Готика

Последующие дни слились в один бесконечный трек. Кай перестал замечать, когда начинается утро и когда наступает ночь. Время измерялось нажатием кнопки записи, количеством выкуренных сигарет и тем, как менялся свет за окном — от серого к чёрному и снова к серому. 9mice привёз с собой не только оборудование, но и жёсткий режим. В восемь утра — завтрак. В час дня — обед. В восемь вечера — ужин. И работа. Бесконечная работа, заполнявшая паузы между приёмами пищи, как бетон заливает пустоты в каркасе здания. — Он ведёт себя как нянька, — Завет наблюдал за происходящим с подоконника, вытянув длинные ноги. — Скоро начнёт проверять, чистишь ли ты зубы. Кай не отвечал. Он сидел за ноутбуком, накинув наушники на шею, и пересматривал текст нового трека. Назывался он «Готика». Кай написал его вчера ночью, когда 9mice уснул. Написал сам. Без Завета. Впервые за несколько месяцев. 9mice вошёл в комнату с двумя кружками кофе. Поставил одну перед Каем, вторую — рядом с собой. — Показывай, — кивнул он на экран. Кай развернул ноутбук. 9mice склонился над клавиатурой, прокручивая текст. Его лицо оставалось неподвижным — ни удивления, ни одобрения, ни критики. — Это ты написал? — спросил он. — Я. — Без него? — Без него. 9mice поднял глаза. В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на гордость. Или на страх. Кай не мог разобрать. — Строка здесь, — 9mice ткнул пальцем в середину экрана. — «Моя готика — это ты». Кому это? — Не знаю, — ответил Кай. Он не врал. Строчка пришла сама, из того самого места за стеной, куда он не мог пробиться. Оттуда, где жили воспоминания, которых у него больше не было. — Ты лжёшь, — прошептал Завет. — Ты знаешь кому. — Заткнись, — сказал Кай. — Я ничего не говорил, — отозвался 9mice. — Не тебе. 9mice отставил кофе, подошёл к Каю, сел на корточки, заглядывая в глаза снизу вверх. Так разговаривают с детьми или с теми, кто на грани. — Он сейчас здесь? Кай кивнул. — Что он говорит? — Что я лгу. Что знаю, кому посвятил эту строку. 9mice выпрямился, прошёлся по комнате. Остановился у окна, за которым догорал очередной октябрьский закат. — А ты знаешь? Кай поднял голову. В отсвете угасающего дня лицо 9mice казалось вырезанным из старой фотографии — слишком чётким, слишком настоящим. — Нет, — сказал Кай. — Но чувствую. Будто это важно. Будто от этого зависит что-то, без чего я не смогу жить дальше. 9mice отвернулся к окну. — Мы познакомились в конце двадцать первого, — сказал он в стекло, не глядя на Кая. — Ты тогда только начинал, а у меня уже был контракт с лейблом. Я мог бы не отвечать тебе. Таких, как ты, много — пишут, просят оценить, надеются на чудо. Но ты написал не так, как все. Ты написал: «Я не хочу, чтобы ты слушал мою музыку. Я хочу, чтобы ты услышал меня». Кай замер. — Я помню это, — сказал он тихо. Стена в его голове дрогнула. Тонкая трещина прошла по гладкой поверхности — как удар кнута по стеклу. — Что я ответил? — спросил 9mice. — Не помню. — Я не ответил. Я позвонил. Кай закрыл глаза. Перед внутренним взором мелькнул образ — телефон, поздняя ночь, чужой голос на другом конце провода. Спокойный. Усталый. Похожий на того, кто уже всё видел и ничему не удивляется. — Этого не было, — Завет спрыгнул с подоконника и встал между ними. — Он выдумывает. Он хочет, чтобы ты думал, что ваша связь глубже, чем на самом деле. — Откуда я знаю, что ты не врёшь? — спросил Кай вслух. 9mice обернулся. — Ты не знаешь, — ответил он. — Но ты можешь мне поверить. Или можешь поверить ему. Выбор за тобой. Кай посмотрел на Завета, стоявшего напротив. Их разделяло два метра и целая пропасть. Кай думал, что за эти дни научился видеть разницу, но сейчас, в меняющемся свете уходящего дня, Завет и 9mice казались зеркальным отражением друг друга. Одинаковые тени под глазами. Одинаковая усталость. Одинаковая тьма, которую они оба пытались скрыть. — Я не знаю, — сказал Кай. — Я не знаю ничему. Никто не ответил. Ночью Кай проснулся от запаха. Не того, к которому привык за последние дни — металла и крови, смешанных с дешёвым табаком. Другого. Сладкого, приторного, похожего на запах гниющего мяса, присыпанного сахарной пудрой. — Я приготовил ужин, — голос Завета раздался из темноты. Кай сел на кровати. В комнате было пусто. Только свет из кухни пробивался в приоткрытую дверь, рисуя на полу жёлтую полосу. — 9mice? — позвал он. Тишина. Кай поднялся, прошёл на кухню. На столе стояла тарелка. Мясо. Снова мясо. Розовое, пропечённое снаружи, сочное внутри. Рядом — горка тушёных овощей, веточка розмарина, бокал красного вина. — Садись, — сказал Завет. Он сидел на стуле напротив, подперев голову рукой. — Ты заслужил хороший ужин. Ты хорошо поработал сегодня. — Где 9mice? — Спит. Я дал ему немного... отдохнуть. — Что ты с ним сделал? Голос Кая дрожал. Не от страха — от злости. — Я? — Завет притворно удивился. — Ничего. Я просто позаботился о том, чтобы он не мешал нам. Кай подошёл к столу, взял вилку, повертел в пальцах. — Если ты тронул его... — Что ты сделаешь? Убьёшь меня? — Завет рассмеялся — тихо, каркающе. — Попробуй. Я внутри тебя. Каждый удар по мне — удар по тебе. Кай сжал вилку так, что зубья впились в ладонь. — Ты не можешь контролировать меня вечно. — Могу. Ты сам позволил мне это. Ты хотел, чтобы кто-то другой принимал решения. Ты устал быть собой. Ты попросил меня прийти. — Я никогда не просил. — Просил. Ты просто не помнишь. Как не помнишь то, что было между вами с ним. Как не помнишь, почему у тебя на шее эта татуировка. Как не помнишь, чьё мясо ты ел на прошлой неделе. Кай замер. — Что? — Ешь, — Завет кивнул на тарелку. — Свежее. Я специально для тебя приготовил. — Чьё это мясо? Завет улыбнулся. Широко, обнажая зубы. Его улыбка была похожа на шрам. — Собака. Дворняга, что жила у подъезда. Ты гладил её вчера, когда выходил курить. Помнишь? Кай не помнил. Он не помнил, чтобы выходил курить. Не помнил, чтобы гладил собаку. Не помнил последних трёх дней вообще — только смутные обрывки: свет лампы, голос 9mice, читающий текст его старой песни, и свои пальцы, набирающие на клавиатуре строчки, которые он не писал. — Ты лжёшь. — Проверь холодильник. Кай медленно разжал пальцы. Вилка упала на пол, звякнув о кафель. Он обошёл стол, открыл дверцу холодильника. Там, на нижней полке, в пластиковом контейнере, лежало мясо. Много мяса. Свёрнутое рулетом, перевязанное кулинарной нитью, как дорогой стейк в ресторане. Рядом — шерсть. Рыжая, жёсткая, похожая на ту, что была у дворняги у подъезда. Кай захлопнул дверцу. — Зачем? — Ты не ел нормально уже две недели. Твоё тело слабеет. Если ты умрёшь, умру и я. — Мне плевать. — А ему? — Завет кивнул в сторону гостиной, где спал 9mice. — Ему тоже плевать? Кай молчал. — Он вернулся к тебе, потому что верит, что сможет тебя спасти. Если ты умрёшь — он не простит себе этого. Ты готов сделать ему больно? Кай закрыл глаза. В темноте за веками он видел лицо 9mice — не сейчас, истощённое и бледное, а прежнее. То, из кусочков памяти, которые пробивались сквозь трещины в стене. Улыбающееся. Живое. — Нет, — прошептал он. — Тогда ешь. Кай сел за стол. Поднёс вилку ко рту. И заплакал впервые за несколько месяцев. Мясо было нежным. Оно таяло на языке, оставляя послевкусие, которое Кай не мог описать. Слишком знакомое. Слишком родное. Как память о том, чего никогда не было. — Хороший мальчик, — прошептал Завет. Кай ел и не мог остановиться. В какой-то момент кухня поплыла перед глазами, и Кай понял, что плачет уже не он. Кто-то другой рыдал внутри него — тонко, надрывно, как ребёнок, потерявшийся в торговом центре. Он не знал, кто это был — он сам или Завет. И не хотел знать. Он проснулся на полу гостиной. Рядом с ним, свернувшись калачиком, спал 9mice. Его лицо было бледным, почти прозрачным, под глазами залегли синие тени. На шее татуировка ангела пульсировала в такт дыханию — живая, тёплая. Кай коснулся своей шеи. Татуировка была горячей. — Вы связаны, — сказал Завет. Он стоял в углу, скрестив руки на груди, и смотрел на спящего 9mice с чем-то, похожим на уважение. — Не только этой татуировкой. Чем-то большим. — Чем? — Тем, что вы оба видели. Тем, что вы оба сделали. Тем, что вы оба скрываете. Кай провёл пальцами по спутанным волосам 9mice. Тот не проснулся — только вздохнул глубже, прижимаясь к руке. — Ты можешь его убить, — прошептал Завет, и в его голосе скользнуло что-то новое — не спокойствие, не угроза. Надежда. — Прямо сейчас. Он не проснётся. Ты можешь сделать это быстро. И тогда мы будем свободны. Кай убрал руку. — Нет. — Почему? — Потому что я не хочу быть свободным. Я хочу быть собой. А без него я — никто. Завет замолчал. В комнате стало тихо — только дыхание 9mice и отдалённый шум машин за окном. Кай сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и смотрел в тёмный потолок. — Когда-нибудь ты пожалеешь об этом, — сказал Завет. — Возможно. — Когда-нибудь ты выберешь меня. — Возможно, — повторил Кай. — Но не сегодня. Он закрыл глаза и попытался заснуть. Перед тем, как провалиться в темноту, ему показалось, что чья-то холодная рука коснулась его щеки. И чей-то шёпот — не Завета, не 9mice, третий — прошептал: «Ты уже выбрал. Ты просто ещё не знаешь об этом» . Кай открыл глаза. Никого. Только 9mice, спящий рядом. Только татуировка на его шее, светящаяся в полумраке. Только мясо, остывающее на кухонном столе. Кай не знал, что завтра он проснётся и не вспомнит ничего из сегодняшней ночи. Не знал, что его руки будут чистыми, а 9mice посмотрит на него с недоумением: «Ты чего такой бледный? Ел что-нибудь?». Кай не знал, что ответит: «Да. Мясо. Вкусное было. Не помню, какое». А 9mice посмотрит на холодильник, на пластиковый контейнер с шерстью, который он найдёт только утром, — и ничего не скажет. Потому что боится потерять его снова. А Кай будет спать и видеть сон, в котором он стоит на краю пропасти, а внизу — двое. Один держит его за руку и тянет вверх. Другой — за ногу, пытаясь утащить в темноту. И он не знает, кто из них кто. И не хочет знать. Утром 9mice не нашёл контейнера. Холодильник был пуст, если не считать пары яиц и наполовину выжатого лимона. На столе не осталось ни тарелки, ни вилки, только мутный бокал с остатками вина. Он подошёл к мойке. В раковине не было посуды. Только в мусорном ведре, завёрнутый в газету, лежал нож. Кухонный нож с широким лезвием, покрытый засохшей чёрной коркой. 9mice опустил его в воду, смывая кровь. Он не стал спрашивать Кая, откуда нож. Не стал спрашивать, почему на лезвии пригоревший жир и полоски шерсти. Он просто вымыл его, вытер и положил на место. Кай проснулся через час. Вышел на кухню, потянулся, улыбнулся — в первый раз за долгое время. — Что на завтрак? — спросил он. 9mice посмотрел на него. Взгляд Кая был ясным. Руки — чистыми. В его улыбке не было ничего, кроме утренней сонной нежности. — Яичница, — сказал 9mice. — Будешь? — Конечно. Кай сел за стол, наблюдая, как 9mice разбивает яйца о край сковороды. За окном вставало солнце — бледное, осеннее, почти прозрачное. — Мне снился странный сон, — сказал Кай. — Какой? — Будто я кого-то убил. И съел. 9mice замер на секунду. Рука с лопаткой зависла над сковородой. — Совесть? — спросил он, не оборачиваясь. — Нет, — Кай пожал плечами. — Вкусно было. Они позавтракали в тишине. А в углу кухонного шкафа, за пачкой овсянки, стоял пластиковый контейнер. Пустой. Вымытый. С открытой крышкой. 9mice не стал его выбрасывать. Он не знал зачем. Может, на память. Может, для следующего раза. Конец седьмой главы.