. Не сразу. Через год. Джисон тихо смеётся. — У вас в семье — терапия методом толчка. — У нас в семье — никакой терапии. Ни одной. Поэтому я толкаю. Они стоят молча. Где-то в доме гремит посуда — Минхо ронял что-то фарфоровое, потом извинялся. Соён даже не поворачивает голову. — Я ему пока ничего не обещал. Соён поворачивается. Смотрит на него внимательно. У неё, как и у брата, очень умные глаза, но она их не прячет. — Я вижу, как ты на него смотришь. Это уже половина обещания, Джисон. Минхо это тоже видит. Поэтому он сегодня моет посуду. Они уезжают около десяти. В машине, на обратной дороге, долго молчат. — Соён говорила с тобой о чём? — О том, что вы не нормальный. И что мне надо толкать вас в плечо, когда вы покупаете айпад вместо слов. — Она ужасная. — Соён прекрасная. Минхо коротко смотрит на него. Опять — на дорогу. На спидометре — девяносто, ровная скорость, ровные руки на руле. — Я скучаю. Это сказано так, мимоходом, без давления, что Джисон сначала не понимает, к чему. Потом — понимает. — По кому? — По тебе. — Я же рядом. — Я знаю. И всё-таки. Джисон смотрит в окно. На уходящие в темноту фонари автотрассы. На красные точки задних фар впереди идущей машины. Минхо подвозит его до дома в Хапчжон. Останавливает машину у подъезда. Глушит мотор. Сидят молча минут двадцать. Не неловко — наоборот, как-то особенно ровно, будто это и есть главная часть вечера, без слов, в темноте машины, с приглушённым радио, на котором играет что-то медленное, с тихим саксофоном. — Минхо, поднимешься? Минхо поворачивает голову. Медленно. Смотрит на него так, словно ждал этого вопроса всю поездку и одновременно не был уверен, что услышит. — Хан-щи. — Просто на чай. — Хорошо. Он вылезает из машины первым. Закрывает за собой дверцу аккуратно, без хлопка. Квартира Джисона маленькая. Одна комната, маленькая кухня, ванная, балкон, на котором сушится бельё. Минхо никогда здесь не был — формально, потому что компания арендует это жильё для сотрудника, и формально Минхо знает каждый квадратный метр. Фактически — никогда, ни разу, не переступал порог. Он переступает. Снимает ботинки в прихожей. Аккуратно ставит их у стены, рядом с кедами Джисона. Это — крошечная деталь, на которую Джисон смотрит секундой дольше, чем нужно: чёрные ботинки и серые кеды рядом, как чужие предметы, которые случайно оказались на одной полке и теперь не знают, как друг другу представиться. Джисон ставит чайник, берёт две чашки. Заваривает зелёный чай, потому что времени за полночь, и кофе уже не стоит. Минхо стоит у книжного шкафа. Изучает корешки. У Джисона на полках — Мураками, Пак Кённи, Хан Ган, томик Юна Дончжу — тот же, что у Минхо в Чхунчхоне. — У нас одинаковые поэты. — У всех корейцев одинаковые поэты. — Это правда. Джисон ставит чашки на низкий столик. Они садятся на диван — тесно, потому что диван маленький, но не вплотную. Между ними — ладонь. Молча пьют чай. — Я хочу, чтобы вы сказали это словами, что нибудь. Минхо опускает чашку. Смотрит в неё. Чай зелёный, на дне видны мелкие чаинки. — Я люблю тебя. Это сказано просто. Без подготовки, без оборотов, без свечей в ресторане. На дешёвом сером диване в маленькой квартире в Хапчжоне, в полпервого ночи, с чашкой остывающего чая в руке. Это, как ни странно, самое торжественное сочетание обстоятельств для такой фразы, которое Джисон может представить. Он ставит свою чашку. Очень аккуратно. — Скажите ещё раз. — Я люблю тебя, Хан Джисон. — Минхо. Джисон поворачивается. Подаётся к нему. Преодолевает ту самую ладонь между ними — не за секунду, медленно, пальцами по обивке дивана, потом ладонью на плечо, и наконец — губами. Поцелуй неловкий. Это первое, что Джисон отмечает: они оба не знают, как друг друга целовать. Минхо привык вести — но сейчас не ведёт, потому что боится сломать; Джисон привык подчиняться — но сейчас не подчиняется, потому что устал. Поэтому первый поцелуй у них — два человека, которые встречаются на полпути и не понимают, кто кого должен направлять. Губы у Минхо тёплые, чуть пересушенные после долгой дороги; пахнет от него ещё чуть-чуть саднним рамёном Соён и чем-то древесным — пихта, кедр, что-то его. Джисон отстраняется на полсантиметра. Открывает глаза. Смотрит. Минхо тоже открывает глаза. — Хан-щи. — Просто Джисон. — Джисон. Минхо ставит чашку — на пол, потому что не дотягивается до столика. Поворачивается всем корпусом. Кладёт ладонь Джисону на щёку — впервые. Кожа у Минхо холоднее, чем ожидаешь, потому что у него от волнения всегда холодеют пальцы; Джисон только что это узнал. Второй поцелуй — другой. Уже не ищущий, не вопросительный. Минхо целует так, словно поручили запомнить — внимательно, разборчиво, не торопясь, и Джисону приходится обхватить его за запястье, потому что иначе он начнёт заваливаться на него лицом, как заваливается человек, у которого долго болела голова и вдруг отпустило. Они переходят в спальню. На диване в гостиной было тесно, и у Джисона уже начинал ныть жёсткий шов от декоративной подушки, врезавшийся в лопатку. Здесь — низкая широкая кровать, белоснежное бельё, приглушённый свет из коридора, падающий мягкой полосой на пол. Окно приоткрыто, лёгкая занавеска едва колышется от ночного сквозняка. Минхо снимает пиджак и вешает его на спинку стула — аккуратно, привычным президентским движением, которое он даже сейчас не замечает. Потом начинает расстёгивать рубашку. По одной пуговице. Джисон сидит на краю кровати и смотрит, как из-под белой ткани медленно появляется ключица, линия плеча, тень под ней. Семь лет он подавал этому человеку утренний кофе, носил документы, ловил каждое изменение в настроении — а тела его никогда не видел. Минхо подходит ближе. Опирается коленом о матрас. Кровать тихо прогибается. Джисон тянется вверх, пальцы дрожат — совсем немного, почти незаметно — и расстёгивает оставшиеся пуговицы. Минхо ловит его запястье, подносит к губам и целует. Медленно. Точно в центр ладони. У Джисона мгновенно наворачиваются слёзы. Не от возбуждения — от внезапного, почти болезненного облегчения, что этот человек помнит. Помнит, как важно сейчас быть нежным. Минхо опускает его на спину — осторожно, не наваливаясь. Сам ложится сверху, держа вес на локтях. Целует в висок, в скулу, в уголок рта, потом в губы. Снова и снова, будто проверяет, что можно. Что разрешено. Он отстраняется всего на пару сантиметров. Их носы почти соприкасаются. — Я не хочу торопиться, — шепчет Минхо. — Потому что иначе точно что-нибудь испорчу. — Не испортишь, — выдыхает Джисон. Минхо молчит секунду, потом всё-таки признаётся, и голос у него чуть дрогнул: — У меня нет опыта… в этом. С мужчиной. Джисон поднимает брови. Минхо краснеет — резко, до ушей. В полумраке это особенно видно: краска поднимается от шеи вверх, заливая скулы. Джисон впервые видит, как «ледяной президент» Lee Corporation краснеет. Он тихо, почти беззвучно смеётся и запускает пальцы в волосы Минхо. Они оказываются мягче, чем выглядят, и у виска есть одна тонкая, чуть короче остальных прядь — будто когда-то подстригли неровно. — Тогда я поведу, — говорит Джисон ласково. — Согласны, господин президент? Минхо прищуривается, но в глазах мелькает что-то тёплое. — Ещё раз назовёшь меня так в постели встану и уйду. — Понял, — улыбается Джисон. — Никаких званий. Дальше — медленно. Джисон снимает с него рубашку до конца, проводит ладонями по плечам, по рёбрам. Минхо вздрагивает, когда пальцы касаются чувствительного места под нижним ребром, и сразу сжимает челюсти, пытаясь сдержать звук. — Минхо, — шепчет Джисон ему в губы. — Можно звуки? — Я не привык… — Не сдерживай. Минхо смотрит ему в глаза, ищет подтверждение, что это правда можно. Потом разрешает себе. Короткий выдох, глухой, почти стон, когда ладонь Джисона скользит ниже. Ещё один. И у Джисона самого в груди что-то сладко сжимается: человек, которого семь лет весь офис называл неприступным, сейчас под его руками впервые в жизни теряет контроль. И это обнажение гораздо глубже, чем просто снятая одежда. Они раздеваются по очереди. Минхо стягивает с Джисона свитер, потом джинсы — всё летит на пол. Неловко, но бережно. Джисон целует Минхо в грудь, чуть ниже ключицы, потом ниже — туда, где бьётся сердце. Чувствует, как оно колотится под губами, быстро и неровно. — Если что-то не так — сразу говори, — шепчет он. — Я остановлюсь. Минхо кивает, но вместо слов просто проводит ладонью по спине Джисона, вниз, до поясницы, и прижимает ближе. Джисон спускается ниже. Целует живот, линию бёдер. Когда он берёт Минхо в рот — медленно, осторожно, — Минхо выдыхает резко, почти всхлипывает. Рука мгновенно ложится Джисону в волосы, не толкая, а просто держась, будто боится упасть. — Джисон… — голос низкий, надломленный. Джисон улыбается уголком губ, не отрываясь. Он ведёт медленно, даёт Минхо привыкнуть к ощущениям, к теплу, к тому, что его сейчас полностью принимают. Минхо не сдерживает звуки больше — короткие, глухие стоны, которые он никогда раньше себе не позволял. Каждый раз, когда Джисон меняет ритм, тело Минхо выгибается, и пальцы сильнее сжимаются в его волосах. — Я… я не продержусь долго, — выдыхает Минхо через пару минут. Голос дрожит. Джисон отстраняется, целует его в бедро и поднимается выше. Ложится рядом, лицом к лицу. Обхватывает их обоих ладонью — свою и Минхо — и начинает двигаться. Медленно, плотно. Минхо прячет лицо у него на шее, дышит горячо и прерывисто. Его бёдра дрожат, пытаются двигаться в такт. — Смотри на меня, — тихо просит Джисон. Минхо поднимает голову. Глаза тёмные, мокрые, совершенно потерянные. Они смотрят друг на друга, когда Минхо кончает — резко, сильно, с коротким сдавленным стоном, который он не успевает проглотить. Горячее разливается между их телами. Джисон следует за ним почти сразу — просто от вида Минхо, от того, как он дрожит и шепчет его имя. Они лежат, тяжело дыша. Минхо не отпускает Джисона, даже когда сердце начинает биться ровнее. Пальцы всё ещё в его волосах, только теперь гладят, медленно и нежно. — Я думал… — начинает Минхо хрипло и замолкает. — Что? — Я думал, будет сложнее. Страшнее. А это… будто всё на месте встало. Джисон тихо смеётся, целует его в висок. — Это только начало. Дальше будет ещё лучше. Минхо прижимается ближе, зарывается лицом ему в шею.