Любить вопреки

Клавдия Петровна упёрла руки в бока и уставилась на гостя. — Ну и зачем пожаловал? — спросила она таким тоном, будто перед ней был не гость, а таракан на кухне. Влад даже не повернул головы. Он стоял не шелохнувшись, провожая взглядом удаляющуюся «Тойоту». Солнцезащитные очки скрывали глаза, но старуха и без них видела: его внимание приковано к той, кто только что уехала. «Ну надо же, — подумала она с неприязнью. — Сколько лет прошло, а он всё такой же помешанный.» — Ты сделала всё, как я велел? — спросил Влад. Голос у него оказался бархатным, с лёгкой хрипотцой — таким голосом говорят актёры озвучки в дорогих рекламах. На вид ему можно было дать лет двадцать восемь: гладкая кожа, спортивная фигура, широкая спина. Но Клавдия Петровна знала: по паспорту ему далеко за сотню. Если бы паспорт вообще мог выдержать столько лет. Она скривилась, будто от зубной боли. — Я выполняю свою часть сделки, — процедила она. — А ты… — Что с ней? — перебил он. И только сейчас повернул голову к старухе. На этот раз в голосе появились стальные нотки. Клавдия Петровна пожала плечами, стараясь казаться равнодушной. — Точно сказать не могу. Всё вперемешку — и порча, и сглаз, и, может быть, что-то ещё. Она поживёт у меня месяц. Разберусь. — Дополнительные лекари нужны? — спросил Влад. — Не думаю. Если вдруг что-то пойдёт не так… ты же в любой момент можешь её забрать. Она усмехнулась, но усмешка вышла нервной. — Что-то ты в последнее время распоясалась, — тихо сказал Влад. — Часом не забыла, кто перед тобой стоит? Клавдия Петровна выпрямилась, насколько позволяла её сгорбленная спина. — Я помню, Эрагон. Он усмехнулся. — А я думаю, забыла. Раз так своевольно имя моё называешь. В этом мире меня зовут Влад, — он сделал шаг вперёд, нависая над старухой. — Или ты стала забывать под старость лет? Вроде не зря я тебя пичкаю зельями. — Зельями? — фыркнула Клавдия Петровна. — Ты называешь свои побочные эффекты зельями? Он вдруг улыбнулся. Широко, но холодно. — Сколько тебе уже пошло? Двести три? — Двести три, — подтвердила она. — Но если ты не заметил, мы договаривались, что я останусь молодой. А я превратилась в старуху! — Вернёшь мне девчонку — сделаю тебя молодой, — спокойно ответил Влад. — Вернёшь то, что забрала когда-то. Клавдия Петровна сжала кулаки так, что побелели костяшки. — Ты… Но он уже развернулся. Открыл дверцу чёрного «Мерседеса» и скользнул внутрь, даже не попрощавшись. Колёса взрыли грязь. Клавдия Петровна стояла на крыльце, глядя вслед машине, и ненавидела себя за то, что ввязалась в эту историю много лет назад. «Ты ещё пожалеешь, Эрагон, — подумала она. — Люди не игрушки. Даже через тысячу лет.» ***** Влад вёл машину одной рукой, расслабленно, будто ехал по хорошей дороге, а не трясся по просёлочной дороге с ямами глубиной в колено. Но мысли его были далеко. Сегодняшняя встреча… безусловно, порадовала. Он снял очки, положил на панель. Глаза у него были светлые — почти белые, с едва заметной голубизной. Такие глаза бывают у слепых или у тех, кто слишком долго смотрел на что-то, чего видеть не следует. «Наконец-то. Спустя столько лет. Спустя несколько тысяч лет — она вернулась.» Он не ошибся. Её лицо, её запах, её душа — всё совпадало с точностью до миллиметра. Даже то, как она отшатнулась, когда он коснулся её щеки. Так же отшатнулась и в прошлый раз. Но тогда в тронном зале, она вела себя более дерзко. «Сейчас главное — не спугнуть.» Он знал цену времени лучше любого смертного. Слишком много раз он смотрел, как умирают те, кого он любил. Слишком много раз он обещал себе: больше никогда. Но каждый раз искал её. И каждый раз она уходила. Влад нажал на газ. Лес за окном слился в зелёное пятно. Он будет терпеливым. Самый большой промежуток он уже прожил без неё. Ещё один месяц — не срок. От лица Александры Тёплый ветер дул в лицо, пока я шла от машины Степана к подъезду. Он высадил меня прямо у дома — спасибо и на том. — Я быстро, — пообещала я. — Через час буду. — Два часа, — покачал головой Степан. — Клавдия Петровна строго сказала: ровно два, потом уезжаем. Она вас в лесу ночевать не оставит. — Да помню я, помню. Я сбежала по лестнице на третий этаж (лифт в нашей девятиэтажке умер ещё при царе Горохе) и открыла дверь своим ключом. В квартире стояла тишина. Такая подозрительная тишина, которая обычно означает, что либо все умерли, либо кот замышляет недоброе. И точно. На пороге меня встретил Кощей. Сонин лысый кот. Я не знаю, зачем нормальному человеку заводить сфинкса. Он выглядит как инопланетный пришелец, который забыл надеть скафандр. Вся его морщинистая кожа, большие уши и влажные глаза вызывают у меня одну реакцию: фу. — Кышь, — прошипела я, перепрыгивая через него, как через барьер на олимпиаде. Кощей обиженно мяукнул и побрёл на кухню, по пути оставив на линолеуме потный след. «Фу, мерзость, — подумала я. — И как Соня его целует?» Я прошла в нашу комнату. Лёша лежал на кровати, укутавшись в одеяло по самые уши. На столе — горы грязных чашек, пустые пачки из-под чипсов. Телефон валялся на полу, разряженный в ноль. Он даже не заметил, что я уезжала. Я тихонько собрала свои вещи: джинсы, футболки, толстовку, смену белья, все крема, которые могли понадобиться (шесть банок, и это не считая ночных масок). Косметику тоже захватила — тоналку, консилеры, тени, тушь, три помады. Раньше до встречи с Лёшей я вообще не красилась. Мне было всё равно. А сейчас… сейчас я хотела, чтобы люди видели меня красивой. Даже если эти люди — курица Плюха и бабка-ведунья. «Хотя бабке, наверное, всё равно, — усмехнулась я про себя. — Она меня в баню отправляет и травой потчует.» На кухне я решила приготовить Лёше завтрак. Просто чтобы он знал, что я о нём забочусь. Пожарила яичницу, поставила чайник. Только я закончила, как в комнате зашуршало. Через минуту Лёша прошлёпал в ванную, потом вышел на кухню, протирая глаза. Бывают такие моменты, когда ты ждёшь от любимого человека хоть капельки тепла. Ну, подойдёт, обнимет, скажет: «Соскучился». Но у нас с Лёшей было не так. Он вообще не любил телесные прикосновения. В этом плане нам приходилось тяжело — я люблю обниматься, а он уклоняется, как от пули. Он сел за стол, увидел тарелку с яичницей, зевнул. — Ты уже вернулась? — спросил он так, будто я была расписанием автобусов, которое он и так знает, но решил уточнить. — Вернулась, — я постаралась, чтобы голос звучал спокойно. — Я вчера звонила тебе. Ты трубку не взял. — Не начинай, Саш, — он потянулся за чашкой. — Я был на смене. Ты же знаешь, в баре работать сложно. — Ты даже не спросил, где я была ночью. — А зачем? Я знаю, что с тобой ничего не случится. Если бы случилось — ты бы мне сама набрала. Я горько усмехнулась. Это была одна из наших главных проблем: Лёша считал, что беспокоиться — это лишнее. Со мной всё всегда хорошо. А то, что не хорошо — он не замечал или делал вид. — Ладно, — я выдохнула. — Мне ещё на работу заскочить, отпуск оформить. Еда на плите, доготовишь сам. Он кивнул, не поднимая головы. — Ага. Я вышла, хлопнув дверью. «И как ты его любишь, Сашка? — спросила я себя в лифте. — Сама не знаю. Но люблю. Глупо, по-дурацки, но люблю.» Работа находилась в двадцати минутах ходьбы. Я почти бежала, чтобы уложиться в отведённые два часа. Школа №4 встретила меня запахом хлорки и казённого равнодушия. На турникетах скучал охранник дядя Андрей. — А куда это мы так несёмся? — проворчал он, перегораживая мне путь. — Дядя Андрей, мне к Светлане Дмитриевне, срочно, на минутку. — У неё сегодня проверка, — он скривился так, будто я предложила ему выпить йогурт с плесенью. — Не велено пущать. — Дядя Андрей, пожалуйста, я на минуту! Он покряхтел, повздыхал, но турникет открыл. Я проскочила как мышка и понеслась на третий этаж. Светлана Дмитриевна сидела в своём кабинете, заваленная бумагами. Женщина сорока лет, с пронзительными глазами и характером, которому позавидовал бы любой директор тюрьмы. Я её побаивалась, но уважала — за справедливость и за то, что она всегда закрывала глаза на мои опоздания. — Светлана Дмитриевна, здравствуйте! — я влетела без стука (привыкла). Она подняла голову. — Что такое, Саш? — голос строгий, но в глазах — тревога. — Можно мне отпуск за свой счёт? — выпалила я. — Месяц. У меня со здоровьем проблемы. Вы же знаете… Она отложила бумаги, внимательно на меня посмотрела. — Знаю. Иди к Рыбинской, она тебе заявление даст. Май, конечно, не лучшее время, но… болезнь не выбирает. — Спасибо! Я выскочила из кабинета и понеслась к директору. Там пришлось выслушать десятиминутную лекцию о том, как это непедагогично — бросать детей перед самыми каникулами, и как я должна была предупредить заранее, и что теперь придётся перекраивать расписание. Я кивала, поддакивала, смотрела виноватыми глазами — и получила свою подпись. Свобода! Точнее, свобода от работы, но рабство у бабки на месяц. Я вышла из школы и вдохнула майский воздух. Пахло тополиными почками и выхлопными газами — привычный городской букет. Солнце припевало, ветер дул в спину. Телефон завибрировал. — Ты где? — спросил Степан. — Возле школы №4. Если можешь, забери меня отсюда. Если нет — я сама добегу до квартиры, это недалеко. — Да без проблем, сейчас заеду. Жди. Я села на лавочку у крыльца. Школа смотрела на меня своими пустыми окнами. Красивое здание, кирпичное, недавно отстроенное. А толку? Я закрыла глаза. Солнце грело щёки, ветер путался в волосах. «Как же здесь душно, — подумала я. — А в деревне по-другому. Там небо открытое, звезды… а здесь одни крыши и провода. — Эй! — голос Степана вывел меня из полудрёмы. Он махал рукой из окна «Тойоты». Я вскочила, подхватила сумку, нырнула в машину. До дома мы доехали быстро. Я взбежала на третий этаж, открыла дверь — и с порога закричала: — Лёш, я побежала! Он сидел на кухне, доедал бутерброды, которые я сделала с утра. — Ага, — бросил он, не отрываясь от еды. — Не теряйся, звони. «Уже месяц не потеряюсь, — подумала я с горечью. — Интересно, ты вообще заметишь, что меня нет?» Я подошла к нему, потянулась за поцелуем. Он машинально подставил лоб. — С тобой всё будет хорошо, — сказал он, чмокнув меня в макушку. — Ты сильная. — Я знаю, — ответила я, хотя внутри всё дрожало. Выскочила из квартиры, на прощание пнув Кощея (нет, не сильно, символически — он в ответ обиженно фыркнул, и укусил ногу). Степан ждал внизу. — Успели, — отметил он, когда я плюхнулась на сиденье. — Теперь — назад, в Кустово. Мы выехали за город. Дома кончились, начались поля, потом лес. И с каждым километром тревога в моей груди становилась всё сильнее. Что я делаю? Еду к незнакомой бабке, бросаю работу, парня… А вдруг она шарлатанка? А вдруг станет хуже? Сердце забилось чаще, в груди заныло. Признак приближающегося приступа. Я вспомнила про термос. Открыла, сделала глоток. Горькая, пряная жидкость обожгла горло и потекла вниз, словно тёплый огонь. И странное дело — отпустило. Не сразу, но через минуту я снова могла дышать. — Отвар Клавдии Петровны? — спросил Степан, косясь на термос. — Он самый, — вздохнула я. — Бабка своё дело знает, — сказал он и замолчал. А я смотрела в окно на убегающие назад берёзы и в сотый раз прокручивала в голове разговор с Лёшей. «Может, Соня права? Может, не надо было мне с ним связываться?» Но сердце твердило своё. Люблю. Даже если он оставляет яичницу недоеденной и целует в лоб, как сестру. Люблю. Лес поредел. Вдалеке показалась знакомая калитка с кривыми досками. Кустово встречало меня тишиной, запахом полыни и настороженным кудахтаньем Плюхи. Ну вот я и дома, — усмехнулась я про себя. — Во второй раз.