Любить вопреки

— Добрый день, Клавдия Петровна, — раздалось от калитки. Я подняла голову. У калитки, облокотившись на неё с ленивой грацией кота, стоял Ник. Сегодня он был в ярко-синей футболке с принтом «Kiss me, baby», джинсах и кедах — настоящий гость из города. Волосы кудрявые, как всегда, растрёпаны, на лице — широченная улыбка, от которой трудно было не улыбнуться в ответ, даже когда не хочется. — И тебе не хворать, — проворчала Клавдия Петровна, не поднимая головы от грядки. — Чего пожаловал? — Ох, Клавдия Петровна, вы, как всегда, зрите в корень, — Ник театрально прижал руку к сердцу. — Да вот, пришёл пригласить Сашу провести послезавтра вместе. Дружеский день. — Это теперь так называется — «дружеский день»? — саркастично спросила бабка, выпрямилась и упёрла руки в пояс. — А раньше что было? Свидания, ухаживания? А теперь — дружеский день. Молодёжь. Ник ничуть не смутился. Он открыл калитку, прошёл во двор и остановился на почтительном расстоянии от Клавдии Петровны — видимо, помнил о ее характере. — Клавдия Петровна, ну вы как скажете?! — он развёл руками. — Я к Александре чувствую исключительно братско-сестринскую любовь. Честное комсомольское. — Комсомольское? — бабка прищурилась. — А ты, окаянный, в комсомоле-то когда состоял? При царе Горохе? — Ну, может, не при царе, но в душе я пионер, — Ник хохотнул. — А если серьёзно: Саша последнее время постоянно грустная ходит. Мне очень хочется её немного поддержать. Неужели вы будете против? Я слушала их перепалку, и на душе становилось легче. Бабка хоть и делала вид, что недовольна, на самом деле относилась к Нику с той особенной терпимостью, которую обычно проявляют к назойливым, но безобидным котам. К Владу она была строже, холоднее, а Ника ворчливо принимала — возможно, потому что он никогда не пытался казаться тем, кем не был. — Я-то, может, и не буду против, — сказала Клавдия Петровна, сверля Ника взглядом. — Но одно понять даже я не могу: тебе-то чего надо? Ты же как змея — только с выгодой что-либо делаешь. Ник картинно схватился за сердце. — Ох, Клавдия Петровна, не любил бы я вас так сильно, точно бы обиделся на ваши слова. Но любовь выше любых обид, даже таких колких, как ваши. — Любовь, — фыркнула бабка. — А сам с Владом этим якшаешься. Ну, что с тобой, то с тобой. — А что мне с ним делать? — Ник развёл руками. — Он платит, я работаю. Работа у меня такая — нравится-не нравится, терпи, моя красавица. Это, между прочим, классика жанра. Клавдия Петровна покачала головой, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Так вы посмотрите на эту бедную девушку, — Ник вдруг резко повернулся ко мне и указал рукой в мою сторону, как фокусник на ассистентку. — Видите? Эти поникшие плечи, этот несчастный взгляд, эта апатия во всём облике. Ей сто процентов нужно развеяться. Устроить выход в свет. Культурную программу. Мороженое, парк, может, кино. — А ты, значит, решил ей помочь развеяться? — с вызовом спросила бабка. — За просто так, да? Абсолютно бескорыстно? Ник вздохнул с видом человека, который готов на любые жертвы. — Ну вы же сами видите. Кроме меня просто-напросто некому. Все бессильны в этой тяжкой битве за улыбку Александры. Кто ещё? Влад? Он будет молчать и сверлить её взглядом. Это не расслабляет, проверено. Степан? Он вежливый, но молчаливый. А девушкам нужно, знаете, — он сделал загадочное лицо, — общение. С подтекстом. С юмором. С клоунадой. — С клоунадой, говоришь? — Клавдия Петровна поджала губы, и я заметила, как уголок её рта всё-таки дрогнул в улыбке. — Ну да, ты у нас главный клоун в этом цирке. — Обижаете, — Ник приложил руку к груди. — Я не клоун, я мастер анимации. Это, между прочим, образование. Я не выдержала и тихо рассмеялась. Они оба повернулись ко мне. — О, смотрите, улыбнулась! — Ник указал на меня пальцем, как на чудесное явление. — А говорили — не помогает. Я же говорил: юмор лечит. — Ничего она не лечит, — буркнула бабка, но без прежней резкости. — Просто ты, как таран, пробиваешь любую броню. — Это талант, — скромно сказал Ник. — Так что вы скажете, Клавдия Петровна? Отпустите Александру послезавтра на культурно-развлекательное мероприятие? Гарантирую безопасность — доставлю в целости и сохранности, не напою, не обижу. Даже цветы подарю, если надо. — Цветы не надо, — отрезала бабка. — Ты мне её живой верни и без лишних приключений. И чтобы не позже десяти вечера. — Есть не позже десяти! — Ник вытянулся в струнку и отдал шутливый салют. — Приложу все усилия, чтобы Саша отдохнула и расслабилась. И ни одного намёка на… ну, вы понимаете. — Я-то понимаю, — Клавдия Петровна скрестила руки на груди. — А ты сам-то понимаешь? — Я всё понимаю, — Ник вдруг стал серьёзным на секунду. — Саша сейчас не в том состоянии, чтобы… Короче, я буду паинькой. Обещаю. Повисла небольшая пауза. Я смотрела на них, и на душе было странно — тепло и немного грустно. Эти двое спорили обо мне так, будто я была маленькой девочкой, а не взрослой девушкой. Но в этом была своя забота, пусть и ворчливая, пусть и через силу. — Ну а ты что молчишь? — бабка повернулась ко мне. — Сама-то хочешь? Я подумала. Выход в свет. Мороженое, парк, город, где нет этого леса, этих воспоминаний, Влада… Хотя Влад, кажется, был везде. — Хочу, — сказала я и даже удивилась своему голосу — он звучал твёрдо. — Пожалуй, я согласна. — Ура! — Ник вскинул руки вверх и чуть не подпрыгнул. — Поменьше радуйся, — проворчала бабка. — Ещё не вечер. Смотри мне, если она вернётся грустнее, чем уехала — не сносить тебе головы. — Да что вы во мне сомневаетесь? — Ник подмигнул. — Я, между прочим, мастер поднимать настроение. У меня даже диплом есть. Правда, по экономике, но это неважно. Я улыбнулась. Мы договорились, что Ник заедет за мной послезавтра в десять утра, и он ушёл, насвистывая что-то весёлое и размахивая рукой на прощание. — Ох, чует моё сердце, — сказала Клавдия Петровна, глядя ему вслед, — вляпаешься ты с ним во что-нибудь. — Вы же сами разрешили, — напомнила я. — Разрешила, — вздохнула бабка. — Потому что тебе и правда надо развеяться. Только смотри: если он начнёт предлагать алкоголь — отказывайся. И от коктейлей тоже. И от тёмных переулков. — Клавдия Петровна, — я засмеялась, — вы сейчас как мама-наседка. — А кто ещё будет наседкой? — она махнула рукой и пошла в дом. — Ладно, давай, доделывай грядки. Позже отвар новый заварю. — Какой? — Для успокоения. Вижу же, что тебе не по себе. Я не стала спорить. Взяла тяпку и вернулась к работе, но в голове уже крутилось: послезавтра. Город. Люди. Мороженое. ***** Я стою в незнакомой комнате. Вернее, не в комнате — в зале. Огромном, с высокими потолками, где вместо ламп горят факелы, а пол выложен тёмным камнем. Пахнет воском, старым деревом и чем-то ещё — чем-то неуловимо знакомым, от чего внутри разливается тепло. На мне не моя одежда. Лёгкое длинное платье из тонкой, почти прозрачной ткани, белого цвета. Волосы распущены, касаются плеч. Я босиком стою на холодном каменном полу и смотрю на высокую кровать под балдахином. Тяжёлый бархат, тёмное дерево, горы подушек. — Ты вернулась, — раздаётся за спиной. Я оборачиваюсь. Влад стоит в проёме двери. На нём только светлая льняная рубашка, расстёгнутая почти до пояса, и тёмные штаны. Волосы влажные, растрёпанные — будто он только что из душа, или из леса, или из другого времени. Длинные, светлые, почти белые, и одна прядь заплетена в тонкую косу, уходящую за ухо. Он смотрит на меня так, будто ждал вечность. И не просто ждал — знал, что я приду. — Где мы? — спрашиваю я, и голос звучит глухо, будто издалека. — Там, где мы всегда встречаемся, — отвечает он и шагает ко мне. Шаг, второй, третий. Он не касается. Просто подходит — очень близко, почти вплотную. Я чувствую жар его тела, даже сквозь тонкую ткань своей одежды. Слышу его дыхание — ровное, спокойное, но я знаю, что оно может сбиться. Вижу, как бьётся жилка на его шее — быстрее, чем обычно. — Во сне, — говорит он. — Мы всегда встречаемся во сне, Александра. Ты просто не помнишь. Я хочу спросить, что значит «всегда», но он не даёт. Его пальцы скользят по моей щеке — медленно, почти благоговейно. Кончики пальцев проходят по скуле, по краю губы, по подбородку. Спускаются к шее, замирают на ключице, где бьётся пульс. Его прикосновения — лёгкие, почти невесомые, но они оставляют за собой горячие следы. Моя кожа под его пальцами становится чувствительной, каждый миллиметр оживает. — Ты такая же, — шепчет он. — Та же кожа. Тот же запах. Тот же взгляд. — Влад… Он наклоняется. Я чувствую его дыхание на своих губах — тёплое, с оттенком мяты и чего-то горьковатого, лесного. Я закрываю глаза и вздыхаю. Он целует меня. Нежно, почти осторожно, будто боится спугнуть. Его губы мягкие, чуть суховатые, и они двигаются в такт моим. Я кладу ладонь ему на грудь — прямо на открытую кожу, где рубашка расстёгнута. Под пальцами — мышцы, твёрдые и горячие, и сердце, бьющееся сильнее, чем я ожидала. Он углубляет поцелуй, и я открываю рот, впуская его. Его язык встречается с моим, и это уже не нежность — это голод. Долгий, многовековой, выдержанный, как дорогое вино. Его руки сжимают мою талию, притягивая меня вплотную. Я ощущаю его тело всем своим. Твёрдое, горячее, живое. И отвечаю. Сама не понимаю как — откуда во мне это знание его губ, его рук, его дыхания? Но мои пальцы сами запутываются в его волосах, и они мягкие, шёлковые, прохладные, как ручей в летний день. Мы целуемся долго. Я теряю счёт времени. Может, минуту. Может, вечность. Он отрывается от моих губ, но не отходит. Переводит дыхание на мою шею — и я чувствую, как его губы касаются кожи у самого уха. Потом опускаются ниже, по шее, к ключице, к плечу. — Разреши? — шепчет он, касаясь пальцами лямки моего платья. — Да, — выдыхаю я. Лямка соскальзывает с плеча. Ткань падает, открывая грудь. Я не стесняюсь — во сне стыд отключается, остаётся только желание. Он опускает голову и целует мою грудь. Медленно, не торопясь. Его язык рисует круги, зубы легонько прикусывают — достаточно, чтобы я вскрикнула, но не больно. Мои пальцы сжимают его волосы сильнее. Он поднимает голову и смотрит на меня — его глаза потемнели, в них горит что-то древнее, почти дикое. Он подхватывает меня под бёдра и поднимает, как пушинку. Я обвиваю его ногами, чувствуя, как его руки держат меня крепко, но не грубо. Он несёт меня к кровати, не отрываясь от моих губ. Бархат прохладный под спиной. Подушки мягкие, поддаются под весом. Он опускает меня, и я лежу перед ним — в полумраке факелов, с распущенными волосами и полуоткрытым ртом. Он нависает сверху. Заслоняет собой свет. И я вижу только его — его лицо, его глаза, его руки, которые тянутся к моему лицу. Он смотрит на меня долго, очень долго. Я чувствую себя красивой. Желанной. Не такой, какой была с Лёшей, когда он смотрел в телефон, а не на меня. — Твоя очередь, — говорю я, дотрагиваясь до его рубашки. Он позволяет. Я расстёгиваю оставшиеся пуговицы — медленно, нарочно замедляя, чтобы продлить мгновение. Стягиваю ткань с его плеч. Его тело — как у скульптуры. Широкие плечи, узкие бёдра, каменный пресс, который я видела и раньше, но теперь могу трогать. Я провожу ладонями по его груди, по животу, по жёстким мышцам. Он замирает, едва дышит. — Ты сводишь меня с ума, — шепчет он. — Хорошо, — отвечаю я. Я дотягиваюсь до его штанов. Расстёгиваю одну пуговицу, молнию. Он помогает — стаскивает их, оставаясь полностью обнажённым. Я смотрю на него. Всё. До кончиков пальцев. Он совершенен. Не по-человечески. Может, поэтому он кажется реальнее, чем наяву. Он ложится на меня, не входя. Просто прижимается всем телом — кожа к коже, тепло к теплу. Его вес приятный, не давящий. — Я ждал этого так долго, — говорит он мне в шею. — Тысячи лет. — Перестань говорить загадками, — шепчу я в ответ. — Просто будь со мной. Он поднимает голову. Смотрит в глаза. — Я всегда с тобой. Даже когда ты не видишь. Он целует меня снова — глубоко, медленно, и одновременно его рука скользит между моих ног. Я вздрагиваю от прикосновения. Он знает, где тронуть, как погладить — будто изучал моё тело столетиями. Я стону, выгибаюсь, вцепляясь в его плечи. — да… Он входит в меня. Легко, плавно, как будто мы делали это тысячи раз. И, наверное, делали. В других жизнях. В других телах. Я чувствую его — всего, до кончиков пальцев, до каждой клеточки. Как он заполняет меня, как двигается — медленно, глубоко, как будто ему тоже важно растянуть это мгновение. Его дыхание смешивается с моим. Его руки сжимают мои бёдра, приподнимая их, чтобы войти глубже. Я вскрикиваю — от неожиданности, от удовольствия. Его губы находят мою шею, снова целуют, и я чувствую, как он ускоряется. Всё внутри меня сжимается, натягивается, готовясь взорваться. — Ты навсегда моя, — шепчет он. ****** Я просыпаюсь от того, что не могу дышать. Сердце колотится где-то в горле, простыни сбиты в комок, тело горит — не от болезни, от другого. Я сажусь на диване, обхватываю колени руками. За окном ещё темно. Часы показывают половину четвёртого утра. Опускаю взгляд на рубашку, в которой спала. — Я сошла с ума, — произношу я в темноту.