Связаны контрактом.

В среду в восемь вечера в кабинете Минхо собираются пятеро. Это первое совещание на сорок седьмом этаже, где нет ни одного формального атрибута власти. Ни повестки, ни секретаря, ни графина с водой посередине стола. Зато четыре коробки пиццы из круглосуточной забегаловки через дорогу — Чанбин заявил, что «думать на голодный желудок — это уголовное преступление». Есть Соён, которая второй раз за двое суток приехала из Инчхона и оставила мужа с детьми. Есть Чхве Ёджин в обычных джинсах и чёрной водолазке — Джисон сначала даже не узнал её: без делового костюма она выглядит на десять лет моложе. Есть Сынмин с толстой папкой на коленях, перетянутой резинкой. И сам Минхо — без галстука, без пиджака, в одной белой рубашке с закатанными рукавами. Он сидит не во главе стола, а сбоку, на длинной стороне, как обычный участник. Джисон наблюдает за всем этим через стеклянную стену из приёмной. Сам он внутри не сидит. Он подавал кофе и пиццу в четыре захода, а потом вернулся за свой стол и теперь делает вид, что разбирает почту. Совещание длится три часа. Из приёмной Джисон ловит только обрывки голосов. Голос Сынмина — ровный, почти академический: — По уставу Lee Corporation, статья восемнадцать, пункт четвёртый, любое введение члена в совет через супружеские права требует согласия двух третей действующих директоров. Голос Соён — раздражённый, почти злой: — Минхо, ты идиот. Почему ты не собрал нас три года назад? Голос Чанбина — сухой и деловой: — Я готов взять переговоры с Чхве на себя. Дайте мне только аккредитацию. Голос Ёджин — тихий, но стальной: — Я могу подать заявление о психологическом давлении со стороны отца. Это закроет ему все публичные ходы. Но мне нужны юристы не из его круга. Голос Минхо звучит реже всех. Он в основном слушает. В одиннадцать дверь наконец открывается. Первым выходит Чанбин, потягиваясь после трёх часов в кресле. Подходит к столу Джисона. — Хан Джисон. — Да. — У тебя здесь самый невозможный президент во всём Сеуле. Но, чёрт возьми, у него отличные друзья. Кажется, мы что-то нашли. — И? Чанбин улыбается уголком рта. — Не моя реплика. Минхо сам тебе скажет. Он кивает и уходит к лифтам. Следом — Соён (обнимает Джисона быстро и крепко), Ёджин (кивает молча, но взгляд тёплый), Сынмин (вежливый поклон, ни капли усталости на лице). Минхо остаётся в кабинете один. Джисон ждёт ещё двадцать минут. Не заходит. Минхо просил времени — значит, будет время. Без четверти двенадцать Минхо выходит сам. Под глазами — глубокие тени, ярче, чем вчера, но в самом взгляде появилось что-то новое. Чистое. Чёткое. — Поехали домой. В машине, по дороге в Хапчжон, Минхо долго молчит. Только когда они уже почти подъехали к дому и он заглушил мотор, тихо сказал: — Я нашёл третий вариант. Джисон повернулся к нему всем телом. — Расскажи. Минхо всё ещё смотрел прямо перед собой, на тёмный подъезд. — Я выступаю с публичным заявлением, что брака с Чхве Ёджин не будет. Ни в эту субботу, ни в какую-либо другую. Параллельно Ёджин выпускает свой пресс-релиз: отец действовал без её согласия и она требует расторгнуть все договорённости. А совет созывает внеочередное заседание, на котором я предлагаю принять Чхве Доёна в акционеры — семь процентов по рыночной цене, без права голоса. Он сделал короткую паузу. — Деньги и статус. Именно это ему и нужно. — Думаешь, он согласится? — тихо спросил Джисон. — Сынмин уверен, что да. Оказывается, Чхве Доён — его дядя по линии жены. Джисон откинулся на сиденье и тихо, почти беззвучно рассмеялся. — То есть два месяца у меня в приёмной сидел сын одного из членов совета директоров, а я даже не подозревал. — Я тоже не знал, — Минхо устало улыбнулся уголком губ. — Точнее, знал, но не совсем. Он сказал только сегодня. Прости. — Минхо… я не виню тебя. Совсем. Между ними снова повисла мягкая тишина. — Поднимешься сегодня? — спросил Джисон чуть тише. Минхо повернул голову и посмотрел на него. В глазах была глубокая усталость, но и что-то тёплое, почти беззащитное. — Очень хочу. Но если я поднимусь, то минут через двадцать вырублюсь у тебя на диване, и тебе придётся стаскивать с меня рубашку. Не самое элегантное второе свидание. Джисон тихо засмеялся. — У нас уже второе свидание? А ужин в «Реми»? — Ловушка. — А в Чхунчхоне? — Командировка, — Минхо тоже едва заметно улыбнулся. Он потянулся к ручке двери. — Можно я просто поднимусь, и мы просто… поспим? — Конечно. Они поднимаются в квартиру. Минхо моет руки, снимает рубашку, надевает ту же серую футболку «STAY», что и в воскресенье — она так и лежит на спинке стула, нестираная. Он ничего не говорит. Джисон стелит свежее бельё. Они ложатся каждый на свою сторону, на спине, в полной темноте, как два почти чужих человека, между которыми тем не менее лежит одно одеяло. — Минхо, — шепчет Джисон в тишину. — Я тобой горжусь. — За что? — За то, что собрал их. Минхо молчит. Потом медленно протягивает руку поверх одеяла, находит ладонь Джисона и просто берёт её за пальцы. — Спокойной ночи. — И тебе. Через две минуты он уже спит — ровно, глубоко. Джисон ещё какое-то время смотрит в потолок, на жёлтую полоску света от уличного фонаря. Потом тоже закрывает глаза. В четверг утром в офисе Lee Corporation происходит то, что позже войдёт в неофициальные хроники тридцать восьмого этажа под названием «утренний кофе Сынмина». В девять стажёр Ким Сынмин впервые за два месяца появляется на работе не с кофе из автомата на третьем этаже, а с двумя стаканами навынос из дорогого кафе напротив. Один из них аккуратно ставит на стол Джисона. — Сонбэним. Доброе утро. — Доброе. Это мне? — Латте. Мне сказали, вы предпочитаете именно его. Джисон поднимает глаза. Сынмин стоит ровно, держа второй стакан, и улыбается своей фирменной улыбкой — маленькой, беззубой, совершенно непроницаемой. — Господин президент сказал вам это? — Лично. По собственной инициативе. — Спасибо за кофе. Сынмин кланяется — коротко, по-деловому — и уходит в сторону юридического отдела. Джисон остаётся со стаканом в руке. Кофе ещё горячий. Сынмин рассчитал время идеально. В обед Сынмин появляется снова. На этот раз без кофе — с толстой папкой под мышкой. — Сонбэним. Можно задать вам вопрос? — Заходи. Сынмин садится напротив. Открывает папку. На первой странице — простая генеалогическая схема, нарисованная от руки, с маленькими фотографиями. — Это моя семья. Точнее, та её часть, которая имеет прямое отношение к текущей ситуации. — Я понял. — Я не сказал господину президенту сразу, потому что отец попросил меня понаблюдать. У него были сомнения, что Минхо ведёт компанию достаточно устойчиво. Он отправил меня на стажировку, чтобы я составил объективное мнение. Джисон опирается локтями о стол. — То есть Минхо — твой… родственник? — Не совсем. Мой отец и Минхо работали вместе ещё при моём дедушке. Сынмин переворачивает страницу. Джисон видит схему: Ким Хёнсу — Сынмин — двоюродная сестра — Чхве Ёджин на свадебной фотографии, где Сынмин стоит шафером. — Я наблюдал за вами обоими два месяца, — продолжает Сынмин спокойно. — И пришёл к выводу, что компания идёт хорошо. Лучше, чем думал отец. Единственная настоящая слабость у Минхо — это вы, сонбэним. Джисон замирает. — Я написал отцу отчёт через десять дней после начала стажировки. Там было буквально следующее: «Единственный реальный риск для Lee Corporation — это если Минхо потеряет своего секретаря. В этот день он перестанет принимать рациональные решения». — Когда именно ты это написал? — На одиннадцатый день моей работы здесь. — То есть за полтора месяца до того, как я подал заявление об увольнении? Сынмин кивает и перелистывает следующую страницу. Там — таблицы, графики, пометки красным. — В ваш первый совместный рабочий день вы внесли в его расписание встречу с японцами на одиннадцать утра, а напротив десяти написали: «Эспрессо двойной, одна капля сливок, винный галстук». Это не стандартная запись помощника. Это личное. Вы знали его предпочтения ещё до первого дня работы. Вы изучали его по деловым хроникам и фотографиям ещё до собеседования. Джисон молчит. Он действительно не помнит, что писал именно так. Но помнит другое: две недели подготовки к собеседованию, годовой отчёт, интервью в Forbes Korea, чёрно-белое фото Минхо у окна кабинета в винном галстуке. И фразу, которую он тогда выписал на отдельный листок: «По словам коллег, господин Ли пьёт только двойной эспрессо с одной каплей сливок и выбирает винный цвет для сложных переговоров». Пометка «детали». Двадцатидвухлетний Джисон тогда думал, что просто очень хочет эту работу. — Ты пришёл спрашивать меня об одном конкретном моменте? — наконец говорит он. — Да. — Спрашивай. Сынмин закрывает папку и кладёт на неё ладони. — Вы остаётесь? — В каком смысле? — В компании. В его жизни. В любой форме — мне всё равно. Я наблюдатель. Я отчитываюсь отцу. Если вы остаётесь, мой отчёт будет: «Компания стабильна». Если уходите — «Возможен кризис управления, требуется вмешательство совета». Я хочу знать, какой отчёт мне писать. — Остаюсь. — На какой срок? — Не знаю. Я не подписывал новый контракт. Но сегодня — остаюсь. И завтра — тоже. Этого хватит для твоего отчёта? Сынмин встаёт, кивает. У самой двери он оборачивается. — Спасибо, сонбэним. Это было важно. Джисон сидит ещё минуту, потом достаёт личный телефон. Открывает чат с новым номером Минхо и пишет: «Пообедаем вместе?» Ответ приходит через двадцать секунд: «Сегодня не могу, прости». Вечером Джисон звонит первым — через скайп, без предупреждения. В Канаде сейчас утро, и Чонин, скорее всего, ещё в общаге. Брат отвечает на третьем гудке. Взлохмаченные волосы, сонное лицо, на заднем плане — постер «Звёздных войн», висящий на одной кнопке. — Хён… шесть утра. — Знаю. Извини. — Что-то случилось? — Ничего плохого. Просто… хотел поговорить. Чонин трёт глаза и садится прямее. — Хён, ты в порядке? — В полном. — Точно? — Точно. — Тогда зачем в шесть утра? Джисон делает короткий вдох. — Я с кем-то встречаюсь. Чонин моргает. — И?.. Зачем мне обязательно знать… хотя ладно, с кем? — Не самый простой человек. — Хён, ты сейчас серьёзно даёшь мне клиффхэнгер в шесть утра? — Если вдруг в корейских таблоидах появится моё фото рядом с одним известным лицом — это не утечка. Это правда. — Известное лицо? Айдол? — Нет. — Актёр? — Нет. — Серийный убийца? Политик? — Господи, нет. Это президент компании, в которой я работаю. На том конце — долгая тишина. Чонин медленно приближает лицо к камере. — Хён… этот президент — тот самый, который оплачивал мне обучение через «фонд талантливой молодёжи»? Джисон прячет лицо в ладонь. — Ты знал?! — Хён, я же тебе ещё в прошлом году говорил, что фонд какой-то подозрительный. Я загуглил. Фонд создали за неделю до того, как мне пришло первое уведомление. Я тогда спросил: «Хён, кто это?» Ты ответил: «Не знаю». Ты правда не знал? — Не знал. — И ты с ним встречаешься? — Это… сложно. Чонин смотрит на него долго. У него мамины глаза — Джисон замечает это каждый раз. — Но ты счастлив? — Я… не знаю. — Это не ответ. — Знаю. — Если он делает тебя счастливым — ладно. Если делает несчастным — у меня в общаге есть два очень злых канадца, которые с радостью прилетят в Сеул и устроят корейскому президенту крупного концерна серьёзные проблемы. Джисон смеётся. — Ты идиот. — Я твой брат. Это взаимосвязано. Они разговаривают ещё минут двадцать — о ерунде. Об учёбе Чонина, о том, что он собирается приехать в Сеул на летние каникулы, о том, как бы посмеялась мама над историей с тостером. Под конец Чонин зевает в камеру. — Хён. — Да. — Когда я приеду, я хочу с ним познакомиться. — Договорились. — Я ему всё выскажу насчёт фонда. — Договорились. — И ты меня не остановишь. — Не остановлю. Чонин кивает и выключает скайп. Джисон ещё долго сидит перед тёмным экраном. Вот так, думает он. У меня теперь есть семья на двоих, плюс одна сестра незнакомца, плюс целая команда по поиску третьего варианта. Оказывается, вот как выглядит взросление: когда вокруг тебя постепенно вырастают люди, которых ты совсем не выбирал по штатному расписанию.