Связаны контрактом.

Утром Джисон просыпается оттого, что в комнате пахнет тостами. Это, во-первых, странно, потому что у него дома никогда не пахнет тостами — он по утрам пьёт кофе и съедает максимум йогурт. Во-вторых, странно, потому что в его кухне нет тостера. В-третьих, окончательно странно, потому что в постели рядом нет Минхо, а на стуле нет ни рубашки, ни пиджака. Он встаёт. Натягивает футболку и спортивные штаны. Идёт на кухню. На кухне Минхо. В одних брюках от костюма и в чужой футболке Джисона — белой, с маленькой надписью «STAY» на груди (Чан подарил, в баре раздавали). Минхо стоит у плиты, стопкой на тарелке — три ровных тоста, рядом — нарезанная клубника. — Минхо. Минхо поворачивается. У него растрёпанные волосы. — Доброе утро. — Откуда тостер? — Купил час назад. — А? — Спустился в магазин на углу. — Я ведь просил не сделать этого... Минхо стоит у плиты с лопаткой в руке и смотрит на него с таким выражением, какое бывает у людей, которые сделали что-то неловкое, ждут наказания и обнаруживают, что наказания не будет, и теперь не знают, что делать с собственным лицом. — Ладно, иди сюда. — Тосты сгорят. — Не сгорят, они уже на тарелке. Минхо подходит. Джисон обнимает его за шею — снизу вверх, потому что Минхо чуть выше — и целует в скулу. Уходит. Возвращается за стол. — Давай поедим. — Сейчас. Они едят на полу, на низком столике, потому что у Джисона нет нормального обеденного. Минхо мажет тост маслом — ровно, слой одинаковой толщины по всей поверхности, потому что иначе он не умеет, потому что это его внутренний инженер. Джисон мажет вареньем. Без техники. С горкой посередине, потому что вкусно. — Что потом делаем? — Едим тосты. — Я не про сейчас, а потом. Минхо ставит свой тост обратно на тарелку. — Я не знаю. — Может, поможешь с уборкой? — Давай поваляться в постели? — После уборки. — Скоро мне на работу. — В воскресенье? В полдень Джисон выходит проводить его до машины. Минхо переоделся обратно в брюки от костюма и собственные ботинки. У машины Минхо останавливается. — Джисон, на работе мы притворяемся не парой. — Это будет тяжело. — Если мне надо будет тебе что-то сказать на работе, как мне тебе это сказать... переписываемся только. Джисон кивает. — Купи себе телефон. — Зачем? У меня есть телефон. — Купи второй. Без рабочих контактов. На нём один номер — мой. Пиши с него. Минхо моргает. Потом — медленно — улыбается. У него улыбка по-настоящему открытая бывает только дважды в жизни видна: вчера в ресторане и сейчас. — Договорились. Минхо открывает дверцу машины. Поворачивается. — Я тебя люблю. — Я знаю. — Это всё, что ты ответишь? Джисон поднимается на цыпочки. Минхо чуть наклоняется. Они целуются — короткий, дневной поцелуй, вежливый, как печать на конверте, и Джисон вдруг отчётливо понимает, что им предстоит научиться целому новому жанру — поцелуям не в темноте, а при свете дня, и это, как ни странно, страшнее, чем то, что было ночью. — Я тоже тебя люблю, Минхо. Поезжай уже. Минхо садится в машину. Уезжает. Джисон стоит на тротуаре. Воскресенье он проводит спокойно. Заходит к Чану в бар на полчаса, выпивает один кофе, слушает, как Чан рассказывает про какой-то новый плейлист и про то, что Хюнгбин-бармен влюбился в одну из посетительниц и теперь стесняется выходить к стойке, когда она приходит. Чан спрашивает между делом: — У сестры как было? — Громкая. — Что-то ещё было? Джисон делает глоток кофе. Не поднимает глаз. — Нормально доехал. Чан сложил руки на груди. — Нормально? — переспросил он с лёгкой насмешкой. — И всё? Больше ничего? — Я сказал нормально. Чан наклонился ближе, прищурился и тихо, почти ласково произнёс: — Тогда почему у тебя на шее, чуть ниже уха, такой сочный засос, будто тебя там пытались съесть? Джисон дёрнулся, как от удара током, и мгновенно прижал ладонь к шее, судорожно ощупывая кожу. — А? Где?! Чан выдержал паузу ровно секунду и громко, от души расхохотался. — Да я пошутил, идиот. Джисон медленно убрал руку. Лицо у него было красное, как у варёного рака. — Но ты так быстро схватился за шею, что теперь я точно знаю: что-то было. Рассказывай, пока я сам не начал фантазировать. В одиннадцать утра, в кабинет Минхо без стука входит человек по имени Чхве Доён. Чхве Доён — отец Чхве Ёджин, председатель совета директоров Choi Group, и тот человек, ради чьей дочери была устроена субботняя помолвочная сделка. Ему лет шестьдесят, у него седые виски, безупречный антрацитовый костюм, тонкие очки в стальной оправе и тот тип присутствия, который занимает в кабинете больше места, чем сам человек. Минхо встаёт ему навстречу. — Господин Чхве. — Минхо-щи. Мы можем поговорить. Они говорят сорок минут. Что именно — Джисон сначала не знает. У него за стеной, в приёмной, стоит интерком, но Минхо его никогда не оставляет включённым. Слышно только глухие голоса. Один — ровный, бизнес-тон Минхо. Второй — низкий, более старший, более прямой. Без эмоций. Без повышения. Но что-то в самом воздухе приёмной за эти сорок минут становится тяжелее — Джисон не понимает почему, но чувствует, как у него у самого виски наливаются давлением. В одиннадцать сорок Чхве выходит. Не прощается. Кивает Джисону мимоходом — не как секретарю, а как мебели — и уходит к лифтам. Минхо выходит из кабинета через минуту. Лицо — каменное. Не злое, не расстроенное. — Хан-щи. Зайди. Минхо садится за стол. Джисон занимает стул напротив — медленно, будто боится, что под ним провалится пол. — Чхве Доён только что написал. Субботняя сделка юридически ничтожна. Джисон чувствует, как внутри всё ухает вниз, словно лифт сорвался с тросов. — Что значит «ничтожна»? Минхо поднимает глаза. Взгляд тяжёлый, усталый. — Значит они прогнали бумаги через свою экспертизу и нашли формальную зацепку. Без моего личного присутствия как принципала сделка якобы не имеет силы. — Это… правда? Минхо выдерживает паузу, потом кивает. — Чхве Доён требует, чтобы я лично, в присутствии его дочери, провёл повторную церемонию. Уже не помолвку. Джисон сглатывает. Горло сухое. — То есть… — Они хотят свадьбу. Тишина становится густой, почти осязаемой. В горле у Джисона встаёт что-то жёсткое, песчаное, как будто он проглотил горсть мелкого гравия. Он не шевелится. Минхо опускает голову, смотрит на свои руки. — Им нужно ввести семью Чхве в совет директоров Lee Corporation. Через брак. Иначе они выходят из всех совместных проектов и запускают иски по предварительным договорам. Если они уйдут — компания не выдержит. Не сразу. Но через два-три квартала мы просто рухнем. — А если всё-таки жениться? — тихо спрашивает Джисон. — Через два года можно развестись по обоюдному. До этого Ёджин получит место в совете и статус супруги. Её отцу нужен именно статус и влияние. Сама она против. — Откуда ты знаешь? Минхо молча разворачивает к нему телефон. На экране короткое сообщение: «Минхо, отец сошёл с ума. Я ничего не подпишу. Звони, когда сможешь. Мы должны это остановить вместе». Джисон читает дважды. Закрывает глаза. — Что ты собираешься делать? — Пока не знаю. Они молчат. За огромным окном Сеул сияет под ярким полуденным солнцем — огромный, равнодушный, триста миллионов чужих жизней, которым нет дела до того, что на сорок седьмом этаже у двоих людей одновременно начинает трещать по швам всё, что они только-только склеили. — Я не хочу, чтобы ты решал это один, — говорит Джисон. Минхо поднимает голову. — Что? — Я не говорю, чтобы ты советовался именно со мной. Я в этом вообще ничего не смыслю. Я не юрист, не финансист. Я просто секретарь… почти бывший. Но у тебя есть Чанбин. Есть Соён. Есть Ёджин. И тот юрист, которому ты реально доверяешь. Собери их всех. В лице Минхо что-то меняется. Челюсть, которую он обычно держит намертво стиснутой, слегка расслабляется. Напряжение уходит. — Если мы соберёмся и не найдём ничего, кроме свадьбы… я не женюсь. Я уйду из компании. Это вариант. Джисон резко встаёт, подходит к окну. Смотрит вниз, на город. — Это самый худший вариант, Минхо. Если ты бросишь компанию ради меня — это будет хуже квартиры. Хуже стипендии Чонина. Хуже незабудок. Потому что это твоя мама, твой отец, Лозанна, Чхунчхон — всё, что ты строил всю жизнь. Если ты её бросишь из-за меня, ты потом меня возненавидишь. И будешь абсолютно прав. — Тогда что мне делать? — голос Минхо тихий, почти сорванный. Джисон оборачивается, возвращается к столу. Кладёт обе ладони на полированную крышку и смотрит ему прямо в глаза. — Найди третий вариант. У тебя, у совета, у юристов, у Чанбина, Соён и Ёджин — он должен быть. Я в это верю. Я семь лет видел, как ты ведёшь переговоры. Ты не тот человек, у которого только два выхода. Минхо закрывает глаза. — Я устал. Я хочу домой к тебе. Джисон делает короткий, резкий вдох. — Сегодня мы домой не пойдём, Минхо. Сегодня ты соберёшь всех и будешь искать этот третий вариант. Он обходит стол, останавливается перед креслом Минхо. Тот поднимает голову. Джисон наклоняется и целует его — медленно, твёрдо, вкладывая в этот поцелуй всё, что не может сказать вслух. — А теперь работай. И не пей виски. Джисон выходит, тихо закрывает за собой дверь. В приёмной он садится за свой стол, открывает ноутбук и начинает вычитывать отчёты. Руки почти не слушаются, но он заставляет их двигаться. Потому что если остановиться — всё рухнет. И только тогда, глядя в экран, где строчки расплываются, Джисон сдерживает слёзы.