Готика

Он поехал на такси в старый район, где прошло его детство. Дом, в котором он вырос, был пятиэтажкой с облупившейся краской и вечно сломанной дверью в подъезде. Квартира на третьем этаже, где теперь жили чужие люди. Кай не пошёл туда. Вместо этого он направился к дому своей бабушки — она умерла три года назад, но квартира всё ещё стояла не проданная. Ключи были у него, в старом кошельке, который он никогда не выбрасывал. Квартира пахла пылью и смертью. Запах застоявшегося воздуха, древних вещей и потерянного времени. Мебель была накрыта простынями, на подоконниках — слой пыли толщиной в палец. Кай прошёл в комнату, где когда-то жил сам. Маленькая, девять квадратов, с узкой кроватью и столом у окна. На стенах до сих пор висели плакаты — группы, которые он слушал в шестнадцать. Мёртвые кумиры. Он открыл шкаф. Старые вещи, коробки, хлам. В одной из коробок он нашёл то, за чем пришёл — старые фотографии. Он сел на пол, прямо в пыль, и начал перебирать их. Себя он узнавал не сразу. Вот он в пять лет — улыбающийся, с каштановыми волосами. Вот в десять — с гитарой, которую ему подарили на день рождения. Вот в тринадцать — худой, с уже пустым взглядом. А вот это… это он не помнил. Фотография, на которой ему было около шестнадцати. Волосы тёмно-коричневые, почти чёрные, падают на лицо. Глаза пустые, смотрят куда-то в сторону. Рот сжат в тонкую линию. На фоне — стены той самой психушки, где он лежал после того, как начал убивать птиц. Кай перевернул фотографию. На обороте его почерк. Каллиграфический. Ровный. Такой, каким он никогда не писал. «Я больше не хочу быть им. Пусть он уйдёт. Я хочу быть нормальным. Пожалуйста». Кай сжал фотографию в руке так, что края впились в кожу. — Кто? — прошептал он. — Кого ты просил уйти? Тишина. Он перерыл коробку дальше. Ещё фотографии. Дневник — старый, в потёртой обложке. Открыл на первой странице. Дата — восемь лет назад. «Сегодня он говорил со мной в первый раз. Я испугался. Думал, что схожу с ума. Мама отвела меня к врачу. Врач сказал, что это защитный механизм. Что мой мозг создал кого-то, чтобы справляться с травмой. Но я не помню никакой травмы. Может, он врёт». Кай перелистнул дальше. «Он назвал себя Завет. Говорит, что будет меня защищать. Но я не хочу защиты. Я хочу, чтобы он ушёл». «Сегодня он сделал это снова. Я не помню, что было. Мама говорит, что я разбил окно в школе. Но это был не я. Это был он». «Врач сказал, что мы должны научиться жить вместе. Что подавление делает только хуже. Но как жить с тем, кто хочет разрушать всё вокруг?» Кай закрыл дневник. Руки дрожали. Он всё это помнил — но как будто не с собой. Как будто читал чужую историю. История мальчика, который не хотел быть собой и создал кого-то другого. А потом забыл, что создал. — Ты не забыл, — сказал Завет. Кай поднял голову. Завет стоял напротив, прислонившись к дверному косяку. В руках он держал ту самую фотографию — шестнадцатилетний Кай с пустым взглядом. — Ты просто спрятал меня так глубоко, что сам перестал верить, что я существую. Но я существовал всегда. Я помогал тебе выжить в Брянске. Я заставлял тебя вставать с кровати, когда ты хотел лечь и умереть. А потом ты уехал в Москву и решил, что я больше не нужен. — Ты не нужен, — прошептал Кай. — Посмотри на себя, — Завет кивнул на разбитое трюмо, стоящее в углу. В пыльном зеркале отражался Кай — бледный, худой, с тёмными кругами под глазами. — Ты живёшь в грязи, не ешь, не спишь. Твоя музыка никому не нужна. Ты никому не нужен. Кроме меня. Я единственный, кто всегда с тобой. Кай встал. Подошёл к зеркалу, посмотрел в него. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — сказал он. — Не уйду. — Я убью тебя. — Попробуй. Кай размахнулся и ударил кулаком в зеркало. Стекло разлетелось на сотню осколков, порезав руку до кости. Кровь хлынула на пол, смешиваясь с пылью. — Убирайся! — закричал он. — Убирайся, убирайся, УБИРАЙСЯ! Из разбитого зеркала на него смотрели десятки маленьких отражений. И в каждом он видел не себя — Завета. Тот же разрез глаз. Та же улыбка. — Ты носишь меня, как кожаную куртку, — прошептал Завет из каждой осколочной рамы. — Сначала тесно, потом не замечаешь. А потом она становится второй кожей. Кай опустился на колени прямо в осколки. Кровь текла по руке, капая на пол, на пыльные доски, на разбросанные фотографии. — Что мне делать? — спросил он шёпотом. — Принять, — голос Завета стал мягче, почти нежным. — Перестать бороться. Позволить мне помочь. И тогда ты почувствуешь свободу. Кай закрыл глаза. В темноте за веками было пусто. Ни голосов, ни образов. Только тишина — такая же густая и плотная, как пыль в этой старой квартире. Он хотел ответить. Но слова застряли в горле. Он просидел так минут тридцать. Может, час. Потом собрал осколки веником, замотал руку куском старой простыни, сложил фотографии и дневник в рюкзак. Встал, оглядел комнату в последний раз. На стене, под слоем пыли, он увидел надпись. Нацарапанную гвоздём, тонкими, аккуратными буквами — его каллиграфическим почерком. «ZA V E T» Кай провёл пальцами по буквам. Под ногтями осталась пыль и запах прошлого. — Я не сдамся, — сказал он в пустоту. — Ты не победишь. Из прихожей, где никого не было, донёсся смех. — Я уже победил. Кай вышел из квартиры, не оглядываясь В поезде обратно в Москву он не спал. Сидел, смотрел в окно на проплывающие огни, и думал. Он вспомнил всё. Шаг за шагом — как появился Завет. Как они вместе прожили подростковый кошмар. Как Кай решил, что может справиться сам, и загнал альтер-эго так глубоко, что тот исчез. Или делал вид, что исчез. А теперь он вернулся. Сильнее, чем когда-либо. Кай достал блокнот. Три незачёркнутых имени. Одно из них — последнее — было его собственным. Он сам когда-то добавил его в список? Или Завет? Он не помнил. — Кай, — голос Завета был тихим, почти ласковым. — Домой вернёмся — и закончим. Два осталось. А потом всё наладится. Обещаю. Кай не ответил. Он смотрел на своё отражение в тёмном окне поезда. И не мог понять, кто на него смотрит.